Вы вошли как Гость |
Группа "Гости"
Главная | Мой профиль | Выход

[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 212»
Форум » Размышления » Биографии, воспоминания » КО ДНЮ ПАМЯТИ А.С. ПУШКИНА
КО ДНЮ ПАМЯТИ А.С. ПУШКИНА
Валентина_КочероваДата: Среда, 06 Янв 2016, 14:33 | Сообщение # 1
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5556
Статус: Offline
Из Ленинградской Пушкинианы


Автопортрет. 1821 г.

Жизнь А.С. Пушкина во всем ее богатстве и многообразии всегда привлекала и будет привлекать к себе внимание миллионов почитателей гениального поэта. Семья Пушкина — его отец и мать, сестра и брат, жена и дети, близкие ему люди, составляют как бы частицу его самого, многое в их судьбах обусловлено его судьбой. Портреты родных поэта, его вещи, вещи его близких — документы эпохи, документы своеобразной семейной биографии Пушкиных.

Графические и живописные изображения членов семьи поэта помогают изучающим жизнь и творчество Пушкина глубже понять их, проникнуть в атмосферу его повседневной жизни. Портретное творчество самого Пушкина — рисунки на полях рукописей и на листах черновых тетрадей — дополняет наши представления о его близких и помогает раскрыть иногда сложные и противоречивые отношения поэта с родными. Портреты детей Пушкина, в том числе фотографические, удивляют фамильным сходством.

Изображения, созданные профессиональными и непрофессиональными художниками, являются одновременно и ценным источником для изучения искусства портрета XIX века.

С семьей поэта тесно связана судьба сохранившихся доныне личных и памятных вещей А. С. Пушкина. Многие предметы, окружавшие Александра Сергеевича при жизни, остались у его родных и близких. От них вещи Пушкина и предметы, связанные с памятью о нем, переходили к друзьям, знакомым и родственникам. Н.Н. Пушкина, с согласия которой некоторые вещи ее мужа передавались современникам, заботилась о судьбе их, понимая их ценность.

Портреты Сергея Львовича и Надежды Осиповны Пушкиных, Ольги Сергеевны Пушкиной-Павлищевой и Льва Сергеевича Пушкина, Натальи Николаевны Пушкиной-Ланской, Марии Александровны Пушкиной-Гартунг, Александра Александровича и Григория Александровича Пушкиных, Натальи Александровны Пушкиной-Дубельт-Меренберг, а также личные и памятные вещи Пушкина входят в число культурных сокровищ нашей страны и являются ценнейшим фондом в собрании Всесоюзного музея А. С. Пушкина в Ленинграде.

Изображений родителей Пушкина, Сергея Львовича и Надежды Осиповны, сохранилось сравнительно немного. В пору их молодости и зрелости уже выходили из моды тяжелые живописные портреты, уступая место альбомному рисунку и камерному акварельному портрету. Миниатюрная живопись продолжала занимать особое место в этом виде искусства.

СЕРГЕЙ ЛЬВОВИЧ ПУШКИН



Сергей Львович Пушкин родился 23 мая 1770 года в Москве, в семье полковника артиллерии Льва Александровича Пушкина и Ольги Васильевны Чичериной (второй жены полковника); он имел двух родных сестер: Анну, умершую в девичестве, Елизавету, вышедшую замуж за камергера Матвея Михайловича Сонцова, и брата Василия — поэта и острослова, с которым был особенно близок. От первого брака отца у него было еще три брата.

Далее читать по ссылке: http://bookitut.ru/Portret....Pushkin

НАДЕЖДА ОСИПОВНА ПУШКИНА



Надежда Осиповна Пушкина. Мать поэта, Надежда Осиповна, детство и юность провела частью в Петербурге, частью в Суйде (близ Гатчины), в доме своего деда, Абрама Петровича Ганнибала. Ее отец, Осип Абрамович Ганнибал, капитан морской артиллерии, человек пылкий и легкомысленный, женился при живой жене на другой женщине. Второй брак Осипа Абрамовича был расторгнут, и супруги не стали жить вместе. Мария Алексеевна Ганнибал посвятила себя воспитанию дочери Надежды.

Далее читать по ссылке: http://bookitut.ru/Portret....ushkina

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА ПУШКИНА-ПАВЛИЩЕВА



Со своей умной и рассудительной сестрой Ольгой Пушкин был особенно дружен в детстве и ранней юности. Ее воспоминания о брате относятся к поре их детства и содержат ценные сведения о жизни Пушкина в это время. В 1819 году в незаконченном стихотворении поэт обращается к сестре:

Позволь душе моей открыться пред тобою.
И в дружбе сладостной отраду почерпнуть.
Скучая жизнию, томимый суетою,
Я жажду близ тебя, друг нежный, отдохнуть…
Ты помнишь, милая, — зарею наших лет,
Младенцы, мы любить умели…
Как быстро, быстро улетели…


Далее читать по ссылке: http://bookitut.ru/Portret....ishheva

ЛЕВ СЕРГЕЕВИЧ ПУШКИН



Любимым сыном в семье Пушкиных был самый младший из детей — Лев Сергеевич. Он также писал стихи (по мнению друзей, очень неплохие), но не считал серьезными свои поэтические занятия. Сам Пушкин и его друзья не раз говорили об уме, талантах и прекрасной душе Льва Пушкина.

П. А. Вяземский считал, что его литературный вкус был верен и строг. По словам декабриста Николая Ивановича Лорера, Лев Сергеевич — приятнейший собеседник «с отличным сердцем и высокого благородства. В душе — поэт, а в жизни — циник страшный. Много написал он хороших стихотворений, но из скромности ничего не печатал, не дерзая стоять на лестнице поэтов ниже своего брата».

Эту же мысль высказывает и двоюродный брат Антона Антоновича Дельвига — А. И. Дельвиг: Лев Сергеевич «был очень остроумен, писал хорошие стихи, и, не будь он братом такой знаменитости, конечно, его стихи обратили бы в то время на себя общее внимание». Все же одно стихотворение под названием «Петр Великий» Лев Сергеевич опубликовал в июльском номере «Отечественных записок» за 1842 год. Эти стихи своей восторженностью, энергичностью и гражданской направленностью очень нравились В.Г. Белинскому.

http://bookitut.ru/Portret....Pushkin

НАТАЛЬЯ НИКОЛАЕВНА ПУШКИНА



Свою жену Пушкин любил беззаветно, восхищался ее красотой, находил в ней множество прекрасных качеств. «Гляделась ли ты в зеркало, — писал ей поэт через два с половиной года после свадьбы, — и уверилась ли ты, что с твоим лицом ничего сравнить нельзя на свете, а душу твою люблю я еще более твоего лица». «Я должен был на тебе жениться, потому что всю жизнь был бы без тебя несчастлив», — писал он жене в другом письме. Поэт был уверен, что Наталья Николаевна исполнит «долг доброй матери», как исполняет она «долг честной и доброй жены».

Далее читать по ссылке: http://bookitut.ru/Portret....ushkina

МАРИЯ АЛЕКСАНДРОВНА ПУШКИНА-ГАРТУНГ



Старшая дочь Пушкина была названа Марией в честь своей прабабки — Марии Алексеевны Ганнибал. Через две недели после рождения дочери Марии Пушкин шутливо писал княгине В. Ф. Вяземской: «Представьте себе, что жена моя имела неловкость разрешиться маленькой литографией с моей особы. Я в отчаяньи, несмотря на все мое самомнение».

В раннем детстве Маша доставляла много хлопот родителям. Отправив на лето в 1834 году жену с двухлетней дочерью и годовалым сыном в Москву (а затем в калужское имение), к матери Натальи Николаевны и ее сестрам, поэт не переставал беспокоиться о семье. «…Что Машка? — пишет он в Москву, в дом Гончаровых, — чай, куда рада, что может вволю воевать». В одном из последующих писем он просит теток «Машку не баловать, т. е. не слушаться ее слез и крику, а то мне не будет от нее покоя…», «Целую Машку и заочно смеюсь ее затеям», — пишет он тогда же в другом письме.

Ольга Сергеевна Павлищева считала своего брата «нежным отцом» и, конечно, не ошибалась в своем мнении.

Далее читать по ссылке: http://bookitut.ru/Portret....Gartung

АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ ПУШКИН



Особенно любим был в семье Пушкина старший сын — Александр. Судьба «рыжего Сашки» беспокоила поэта, — вспоминая о трех царях, в царствование которых он жил, о своих трудных с ними отношениях, он писал жене в апреле 1834 года: «Посмотрим, как-то наш Сашка будет ладить с порфирородным своим тезкой; с моим тезкой я не ладил. Не дай бог ему идти по моим следам, писать стихи да ссориться с царями! В стихах он отца не перещеголяет, а плетью обуха не перешибет…»

Письма родителей Пушкина к Ольге Сергеевне, относящиеся к середине 1830-х годов, пестрят похвалами «детям Александра», красоте мальчика и упоминаниями о том, что «Сашка большой любимец папы».

Александр Пушкин, так же как и его родные сестры и брат, сначала воспитывался дома под наблюдением гувернеров — в дом приглашались хорошие учителя, дававшие первые основы знаний детям (Наталья Николаевна после смерти Пушкина постоянно жаловалась на нехватку средств в связи с необходимостью платить за обучение детей).

Далее читать по ссылке: http://bookitut.ru/Portret....Pushkin

ГРИГОРИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ ПУШКИН



Возвратившись 15 мая 1835 года в Петербург из Михайловского, Пушкин узнает буквально с порога о том, что у него накануне родился сын. «Имею счастье поздравить Вас со внуком Григорьем, — писал поэт через день своей теше, Н. И. Гончаровой. — … Наталья Николаевна родила его благополучно, но мучилась долее обыкновенного — и теперь не совсем в хорошем положении — хотя, слава богу, опасности нет никакой…»

Наталья Ивановна не замедлила прислать новорожденному подарок, за что Пушкин ее сердечно благодарил, сообщая одновременно, что все они живут на даче на Черной речке. «А отселе думаем ехать в деревню, и даже на несколько лет: того требуют обстоятельства», — добавлял он.

Далее читать по ссылке: http://bookitut.ru/Portret....Pushkin

НАТАЛЬЯ АЛЕКСАНДРОВНА ПУШКИНА



Необычной была судьба младшей дочери Пушкина. Наталья Александровна не помнила своего отца: она была восьмимесячным ребенком, когда он умер. Наташа Пушкина в большей степени, чем другие дети, унаследовала характер поэта и внешне разительно походила на него, хотя была похожа и на Наталью Николаевну.

Она родилась 23 мая 1836 года в Петербурге, на даче на Каменном острове, где жила семья Пушкина в то лето… «Наталья Николаевна благополучно родила дочь Наталью за несколько часов до моего приезда, — писал Пушкин П. В. Нащокину 27 мая, — …на другой день я ее поздравил и отдал вместо червонца твое ожерелье, от которого она в восхищении. Дай бог не сглазить, все идет хорошо…»

Далее читать по ссылке: http://bookitut.ru/Portret....ushkina
Прикрепления: 1774114.jpg(20Kb) · 6154767.jpg(17Kb) · 1559878.jpg(15Kb) · 8733980.jpg(18Kb) · 9306725.jpg(17Kb) · 2584508.jpg(18Kb) · 6480590.jpg(15Kb) · 4396652.jpg(16Kb) · 3773365.jpg(18Kb) · 9784367.jpg(30Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Четверг, 07 Янв 2016, 13:17 | Сообщение # 2
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5556
Статус: Offline
ИСТОРИЯ МЛАДШЕЙ ДОЧЕРИ А.С. ПУШКИНА.



Дочь великого русского поэта не стала принцессой, но прожила жизнь, которой хватило бы на сюжет романа. После ее смерти не осталось ни креста, ни плиты. Будто и не было ни слез, ни жизни, ни любви...

Бесенок Таша

Так называли в семье младшую дочь Пушкина — Наталью Александровну. Когда случилась трагедия на Черной речке, Наташе было всего 8 месяцев.

После несчастья Наталья Гончарова сразу же увезла детей из Петербурга в свое родовое имение в Калужской губернии. Там и росла Наташа, окруженная любовью и заботой родных. Из четверых детей она была самой непоседливой и озорной. Впрочем, девочка отличалась хорошими манерами, прекрасным знанием русского и французского и уже в 13 лет поражала окружающих красотой, которую запечатлел известный русский художник И. Макаров.



Когда ее мать, Наталья Николаевна Гончарова, решилась вновь выйти замуж, Таше было уже 8 лет. Избранником Гончаровой стал командир лейб-гвардии Конного полка генерал-адъютант
Петр Петрович Ланской.



В день бракосочетания произошел курьез. Юный граф Николай Орлов из желания увидеть свадебное торжество своего командира забрался на колокольню церкви, в которой проходило венчание. Но, хотя и пробрался он туда тихо, обнаружил себя очень громко: задел большой колокол. Раздался удар, и Орлов от испуга и растерянности не знал, как остановить звон. Когда дело объяснилось, он, страшно сконфуженный, извинился перед новобрачными.


Граф Николай Алексеевич Орлов (1827-1885) Худ. В.И. Гау, 1846 год

Время шло, Таша росла. Николай Орлов все больше времени проводил в семье Ланских, особенно летом на даче в Стрельне. Постепенно дружеские чувства сменились обоюдной пылкой влюбленностью. Когда Таше исполнилось 16, а Николаю 24, влюбленный без памяти юноша сделал попытку посвататься. Но отец Николая, глава Третьего отделения граф А.Ф. Орлов (преемник Бенкендорфа), был категорически против этого брака.

«Правда состояла в том, что лучезарная красавица Натали была для него всего лишь «дочерью какого-то сочинителя, убитого на дуэли», — писала Александра Ланская-Арапова, сестра Натальи Александровны. Пользуясь своим положением, вельможа-отец под благовидным предлогом отослал сына из России.

Из огня, да в полымя

Наташа скрывала от посторонних глаз печаль. Младшая дочь поэта была горда и своенравна, характером — вся в отца. Ошеломительно скоро после растоптанного жара первой любви она выбрала себе в кавалеры игрока и повесу Михаила Дубельта.


Худ. П.Ф. Соколов, 1834 год

Это был сын начальника штаба корпуса жандармов генерала Дубельта, подчиненного... отца Николая Орлова. Удивительное сходство с молодым Пушкиным и одновременно светящуюся красоту, доставшуюся от матери, подмечали в Наташе многие ее современники.

«Красота ее меня поразила. В жизнь мою не видел я женщины более красивой. Высокого роста, чрезвычайно стройная, с великолепными плечами и замечательною белизною лица, она сияла каким-то ослепительным блеском. Несмотря на мало правильные черты лица, напоминавшего африканский тип лица ее отца, она могла называться совершенной красавицей, и, если прибавить к этому ум и любезность, то можно легко представить, как она была окружена на балах и как за ней увивалась вся щегольская молодежь, а старички не спускали с нее глаз»,— писал сын известного романиста М.Н. Загоскина.

Подполковник Дубельт был в этой «свите» и мгновенно потерял голову. С отчаянья, в отместку Орловым, без особой любви — а, впрочем, кто теперь знает? — Наташа приняла предложение руки и сердца Михаила Леонтьевича Дубельта. По свидетельству современников, Дубельт-младший славился невоздержанным нравом и пристрастием к картежной игре. Но ни мать, ни горячо любивший Ташу отчим не смогли отговорить ее от этого союза. Они оттягивали согласие на брак почти год. С присущей ей резкостью и напором Натали-младшая укоряла мать, что та нарочно противится ее счастью... И тем сломила сопротивление родных.

6 января 1853 года, накануне свадьбы, Наталья Николаевна Гончарова обреченно написала графу Петру Вяземскому: «Быстро перешла бесенок Таша из детства в зрелый возраст, но делать нечего — судьбу не обойдешь. Вот уже год борюсь с ней, наконец покорилась воле Божьей и нетерпению Дубельта».

Между помолвленными не раз возникали недоразумения, заканчивавшиеся ссорами и размолвками. Но Дубельт, человек выдающегося ума и обладавший к тому же даром красноречия, клялся Таше в безумной любви. А зрелость возраста жениха (он на 13 лет был старше невесты) внушала надежду, что Михаил станет для нее опытным наставником. Увы, чаяния эти не оправдались, хотя внешне все складывалось блестяще. В феврале 1853 года состоялась свадьба.

Под покровом темной вуали

Как при жизни опальному поэту Пушкину общение с шефом корпуса жандармов Леонтием Дубельтом приносило огорчения и неприятности, так и его дочери построить семейное счастье с сыном Дубельта не удалось. Михаил, заядлый картежник и мот, быстро проиграл в карты все приданое жены — 28 тысяч рублей, с Наталией был груб, бешено ревновал, скандалил и бил ее. И все чаще Ее Превосходительство госпожа Дубельт выходила из дома в темной густой вуали и закрытом платье с длинными рукавами. Даже летом. Под покровами она скрывала синяки. На ее теле на всю жизнь остались следы шпор. В пьяной, бешеной ярости Дубельт тогда топтал жену ногами и кричал: «Вот для меня цена твоей красоты!»

Наталья родила троих детей, содержала один из лучших домов в столице и блистала на балах и раутах. Но слухи о семейных бесчинствах генерала Дубельта дошли до ушей императора Александра II, и 16 июля 1862 года Михаил Леонтьевич был внезапно отчислен из полка, отстранен от должности и отправлен в бессрочный отпуск.
В том же году, после 9 лет совместной жизни, Наталья Александровна с двумя старшими детьми приехала к тетушке, родной сестре своей матери. Та жила с мужем, австрийским бароном Фризенгофом, в словацком селении Бродзяны. В это время у Фризенгофов гостила и ее мать, Наталья Николаевна. Туда же не замедлил явиться и Дубельт. Он заявил, что затевает бракоразводный процесс. Нынешнее положение Натали было безвыходным, будущность казалась беспросветной.

Неисповедимы пути любви

Оставив детей на попечение матери и родственников, Наталья Александровна скрылась от Дубельта, уехав из Словакии. Молодая женщина производила настоящий фурор в любой стране, где бы ни появлялась, но молчало ее сердце. Несколько лет прошли в бесконечных скитаниях: Швейцария, Италия, Австрия, Франция. Не было постоянного пристанища, дома, положение Натальи Александровны было на тот момент неопределенным и безрадостным. Наконец она осела в Германии.



...Когда это случилось, и как они встретились впервые? Десять лет назад принц Николай Вильгельм Нассауский, приехав в Россию на коронацию Александра II как представитель прусского королевского двора, увидел на балу двадцатилетнюю дочь Пушкина. Они не могли тогда оторвать друг от друга глаз и протанцевали всю ночь напролет. И присутствие Дубельта, законного супруга, не остановило их. Даже разразившийся потом скандал не заставил Наталью пожалеть о головокружительном вальсе.

И вот спустя годы они встретились вновь. Николай Вильгельм попросил руки Натальи Александровны. Принц хотел жениться на разведенной женщине с тремя детьми! Не знатного рода, иностранке... 1 июля 1867 года в Лондоне они обвенчались. Ради своей любви принц отказался от прав на престол. Муж выхлопотал для супруги титул графини Меренберг — по названию крепости, являющейся родовым владением принцев Нассау, — и они поселились в Висбадене.

Документы о разводе Наталья Александровна Дубельт получила только в 1868 году, будучи уже морганатической женой принца Нассауского. Новый брак Натали был долгим и счастливым. Принц Николай Вильгельм, добродушный немец, обожал свою жену. Она родила ему сына и двух дочерей.
Принцессой она, конечно, не стала — брак был неравным и не давал ей прав на вступление в семейство герцогов Нассау. Но родственники мужа тепло приняли ее (хотя и не сразу), и Наталья Александровна в своих новых владениях чувствовала себя легко и комфортно. Дворец, где они жили с принцем, ее стараниями был превращен в музей. Натали окружала атмосфера любви и почитания.



Говоря о Натальи Александровне, все современники отмечали, что она унаследовала нрав отца — страстный, вспыльчивый и гордый. За словом в карман не лезла. И сейчас еще в Висбадене ходят легенды о ее острословии. В их дом были вхожи литераторы и музыканты, в галерее собрана богатая коллекция редких картин, садовые цветы знали прикосновение ее рук. Она много читала почти на всех европейских языках, путешествовала, была отличной наездницей — это уже в породу Гончаровых.

Тургенева - на дуэль!

В истории литературы графиня Меренберг осталась как хранительница писем А.С. Пушкина к Гончаровой. Когда Наталья Александровна решилась опубликовать их, она обратилась за помощью к Тургеневу. Не от острой материальной нужды — ее уже не было тогда.
Лучшего посредника, чем Иван Сергеевич, трудно было найти. Писатель почел для себя за честь заняться изданием пушкинского наследия.

«Это один из почетнейших фактов моей литературной карьеры, — говорил Тургенев. — В этих письмах так и бьет струей светлый и мужественный ум Пушкина, поражает прямота и верность его взглядов, меткость и невольная красивость выражения. Писанные со всей откровенностью семейных отношений, без поправок, оговорок и утаек, они тем яснее передают нам нравственный облик поэта». Иван Сергеевич искренне и сердечно благодарил графиню Меренберг за поступок, на «который она, конечно, решилась не без некоторого колебания», и выразил надежду, что «ту же благодарность почувствует и окажет ей общественное мнение».

Но, когда в первых номерах «Вестника Европы» за 1878 год появились эти письма, на дочь поэта обрушилась вовсе не лавина признательности, а кипящая лава негодования. Даже родные братья Натали, Александр Александрович и Григорий Александрович Пушкины, не были на стороне сестры и собирались вызвать Тургенева на дуэль за оскорбление чести семьи! Не будем забывать, что в XIX веке шкала моральных ценностей была совсем иной. Это сейчас мы не можем себе представить истории литературы без пушкинских писем, а тогда предание гласности интимной жизни поэта почли поступком вопиющим!

С оригиналами этих писем Наталья Александровна рассталась только в 1882 году, передав их на хранение в Румянцевский музей. Да и то не со всеми. Письма Пушкина к Натали Гончаровой, написанные им еще до их венчания, так и остались у нее. Потом по наследству перешли к ее дочери, графине Софии Торби (морганатической супруге Великого князя Михаила Романова). Когда зять Натальи Александровны продал бесценные письма Дягилеву, она пришла в негодование, но что-либо предпринимать было уже поздно... В 1882 году письма Пушкина к Натали Гончаровой наконец-то попали в Румянцевский музей после долгих и мучительных переговоров.

Недоступность части пушкинских архивов, принадлежащих потомкам со стороны его младшей дочери, объясняется еще и тем, что ее внуки, правнуки и праправнуки породнились не только с родом Романовых, но и с английской правящей династией Виндзор.
Прапраправнучка Александра Сергеевича, герцогиня Вестминстерская Натали, — крестная мать принца Чарльза, сына царствующей королевы Елизаветы II.

История романа



В 2004 году вышла в свет книга Натальи Пушкиной-Меренберг «Вера Петровна. Петербургский роман». Откуда он появился и какова его история, рассказывает графиня Клотильда фон Ринтелен, передавшая рукопись своей прабабушки издательству: «В 40-е годы XX века мой отец, граф Георг фон Меренберг, получил из Аргентины пакет от своей тетки Ады, урожденной графини фон Меренберг. Мы так надеялись получить от богатой тетки из Южной Америки что-то ценное — и вот тебе на! В пакете оказались лишь листы старой бумаги, исписанные готическим шрифтом. Читать это никому не пришло в голову. „Наследство“, такое незначительное, как мы тогда полагали, было кинуто за шкаф... В 1991 году я приехала в Петербург, стала изучать русский язык. И вот летом 2002 года случайно (а может, это была судьба?) мне в руки попался тот пакет с рукописью. Чем больше я вчитывалась, тем больше узнавала в героине Вере Наталью Александровну Пушкину, после замужества графиню фон Меренберг, свою прабабушку. Она описала свою жизнь, вновь пережив на страницах мучительную историю первой любви и драму своего первого брака».


Клотильда фон Ринтелен, урождённая графиня фон Меренберг

Стоит ли говорить, что эта рукопись, как и вышедшая впоследствии книга, стали настоящей сенсацией не только для пушкинистов.

Наталья Александровна Пушкина-Дубельт, графиня фон Меренберг, прожила долгую и яркую жизнь. Детей своих она учила говорить по-русски. И интерес к русским корням сохранился и у ее потомков.
Сиятельная графиня до конца своих дней отличалась ясностью ума, большим хладнокровием и непреклонностью нрава. Она не смогла простить Российскому юбилейному комитету по празднованию 100-летия Александра Пушкина того, что комитет сей не счел нужным пригласить ее на открытие памятника поэту в Москве. Не смогла простить пренебрежения общества и не отдала Румянцевскому музею на хранение 11 писем своего отца, оставив их у себя.
Узнав, что по законам княжества Нассау она не сможет после смерти покоиться рядом с телом любимого мужа, пожертвовавшего ради нее всем, графиня Меренберг велела развеять свой прах над его могилой в родовом склепе. Этот пункт своевольного завещания графини был исполнен ее родными 10 марта 1913 года. Ни креста, ни венка, ни плиты после младшей дочери Пушкина не осталось. Остались лишь портреты и память.

В ее апартаментах во дворце-музее в Висбадене всегда живые цветы. Есть во дворце и комната, где висит на стене в золоченой раме портрет ее отца, Александра Сергеевича Пушкина. Напротив — по злой иронии судьбы — портрет другого родственника семьи, императора Николая I. Они смотрят друг на друга — два непримиримых современника, гений и его венценосный гонитель. И вспоминаются слова поэта: «Водились Пушкины с царями...»



Вот ведь судьба! Внучка Александра Сергеевича Пушкина София (дочь Натальи Александровны и Николая Вильгельма Нассауского) выбрала в мужья внука Николая I, то есть внука того самого человека, который намеренно и публично унижал ее деда. Того, кто тайно любил жену Пушкина Натали Гончарову. Того, кто, пожалуй, единственный во всей России радовался смерти великого русского поэта...

http://interviewmg.ru/2651/
Прикрепления: 0705645.jpg(13Kb) · 0666498.jpg(13Kb) · 6386815.jpg(15Kb) · 3703246.jpg(12Kb) · 5292919.jpg(17Kb) · 0612858.jpg(34Kb) · 5625899.jpg(22Kb) · 5972741.jpg(18Kb) · 3086918.jpg(25Kb) · 6916593.jpg(23Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Четверг, 07 Янв 2016, 13:21 | Сообщение # 3
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5556
Статус: Offline
Наталья Александровна Пушкина-Меренберг
Вера Петровна. Петербургский роман (Роман дочери Пушкина, написанный ею самой)


Предисловие

Во второй половине сороковых годов, еще до денежной реформы в Германии, мой отец граф Георг фон Меренберг получил из Аргентины пакет от своей тетки Ады де Элия, урожденной графини фон Меренберг, после ее кончины.

Вы можете себе представить ужасное разочарование при получении этого наследства. После Второй мировой войны, живя в одной квартире с соседями, мы надеялись получить от богатой тетки из Южной Америки что-то ценное — и вот тебе на! В пакете была рукопись — листы старой бумаги, исписанные готическим шрифтом. Читать это никому не пришло в голову. И это «наследство», такое незначительное, как мы тогда полагали, было закинуто в шкаф.
После смерти моего отца в 1965 году и после моего замужества этот пакет переехал со мной на новую квартиру. Но и там не обратил на себя внимание. Потом пакет переехал вместе с нами в наш собственный дом и снова оказался в шкафу.

В 1991 году я впервые приехала в Россию, в Петербург, и там стала изучать русский язык. И вот летом 2002 года случайно (а может, это была судьба?) я снова взяла этот пакет в руки, спокойно и внимательно рассмотрела. Я установила, что в пакете лежали набросок романа и его набело переписанная рукопись, выполненная мелкими готическими буквами. Между кусками немецкого текста попадались пассажи, написанные по-французски и по-русски латинскими буквами, так что было ясно — автор привык писать кириллицей.

В школе я училась писать и читать готический текст, и вот, вначале с большим трудом, я стала читать и диктовать этот роман. И чем больше я вчитывалась, тем больше узнавала в героине Вере автобиографические черты Натальи Александровны Пушкиной, после замужества графини фон Меренберг, моей прабабушки, в ее матери и хозяйке дома — Наталью Николаевну Пушкину и в хозяине дома — генерала Ланского, мужа вдовы Пушкина.

Генеалогия и история семьи:

Александр Сергеевич Пушкин, женатый на Наталье Николаевне Гончаровой, родился в 1799 г. и погиб вследствие злосчастной дуэли в 1837 году.
У них было четверо детей: Александр Александрович, Мария Александровна, Григорий Александрович и Наталья Александровна, которой к моменту трагической смерти отца исполнилось восемь месяцев и шесть дней.

Говорят, что поведением и характером она была похожа на отца. Юной девушкой она полюбила молодого графа Орлова (граф Островский в романе), но его родители не дали согласия на брак. Тогда против воли матери, из упрямства и отчаяния она вышла замуж за молодого Дубельта (Борис Беклешов в романе), позже ставшего генералом, сына шефа Тайной полиции, который при жизни Пушкина вел за ним строжайшее наблюдение (старший Беклешов в романе). Брак этот был несчастливым. Муж много пил, играл в карты и бил жену.
В хозяйке дома и матери можно узнать Наталью Николаевну, которая через семь с лишним лет после гибели А.С.Пушкина вышла замуж за Петра Петровича Ланского (Петр Модестович Громов в романе). П.П Ланской вскоре после женитьбы на Н.Н.Пушкиной был произведен в генералы. Он командовал лейб-гвардии конным полком в Стрельне, где находился дом, в котором жила семья. Там же находился и Свято-Сергиев монастырь, который существует и поныне (одна половина здания — монастырь, другая — школа милиции). Видимо, дом семьи был неподалеку от монастыря, так как в романе три молодые девушки отправляются туда пешком.

Замечание Владимира о том, что Веру с рождения знает царица, и поэтому, хотя она не представлена ко двору, она может посетить бал в Петергофе, также соответствует фактам: после гибели Пушкина царь оплатил его долги из личных средств, позаботился об образовании детей (сыновей в Пажеском корпусе) и назначил вдове ежегодную пенсию.
Старшая сестра Мария (в романе Ольга) буквально голодала во время русской революции. Она послужила прообразом Анны Карениной в одноименном романе Толстого.

На коронационном балу Александра II Наталья Александровна познакомилась с принцем Николаем фон Нассау. Они танцевали друг с другом всю ночь — какой скандал! Она последовала за Николаем в Висбаден, ее трое детей от первого брака остались в России с ее матерью. Только после того как царь, как глава церкви, разрешил развод, Н.А.Пушкина морганатически вышла замуж за принца Нассау. Наталья и ее трое детей получили имена графа и графинь фон Меренберг, их герб сохранял цвета династии Нассау. Их сын Георг, граф фон Меренберг, — мой дедушка.

Как психиатр и психотерапевт я полагаю, что Наталья Александровна описала свою жизнь, переработав в романе мучительную историю своего первого брака. Очевидно, влечение к перу она унаследовала от своего отца. А теперь читайте сами!

Графиня Клотильда фон Меренберг
Висбаден, сентябрь 2003 г.


Читать по ссылке: http://www.e-reading.mobi/bookrea....i).html
 
Валентина_КочероваДата: Пятница, 08 Янв 2016, 13:27 | Сообщение # 4
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5556
Статус: Offline
АЛЬБОМ Н. Н. ПУШКИНОЙ-ЛАНСКОЙ



Альбом Н. Н. Пушкиной-Ланской, о котором не раз уже упоминалось ранее, заполнен рисунками и акварелями художников-любителей, а также работами профессиональных художников; он является своего рода реликвией, представляющей большую историко-культурную ценность.

Страницы этого альбома донесли до нашего времени самые ранние портреты детей поэта, малоизвестные портреты его жены, портрет отца Пушкина в старости, изображения Александры Николаевны Гончаровой.

Среди портретов близких друзей поэта особенно интересны зарисовки обитательниц соседнего с Михайловским села Тригорского и портреты отца и сына Вяземских.

По внешнему виду альбом очень скромен; он небольшой по размеру, в темно-зеленом с золотым тиснением сафьяновом переплете. На обороте верхней крышки на белом, слегка пожелтевшем муаре наклейка английского магазина в Санкт-Петербурге; на желтоватых от времени, с золотым обрезом листах альбома водяной знак «1840».

Как уже отмечалось, Наталья Николаевна Пушкина уехала с семьей после смерти мужа в имение своего старшего брата Полотняный Завод и вернулась снова в Петербург лишь осенью 1838 года. Она просит «опекунство, учрежденное над детьми и имуществом А. С. Пушкина», ускорить выкуп у наследников села Михайловского. В одном из писем, адресованных опеке, она надеется на то, что наследники (т.е. отец Пушкина, брат и сестра) «согласятся доставить спокойный приют семейству их брата, дадут мне возможность водить моих сирот на могилу их отца, утверждать в юных сердцах их священную его память».

Летом 1841 года Н.Н. Пушкина с сестрой и детьми уезжает в Михайловское, наконец выкупленное опекой у наследников. П.А. Вяземский уже в середине июня 1841 года пишет из Царского Села Александру Ивановичу Тургеневу: «Пушкина также живет помещицею в знакомой тебе псковской деревне».

Петр Андреевич, судя по стихотворениям и письмам этих лет, полон тоскливых раздумий и скорби об умерших друзьях, о Пушкине. Особенно бережно и трогательно относится он к Наталье Николаевне, просит ее беречь себя в деревне, предлагает прислать в Михайловское книги, поручить ему снять для нее и детей зимнюю квартиру в Петербурге. В сентябре этого же года он сам посещает милый для него дом Пушкина в Псковском крае, гостит в Тригорском и в начале октября возвращается в Петербург, привезя знакомым приветы от Натальи Николаевны.

В стихотворении Вяземского этого года, озаглавленном «Наталии Николаевне Пушкиной», есть строки, на которые хотелось бы обратить особое внимание. Вот они:

...а вы, когда досуг.
Украдкой даст вам час, чтобы побыть с собою,
На эти белые и свежие листы.
Переносите вы свободною рукою.
Дневную исповедь, заметки и мечты.
Записывайте здесь живую повесть дня.
И все, что скажут вам, и то, чего не смеют.
Словами вымолвить, но взор договорит…


Мы не можем безусловно утверждать, что эта поэтическая просьба, поэтическое пожелание непосредственно связаны с альбомом, приобретенным в 1840-м — начале 1841 года в английском магазине в Петербурге; но с известным основанием все же можно предположить, что этот изящный альбом был подарен Н.Н. Пушкиной П.А. Вяземским ранней весной 1841 года, накануне ее отъезда в Михайловское.

Не все портреты, бывшие в альбоме, сохранились до нашего времени — часть их утрачена, некоторые были извлечены из альбома его владельцами по разным причинам. После смерти Натальи Николаевны эту ценную вещь унаследовала ее старшая дочь Мария Александровна. Она бережно хранила альбом матери почти до самой смерти, и лишь за год до конца жизни, во время переезда из Петрограда в Москву в 1918 году, он был у нее похищен. Судьба альбома была неизвестна вплоть до юбилейного 1937 года, когда он был предложен к приобретению Литературному музею в Москве совершенно случайным владельцем. В то время еще здравствовала внучка Пушкина — Анна Александровна Пушкина (1867–1949), дочь старшего сына поэта.



Она не раз видела альбом бабушки и знала по рассказам тетки, кто был изображен на той или иной странице. Благодаря Анне Александровне стала известна история этого альбома и были определены многие портреты, находящиеся в нем.

Изображения в альбоме по времени их написания делятся примерно на три группы. Первую половину альбома занимают любительские портретные зарисовки августа 1841 года, сделанные Натальей Ивановной Фризенгоф.

Акварельные портреты 1844 года совершенно другого характера — это профессиональные рисунки художника Томаса Райта. Третья группа портретов — рисунки Николая Павловича Ланского.



Н.И. Фризенгоф, жена чиновника австрийского посольства в Петербурге барона Густава-Виктора Фогель фон Фризенгофа, русская по происхождению, после продолжительного отсутствия приехала вместе с мужем в Россию в 1839 году. Ее приемные родители, Ксавье де Местр и Софья Ивановна (рожденная Загряжская), по родственным связям сблизили ее с семейством Пушкиных-Гончаровых. Особенно дружны были Наталья Ивановна и Густав Фризенгоф с Александрой Николаевной Гончаровой и Натальей Николаевной Пушкиной. Летом 1841 года «тетушка де Местр», ее приемная дочь с мужем, Наталья Николаевна с детьми и Александра Гончарова жили в доме Пушкиных в Михайловском.

В рисунках Н.И. Фризенгоф чувствуется подчас умение найти самое главное в своей натуре, передать основные черты характера. Некоторые ее наброски граничат со злой карикатурой, некоторые дышат теплотой и любовью; почти все они подписаны инициалами художницы: «N. F.» — и датированы по дням. Портреты Прасковьи Александровны Осиповой и ее дочерей в альбоме Н. Н. Пушкиной отражают характер отношений между двумя семьями в начале 1840-х годов.

Младшая дочь П.А. Осиповой от первого брака Евпраксия Николаевна Вревская (рожденная Вульф) 18 июня 1841 года пишет своему брату Алексею Николаевичу Вульфу: «Впрочем, последний раз оне сестре (Анне Николаевне Вульф. — Авт.) сказали, что оне не скучают и пользуются душевным спокойствием. Я их еще не видела и не очень-то жажду этого удовольствия. У них, говорят, воспоминание гораздо холоднее, чем у нас, о незабвенном. Светский шум заглушил, кажется, прошедшее, и они живут настоящим и будущим. Михайловское же им никакого воспоминания не дает и более может рассеить, чем напомнить о нем…»

Отношение Прасковьи Александровны и ее дочерей к Наталье Николаевне беспокоило друзей Пушкина. Александр Иванович Тургенев просил Вяземского послать Осиповой выписки из его письма о смерти Пушкина, в котором Петр Андреевич говорил об истинных причинах гибели Пушкина и защищал Наталью Николаевну от всеобщего осуждения.

Тот же Тургенев писал Вяземскому в мае 1837 года: «Она (Н. Н. Пушкина. — Авт.) собирается к Осиповой и та хочет принять ее, но в ней гнездится враждебное к ней чувство за Пушкина. Не худо ее вразумить прежде, нежели Пушкина приедет к ней…» Возможно, именно это обстоятельство и послужило причиной того, что Наталья Николаевна только в 1841 году в первый раз смогла увидеть могилу своего мужа.

Светские приличия требовали взаимных визитов, а скрытое недоброжелательство с обеих сторон могло проявляться в разных формах, в том числе и в портретных зарисовках.

Несмотря на шаржирование (в большей или меньшей степени), портреты тригорских соседок Пушкина представляют значительную ценность, так как известных изображений П.А. Осиповой и ее старшей дочери Анны Николаевны Вульф не существует вообще, а единственный известный нам портрет Марии Ивановны Осиповой (белый силуэт) подтверждает в значительной степени достоверность ее изображения в альбоме.


Анна Николаевна Вульф

http://schwarzze.livejournal.com/152338.html



Прасковья Александровна Осипова, как известно, была для своего времени достаточно образованной женщиной; она восхищалась поэтическим талантом Пушкина, понимала значение его гения для России, принимала самое горячее участие в его судьбе. В своих письмах поэту она называла его дорогим и горячо любимым Пушкиным, «сыном своего сердца», уверяла его в своей глубокой и искренней преданности. Пушкин, в свою очередь, неизменно отзывался о ней с большим уважением и теплотой.

«Прасковью Александровну я люблю душевно, — писал Пушкин из Малинников (тверское имение первого мужа П.А. Осиповой, принадлежавшее ее детям) А. А. Дельвигу в ноябре 1828 года, — жаль, что она хворает и все беспокоится». Ей он посвятил в 1824–1825 годах несколько прекрасных стихотворений: цикл «Подражания Корану», «П.А. Осиповой», «Цветы последние милей…».

Известный писатель Иван Леонтьевич Щеглов-Леонтьев, посетивший Тригорское в 1901 году, писал в очерке «О пушкинских уголках и тригорской библиотеке» о коллекции старинных календарей; на некоторых из них знаменательная надпись: «Прасковье Александровне Осиповой от Пушкина».

Двоюродная сестра детей П.А. Осиповой, известная Анна Петровна Керн, в своих воспоминаниях писала о ней: «Она только все читала и читала и училась. Она знала языки: французский порядочно и немецкий хорошо… Она была любящая, поэтическая, любознательная натура…» В своих письмах к П.В. Анненкову в 1859 году А.П. Керн (Маркова-Виноградская) отметила также очень важную сторону отношения своей тетки к Пушкину: «Я на днях видела брата Алексея Вульфа, который сообщил мне странную особенность предсмертного единственного распоряжения своей матери — Прасковьи Александровны Осиповой; она уничтожила всю переписку со своим семейством: после нее не нашли ни одной записочки ни одного из ее мужей, ни одного из детей!.. Нашли только все письма Александра Сергеевича Пушкина». Большая любовь П.А. Осиповой к Пушкину, как к человеку и как к поэту, была известна современникам.



В альбоме два портрета П.А. Осиповой — это рисунки Н.И. Фризенгоф августа 1841 года; портреты почти без элементов карикатурности, — такой, или почти такой, знал Пушкин эту маленькую пылкую, добрую женщину. В связи с портретами Прасковьи Александровны необходимо вспомнить описание ее внешности, данное А.П. Керн для П.В. Анненкова:

«Она, кажется, никогда не была хороша, — рост ниже среднего гораздо, впрочем в размерах; стан выточенный, кругленький, очень приятный, лицо продолговатое, довольно умное… нос прекрасной формы, волосы каштановые, мягкие, тонкие, шелковистые; глаза добрые, карие, но не блестящие, рот ее только не нравился никому, он был не очень велик и не неприятен особенно, но нижняя губа так выдавалась, что это ее портило. Я полагаю, что она была бы просто маленькая красавица, если бы не этот рот».

В 1841 году полной, болезненной Прасковье Александровне было уже 60 лет. Н.И. Фризенгоф на своем первом рисунке представила ее сидящей в широком мягком кресле, в чепце, платье с рюшами, с табакеркой в руках. Из-под платья видна голова собачки, лежащей на подставке для ног. Во всем облике владелицы Тригорского чувствуется скованность и напряженность; художница подчеркнула недостатки ее лица и фигуры, заострив внимание на выпяченной нижней губе и преувеличенно округлых линиях тела.

На втором рисунке (в профиль) П. А. Осипова также запечатлена во весь рост; ее облик вполне соответствует описанию, данному Анной Керн. Она зарисована, по всей вероятности, во время визита в Михайловское; сидя на стуле и сжимая в руках зонтик, Прасковья Александровна любезно улыбается, ее чепец и визитное платье вполне соответствуют возрасту. Под портретом ироническая надпись (на французском языке): Тригорское сравнивается с Веной и Ревелем по расположению под 47-м градусом широты.



Портрет Анны Николаевны Вульф, автором которого является также Фризенгоф, — злая и жестокая карикатура на девушку, так глубоко и искренне любившую Пушкина. Язвительная подпись под портретом: «Anqe de Triqorsky» (Тригорский ангел) — говорит о насмешливом и недоброжелательном отношении к ней со стороны окружения Натальи Николаевны. О любви Анны Николаевны к Пушкину, об искренности этой любви говорят, например, такие строки из ее письма к нему:

«Вы не заслуживаете любви, мне надо свести с вами много счетов, но горе, которое я испытываю от того, что не увижу вас больше, заставляет меня все забыть…

Никогда в жизни никто не заставит меня испытывать такие волнения и ощущения, какие я чувствовала возле вас…»
(Из Петербурга 16 сентября 1826 года).

Поэт, ценя ее дружбу, несколько насмешливо воспринимал ее чувства; в июле 1825 года он писал ей из Михайловского в Ригу:

«Итак, вы уже в Риге? одерживаете ли победы? скоро ли выйдете замуж? застали ли уланов? Сообщите мне обо всем этом подробнейшим образом, так как вы знаете, что, несмотря на мои злые шутки, я близко принимаю к сердцу все, что вас касается. — Я хотел побранить вас, да не хватает духу сделать это на таком почтительном расстоянии. Что же до нравоучений и советов, то вы их получите… Носите короткие платья, потому что у вас хорошенькие ножки, и не взбивайте волосы на височках, хотя бы это и было модно, так как у вас, к несчастью, круглое лицо».

Анна Николаевна была чрезвычайно напугана внезапным отъездом Пушкина в сопровождении фельдъегеря из Михайловского. В письме из Петербурга в Москву 11 сентября 1826 года она писала: «Ах, если бы я могла спасти вас ценою собственной жизни, с какой радостью я бы пожертвовала ею и, вместо всякой награды, я попросила бы у неба лишь возможность увидеть вас на мгновение, прежде чем умереть… я не в силах думать ни о чем, кроме опасности, которой вы подвергаетесь, и пренебрегаю всякими другими соображениями… какое счастье, если все кончится хорошо, в противном случае не знаю, что со мною станется…»

Ровесница Пушкина, Анна Николаевна Вульф в 1841 году была немолодой девушкой, не нашедшей себе места в жизни. «Скучающая, томящаяся, вечно чем-то недовольная, преследуемая всюду скукой бездействия, порывающаяся из Тригорского в Петербург, из Петербурга в Тригорское», Анна Николаевна постоянно жалуется своей сестре, Евпраксии Николаевне Вревской, на что-нибудь: «то на скуку во Пскове, в Тригорском, в Петербурге, то на скупость матери, то на дурную погоду…»

Еще в 1834 году в письме своей дочери из Михайловского Сергей Львович писал: «Аннет целует тебя и очень тебя любит, но она ненавидит Тригорское и это часто делает ее весьма рассеянной. Чтобы ее похитили вооруженной силой… мне думается, она бы не хотела, однако добрая свадьба не была бы для нее лишней».

Описание ее внешности современниками вполне соответствует портрету в альбоме. «Аннет Вульф толста, толста, — пишет О.С. Павлищева мужу в феврале 1836 года, — это какое-то благословенье божье: фигура ее состоит из трех шаровидностей — сначала голова, сливающаяся с шеей, потом идут плечи с грудью, затем зад с животом. Но по-прежнему хохотушка и остроумна и доброе дитя». В 1841 году та же Павлищева сообщает мужу: «Аннет Вульф толста, как Корсаков,— и всегда весела, словно зяблик; вчера мы обедали вместе у моей невестки (Н.Н. Пушкиной. — Авт.), которая хороша, как никогда».

Именно такой, очень полной женщиной, в платье с необъятно широкой юбкой и платком в руке, нарисовала ее Наталья Ивановна 9 августа 1841 года (в тот же день был сделан и портрет П.А. Осиповой, сидящей в кресле). Анна Николаевна сидит на сундуке или широкой скамье и, отвернувшись, смотрит вдаль, ее лицо и шея бесформенны, а фигура напоминает шар.

Портрет Евпраксии Николаевны Вревской, бывшей Зизи Вульф, во многом подобен портрету своей старшей сестры — та же поза, тот же поворот головы, даже такого же фасона платье и такой же длины шарф (рисунок сделан Н. И. Фризенгоф 14 августа).



Евпраксии Николаевне всего 31 год; судя по другим портретам, например по портрету работы А.О. Богаева того же времени, она была очень миловидной женщиной, хотя и несколько полной. На рисунке Фризенгоф Евпраксия Вревская изображена в виде маленькой, очень толстой женщины с расплывшимися чертами лица, со странной наколкой на голове. Ее фигура и поза смешны, художница вложила ей в руки цветок, на руках нарисовала нелепые браслеты, за вырезом платья — ключ. Этими атрибутами Наталья Ивановна, очевидно, хотела подчеркнуть и высмеять, с одной стороны, сентиментальность и уверенность в своей привлекательности Евпраксии Николаевны, а с другой стороны — ее практичность.

Е.Н. Вревская в это время жила в имении своего мужа Голубове, в 18 верстах от Тригорского. Часто навещая свою мать и сестер, она, безусловно, встречалась летом 1841 года и с обитателями Михайловского.

О сердечной дружбе Пушкина и Вульф-Вревской писалось в специальных работах о Пушкине. Юная Евпраксия вносила много оживления в общество молодых людей, собиравшихся в Тригорском. Как известно, во время ссылки поэта в Михайловское она варила жженку для Пушкина, поэта Н.М. Языкова и своего брата Алексея Вульфа, приезжавшего на летние каникулы из Дерпта. В доме-музее Осиповых-Вульф в Тригорском можно и сейчас увидеть серебряный ковшичек с длинной ручкой, которым Е.Н. Вульф разливала жженку.

Александр Сергеевич подарил Евпраксии Вульф экземпляры издания «Евгения Онегина»— главу III, главы IV–V и главы VI–VII; на обложках двух книжек рукою Пушкина было написано: «Евпраксии Николаевне Вульф от Автора», на одной (главы IV–V, изд. 1828 года) — «Евпраксии Николаевне Вульф. А. Пушкин. Твоя от твоих. 22 февраля 1828 г.».

После ее выхода замуж за барона Б.А. Вревского Пушкин тепло поздравил ее мать с этим знаменательным событием. «Желаю м-ль Евпраксии всего доступного на земле счастья, которого столь достойно такое благородное и нежное существо», — писал он 29 июня 1831 года из Царского Села.

В 1836 году Пушкин гостил у Вревской в Голубове, помогал ей в заботах по имению. «Поклон Вам… от Евпраксии Николаевны, — писал он оттуда Николаю Михайловичу Языкову, — некогда полувоздушной девы, ныне дебелой жены, в пятый раз уже брюхатой, и у которой я в гостях».



На предполагаемом портрете Марии Ивановны Осиповой, дочери П.А. Осиповой от второго брака (1820–1895), мы видим стройную высокую молодую девушку с характерным профилем, изображенную в движении, почти без всяких элементов карикатурности; чувствуется, что эта добрая, веселая, энергичная девушка была в жизни именно такой, какой Н.И. Фризенгоф изобразила ее на альбомном листе; от всего ее облика веет свое образной прелестью.

Пушкин знал Марию Ивановну девочкой-подростком. В письме падчерице Осиповой — Александре Ивановне Беклешевой из Тригорского в Псков (сентябрь 1835 года) он так описывает свою встречу с ней: «Я пишу к Вам, а наискось от меня сидите Вы сами в образе Марии Ивановны. Вы не поверите, как она напоминает прежнее время. И путешествия в Опочку и прочая…»

В 1841–1842 годах по отношению к Марии Ивановне возникло своеобразное соревнование между отцом и сыном Пушкиными: в нее был влюблен овдовевший Сергей Львович и его сын Лев Сергеевич также питал к ней самые нежные чувства. По наблюдениям О.С. Павлищевой в Петербурге, чувство ее отца к М.И. Осиповой было самым серьезным. Льва Сергеевича Машенька Осипова искренне любила, хотела стать его женой, но свадьба не состоялась по разным причинам. Замуж она так и не вышла.
Прикрепления: 8629926.jpg(20Kb) · 1538683.jpg(13Kb) · 2223849.jpg(22Kb) · 7534934.jpg(15Kb) · 2554119.jpg(24Kb) · 1955935.jpg(18Kb) · 2103019.jpg(18Kb) · 4654331.jpg(20Kb) · 2205854.jpg(21Kb) · 0553513.jpg(15Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Пятница, 08 Янв 2016, 14:12 | Сообщение # 5
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5556
Статус: Offline
К лучшим портретам из серии зарисовок Н.И. Фризенгоф в альбоме относится портрет Александры Николаевны Гончаровой (11 августа 1841 года). Свояченицы Пушкина, Александра и Екатерина Гончаровы, жили с семьей Пушкина в Петербурге с 1834 года; с этого времени они стали членами семьи поэта, непосредственными участницами трагических событий последнего периода его жизни.

После выхода замуж за барона Жоржа Дантеса-Геккерна и отъезда с ним за границу Екатерины Николаевны Александра Николаевна постоянно жила вместе с женой и детьми поэта. Только в 1852 году, выйдя замуж за овдовевшего (после смерти в 1850 году Натальи Ивановны) Густава Фризенгофа, она с мужем уехала в Словакию (Австро-Венгрию), в его имение Бродяны.

На предполагаемом портрете Гончаровой несомненны черты сходства с ее известным акварельным портретом из собрания Всесоюзного музея А.С. Пушкина и ее большим портретом неизвестного художника (масло на холсте) из Бродянского замка. Александра Николаевна чертами лица была очень похожа на свою сестру; это сходство особенно заметно при сравнении портрета Александры Николаевны работы В. Гау этого времени, также находящегося в Бродянах, с известными портретами Н. Н. Пушкиной. На портрете в альбоме Натальи Николаевны А.Н. Гончарова несомненно несколько идеализирована.


Акварель В.Гау

Большая симпатия со стороны Фризенгоф сказалась на интерпретации образа «Азиньки» Гончаровой. Художница старалась изобразить своего друга как можно привлекательнее. Портрет делался, очевидно, специально, — Александра Николаевна позирует, сидя у стола.



Второй портрет Александры Гончаровой в альбоме — профильный, это акварель работы Т. Райта 1844 года. Так же, как и ее сестра, она изображена в сиреневом платье с широким белым воротником; несомненно сходство этого портрета с более ранним рисунком Н. И. Фризенгоф.

Своего мужа Наталья Ивановна рисовала дважды: 10 и 17 августа. Оба портрета барона Густава Фогеля фон Фризенгофа в альбоме Н.Н. Пушкиной очень похожи: барон сидит в углу одного и того же дивана с высокой спинкой в позе отдыхающего человека, на голове низкая шапочка; на первом портрете он в халате, на втором в сюртуке. Г.Фризенгоф, как уже отмечалось, приехал с женой в Петербурге 1839 году в качестве чиновника австрийского посольства. Он, по всей вероятности, не встречался с Пушкиным, но хорошо был осведомлен о причинах его дуэли с Дантесом и об обстоятельствах смерти поэта.

Благодаря связям своей жены с ее родственниками в России Густав Фризенгоф знал о наиболее важных событиях, происходящих на ее родине. В его письме брату Адольфу в Вену (от 7 марта 1837 года) содержится довольно правдивый рассказ об основных событиях последних месяцев жизни Пушкина и о его гибели. Источником этих сведений была тетка Н.Н. Пушкиной и сестра Софьи Ивановны Загряжской-де Местр — Екатерина Ивановна Загряжская.


Акварель А.П. Брюллова, начало 1830-х гг.

После женитьбы Г.Фризенгофа на Александре Николаевне Гончаровой он оказался связанным родственными отношениями с семьей Пушкина; Наталья Николаевна и дети поэта приезжали в Бродяны, подолгу гостили там.

Поздней осенью 1841 года обитатели дома в Михайловском уехали в Петербург; страницы альбома два года не пополнялись новыми рисунками, и лишь в 1844 году портреты друзей семьи Пушкина вновь появляются в альбоме, — авторы их Т.Райт и Н.П. Ланской. Два портрета работы Томаса Райта — П. А. Вяземского и С. Н. Карамзиной — были в 1899 году изъяты из альбома А. А. Пушкиным и переданы им на юбилейную пушкинскую выставку в Москве (там они и выставлялись как его собственность). В настоящее время оба эти портрета не находятся в альбоме. Портрет П.А. Вяземского несколько необычен: Петр Андреевич с сигарой в руке сидит в кресле; художник в позе и особой сосредоточенности в выражении лица нашел что-то очень характерное для зрелого Вяземского.



Т.Райт в том же году написал акварелью и портрет двадцатичетырехлетнего сына Вяземского — Павла Петровича (этот портрет сохранился в альбоме Н.Н. Пушкиной). В будущем ученый, автор воспоминаний о Пушкине, собиратель памятных вещей, связанных с пребыванием известных литераторов в родовом имении Вяземских — Остафьеве, Павел Вяземский лично знал Пушкина. Он через всю жизнь пронес преклонение перед его необыкновенным талантом.

В альбоме Павла Вяземского Пушкин написал шутливые стихи:

Душа моя, Павел…
Держись моих правил…
Люби то-то, то-то.
Не делай того-то.
Кажись, это ясно.
Прощай, мой прекрасный.


Софья Николаевна Карамзина, дочь историографа, всего тремя годами моложе Пушкина, принадлежала к кругу близких знакомых поэта, его жены и ее сестер. В салоне Карамзиных встречались почти все участники драмы, приведшей к гибели Пушкина на дуэли. На альбомном портрете 1844 года Софья Николаевна — зрелая женщина, она изображена в профиль, в бледно-сиреневом платье со шнуровкой.

В марте 1844 года Наталья Николаевна Пушкина вышла замуж за только что назначенного командующим лейб-гвардии конным полком генерал-майора Петра Петровича Ланского. Его племянник Н.П. Ланской зарисовал своего дядю в 1844 году именно в мундире генерал-майора (в этот чин П.П. Ланской был произведен в 1843 году); по художественным достоинствам этот карандашный портрет отвечает всем требованиям профессионального мастерства. В 1849 году Ланской был назначен генерал-адъютантом, и на втором портрете он изображен уже в адъютантском мундире, курящим трубку с длинным чубуком. Возможно, что рисунок 1849–1850 годов делал Ксавье де Местр, до глубокой старости владевший искусством создавать удачные портреты.

Кроме портретов, атрибутированных с помощью Анны Александровны Пушкиной, а также определенных сравнением с другими, уже известными портретами некоторых современников поэта, в альбоме Н.Н. Пушкиной находятся изображения ряда лиц, убедительно определить которые пока не удалось.

Среди рисунков Н.И. Фризенгоф августа 1841 года есть портрет мужчины средних лет, одетого довольно парадно, в сюртуке, спокойно сидящего в кресле; возможно, это портрет мужа Е.Н. Вревской (Вульф) — Бориса Александровича Вревского. Хороший портрет пожилой женщины, сидящей на диване с вязанием в руках, может быть изображением Софьи Ивановны де Местр, приехавшей тогда в Михайловское вместе с Н. И. Фризенгоф и ее мужем.

Такие же предположения могут быть высказаны и по поводу других рисунков этого периода.

Несколько акварельных портретов Т. Райта 1843–1844 годов в альбоме представляют также пока неизвестных лиц. Среди них может быть портрет одного из братьев Карамзиных или кого-либо из других знакомых Пушкина.


Н.Н. Пушкина. Рис. Н.И. Фризенгоф. 1841


Дети А.С. Пушкина. Рис. Н.И. Фризенгоф. 1841

http://bookitut.ru/Portret....ml#n_13
Прикрепления: 2036003.jpg(14Kb) · 6234425.jpg(14Kb) · 7758120.jpg(17Kb) · 1098435.jpg(15Kb) · 4378484.jpg(18Kb) · 6892605.jpg(23Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Суббота, 09 Янв 2016, 13:37 | Сообщение # 6
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5556
Статус: Offline
ЛИЧНЫЕ И ПАМЯТНЫЕ ВЕЩИ А.С. ПУШКИНА

Во Всесоюзном музее А. С. Пушкина находится и экспонируется подавляющее большинство сохранившихся до нашего времени личных и памятных вещей Александра Сергеевича Пушкина.

Некоторые из своих вещей Пушкин подарил друзьям, другие после его смерти остались в распоряжении семьи. Вещи поэта помогают понять отдельные моменты его биографии, глубже изучить его жизнь, коснуться тайн его творчества. Эмоциональное воздействие этих вещей на многочисленных посетителей пушкинских музеев и выставок чрезвычайно велико.

Личные и памятные вещи великого русского поэта из собрания Всесоюзного музея А. С. Пушкина представлены в Государственном музее Пушкина в Москве, в Пушкинском заповеднике в селе Михайловском Псковской области, в селе Болдине Горьковской области и в других пушкинских музеях страны.

В последней квартире А. С. Пушкина на Мойке, 12, сейчас представлена большая часть сохранившихся вещей поэта. Особенное впечатление оставляет письменный стол, на котором рядом с томами журнала «Современник» и копиями рукописей стоит бронзовая чернильница с фигурой арапчонка, лежат гусиное перо поэта, нож для разрезания бумаги, колокольчик для вызова слуг, визитная карточка. Здесь же в кабинете масляная лампа, на стене и на книжных полках висят портреты А. А. Дельвига, Е. А. Баратынского, В. А. Жуковского.

Внимание привлекает сабля в серебряных позолоченных ножнах, напоминавшая Александру Сергеевичу о путешествии на Кавказ в 1829 году. Неподалеку от стола стоят старинное «вольтеровское» кресло и низкая рабочая конторка, а возле полок с книгами — палка и трости Пушкина.

Семья поэта после его смерти очень недолго жила в квартире на Мойке, уже 16 февраля 1837 года Наталья Николаевна с детьми уехала в Полотняный Завод. Для устройства дел семьи 11 февраля 1837 года было учреждено опекунство над малолетними детьми и имуществом А.С. Пушкина. Возглавил опеку родственник Пушкиных граф Григорий Александрович Строганов, членами были друг поэта композитор Михаил Юрьевич Виельгорский, друг и учитель Пушкина поэт Василий Андреевич Жуковский, писатель и издатель Наркиз Иванович Тарасенко-Отрешков.

Среди других обязанностей они взяли на себя и заботу о сохранении библиотеки и вещей поэта. Все имущество было описано в присутствии двух свидетелей — Петра Андреевича Вяземского и коллежского асессора Павлина Ивановича Отрешкова. В одном из первых протоколов заседания опеки (от 25 февраля 1837 года) отмечалось, что «все движимое имущество, найденное в квартире покойного Пушкина, состоя из домашних весьма малоценных и повседневно в хозяйстве употребляемых вещей и платья, предоставлено употреблению первые его семейству, вторые розданы вдовою служителям». Н.Н. Пушкина, по всей вероятности, еще до своего отъезда из Петербурга раздала на память многие вещи своего мужа его друзьям по их просьбе.

Оставшуюся в квартире мебель, предметы убранства, книги (они были разобраны и описаны в кабинете Пушкина) по распоряжению опеки упаковали и положили на хранение в кладовую купца Подломаева в Гостином дворе. После того как в феврале 1841 года было выкуплено у сонаследников имение Пушкиных Михайловское, «естественной опекунше» детей, вдове поэта, было предложено взять некоторые предметы имущества, находившиеся на сохранении у опеки, «избавив тем сие от излишних расходов по сбережению их». Тогда же сданы были Наталье Николаевне «под расписку» книги из библиотеки Пушкина в двадцати четырех запечатанных ящиках. Отправкой вещей из квартиры поэта в Михайловское руководил Иван Бочаров (доверенное лицо Н.Н. Пушкиной).

Собирание пушкинских реликвий началось более ста лет назад, когда в библиотеку Александровского лицея в Петербурге стали поступать первые приношения. Лицеисты свято хранили память о выпускнике первого курса Александре Пушкине. В лицейскую библиотеку в юбилейном 1879 году, к 19 октября (дню открытия Лицея), от потомков, лицеистов 1-го выпуска, современников и родных Пушкина поступило много книг, картин, портретов, личных и памятных вещей Пушкина. В 1917 году собрание пушкинских материалов Александровского лицея было передано Пушкинскому дому.

В 1920-х и особенно в 1930-х годах, накануне столетия со дня гибели поэта, туда же от частных лиц, библиотек и различных организаций стали поступать пушкинские мемории, рукописи, предметы изобразительного искусства. Некоторые личные и памятные вещи Пушкина передавались непосредственно на Всесоюзную пушкинскую выставку 1937 года в Москве. В 1938 году материалы выставки были закреплены за организованным на ее базе Государственным музеем А.С. Пушкина, слившимся впоследствии с Всесоюзным музеем А.С. Пушкина в Ленинграде, В дни празднования стопятидесятилетия со дня рождения поэта продолжалось поступление вещей, принадлежавших Пушкину и его семье. В 1953 году Пушкинский дом передал Всесоюзному музею все имевшиеся в его собрании личные и памятные вещи поэта.

Как уже отмечалось, больше всего личных вещей Пушкина и его семьи, а также памятных вещей поэта представлено в экспозиции музея «Последняя квартира Пушкина», входящего в состав Всесоюзного музея А.С. Пушкина. Личные вещи поэта находятся также среди реликвий литературной экспозиции музея и в мемориальном музее-даче, принадлежавшей некогда вдове камердинера Китаева, где Пушкин прожил лето 1831 года вместе со своей юной женой (Царское Село). Некоторые особенно ценные вещи Пушкина хранятся в запасниках музея.

Работа по собиранию вещей поэта продолжается и в настоящее время. До сих пор не обнаружено местонахождение некоторых реликвий, хорошо известных по печатным и архивным источникам, а также по воспроизведениям в различных изданиях.

Так, бесследно пропал перстень-талисман Пушкина с восточной надписью на темно-красном камне, исчез сюртук поэта, бывший на нем в день дуэли, потерялся клетчатый халат (архалук). Неизвестно местонахождение дуэльных пистолетов Пушкина, исчезли серебряные туалетные принадлежности поэта (мелкие вещи, по воспоминаниям камердинера Пушкина, находившиеся в кабинете, были сложены в большую шкатулку, переданную затем Наталье Николаевне). Эти предметы находились вначале XX века у старшего сына Пушкина — Александра Александровича. Он владел и прижизненным портретом своего отца работы в настоящее время этот портрет А. С. Пушкина представлен в экспозиции Государственной Третьяковской галереи).


1828г.

Портрет этот, заказанный близким другом поэта Антоном Дельвигом, был куплен Пушкиным через П.А. Плетнева у Софьи Михайловны Дельвиг и с тех пор всегда висел в квартире, где жил поэт.


1832г.

Портрет Пушкина работы Кипренского и портрет Натальи Николаевны Пушкиной работы А.П. Брюллова, стоявший, по всей вероятности, в кабинете ее мужа, с полным основанием могут считаться личными вещами поэта. Предметом особого рассмотрения, не входящим в задачи данной книги, является личная библиотека поэта, хранящаяся ныне в Институте русской литературы АН СССР.

ПИСЬМЕННЫЙ СТОЛ ПУШКИНА



Письменный стол Пушкина, на котором при его жизни, как и теперь, лежали беловые и черновые рукописи, книги, тома журнала «Современник», издававшегося Пушкиным с 1836 года, останавливал на себе внимание многих посетителей поэта. Поэт Облачкин, побывавший у Александра Сергеевича незадолго до его смерти, писал о кабинете: «Посреди стоял огромный стол простого дерева, оставлявший с двух сторон место для прохода, заваленный бумагами, письменными принадлежностями и книгами, а сам поэт сидел в уголку в покойном кресле». Стол, за которым поэт редактировал журнал «Современник», заканчивал «Капитанскую дочку», работал над документами по истории Петра I, писал письма и стихи, очень прост. Он фанерован светлым красным деревом, верхняя доска крыта темной кожей; спереди и сзади на половину ширины стола имеются выдвижные доски, которые позволяют сильно увеличивать его размеры (вероятно, именно поэтому он показался Облачкину «огромным»); с боковых сторон стола выдвижные ящики.

На прикрепленной к столу медной дощечке выгравировано: «Письменный стол А. С. Пушкина. 1837». По преданию, он после смерти поэта был подарен Натальей Николаевной П.А. Вяземскому и вместе с другими личными вещами Пушкина многие годы хранился в подмосковном имении Вяземских и Шереметевых — Остафьеве. Здесь его видел писатель И.А. Белоусов, побывавший в Остафьеве незадолго до Великой Октябрьской социалистической революции; он посетил комнату — «Карамзинскую», — в которой последний владелец Остафьева С.Д. Шереметев, глубоко чтя память живших в этом имении русских поэтов и писателей, продолжал бережно хранить некогда принадлежавшие им вещи.

«По каменной лестнице, — пишет Белоусов, — мы поднялись во второй этаж, прошли темный коридор, свернули направо и очутились в светлой просторной комнате. С каким волнением я входил туда… у окна, выходящего в сад, стоит простой стол с врезанной в нем медной дощечкой с надписью. Это был стол Пушкина». Из Остафьева стол вместе с другими личными вещами поэта был передан Государственной библиотеке СССР имени В.И. Ленина в Москве, а в 1936 году он поступил в Пушкинский дом.

ЧЕРНИЛЬНИЦА С АРАПЧОНКОМ

далее читать по ссылке: http://bookitut.ru/Portret....chonkom
Прикрепления: 1084770.jpg(22Kb) · 9047937.jpg(18Kb) · 4627015.jpg(25Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Воскресенье, 10 Янв 2016, 12:23 | Сообщение # 7
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5556
Статус: Offline
Мария Ольшанская

Стихотворения в альбом, или Новости нашего пушкиноведения

Пролог

А началось все с письма нашего автора Андрея Рождественского, уж и не помню, по какому поводу.

«Мария! Меня не устает удивлять история со стихотворением Пушкина «Что в имени тебе моем?..», написанном к польке Собаньской.

Пушкин и Мицкевич вдвоем ухаживали, а она была наложницей какого-то шефа охранки. Мне кажется, Пушкина и это не останавливало — он ходил кругами у Крымского особняка Собаньской чуть ли не перед свадьбой с Натали. А может, я все это выдумал… Я даже выстроил версию, что у Собаньской была родная сестра (в первом замужестве Ганская), в девичестве они были Ржевускими, и бабка их находилась при Марии-Антуанетте.

Бальзак, ровесник Пушкина, переписывался с Ганской, а практически перед смертью женился на ней. А если вспомнить, как внучка Дантеса ненавидела своего деда, и историю Яна Потоцкого, автора «Рукописи, найденной в Сарагосе» про Альфонса, из которой Пушкин пробовал писать. Если добавить к этому польку Марию Валевскую, возлюбленную Наполеона, то возникает версия совпадения времени Золотого века русской литературы и величия польских женщин...»


Пока, как обычно, мы разложим по полочкам упоминаемые в письме Андрея имена, воспользовавшись ссылками в Интернете, а потом пойдем дальше, отметив, что Амалия Ризнич, Каролина Собаньская и Елизавета Воронцова — это три наиболее известные «одесситки» в жизни Пушкина.



Каролина Собаньская родилась в 1793 году в семидесяти верстах от Бердичева в поместье Погребищенский Ключ близ местечка Погребище, на реке Роси, принадлежавшем семье графов Ржевуских. Польская красавица всю жизнь была окружена гениями. Ей поклонялся Адам Мицкевич, а она сама в конце концов вышла замуж за французского писателя и поэта Жюля Лакруа. Каролина утверждала, что ее прабабка — королева Франции Мария Лещинская (1703–1768), супруга короля Людовика XV, одной из возлюбленных которого была маркиза де Помпадур, урожденная Жанна-Антуанетта Пуассон. Во времена событий, связанных с Пушкиным и Мицкевичем, Собаньская была невенчанной женой генерала И.О. Витта, начальника военных поселений на юге России.



Эвелина Ганская, урожденная графиня Ржевуская (1801–1882), польская помещица и русская подданная, жена Оноре де Бальзака, дочь Адама Станиславовича Ржевуского. Ее первый муж Венцеслав Ганский — предводитель дворянства на Волыни и кавалер многих орденов, владелец родового замка в селе Верховне, который за роскошь интерьеров называли «волынским Версалем». В пестром хороводе местных красавиц Пушкин сразу же выделил двух элегантных дочерей графа Ржевуского. Обе были замужем. Младшей, Эвелине, исполнилось семнадцать, и была она, по словам знавших ее тогда, «красивой, как ангел».

«Я уже писала о Каролине. Только по поводу другого стихотворения, — ответила я Андрею на письмо. — Тоже решила немножко по авторитетам пройтись. У меня была попытка потоптаться вообще по небожителям — оспорить дату и место создания одного из странных стихотворений Пушкина. Если бы Кирилл Ковальджи не написал об этом же стихотворении, я бы не заинтересовалась. А так сложилось, тем более я дважды была в Михайловском, и меня взволновали некоторые несоответствия времени и места. Вот версия Кирилла Ковальджи

Как счастлив я, когда могу покинуть
Докучный шум столицы и двора
И убежать в пустынные дубравы,
На берега сих молчаливых вод.

О, скоро ли она со дна речного
Подымется, как рыбка золотая?..

(«Это стихотворение написано Пушкиным в 1826 году при отъезде из Михайловского. Помечено: «23 Nov(embre). С(ело) Козаково» (на пути в Москву), и проставлены инициалы «E.W.»), а вот — моя».

http://vilavi.ru/raz/mm/mm.shtml

Отголоски старого спора

Земли перекалялась нагота,
и горизонт вкруг города был розов.
Повергнутое в страх Бюро прогнозов
осадков не сулило никогда.


Б.Ахмадулина, «Сказка о дожде», 1962

«Лишний раз повторю — это «авторское» стихотворение, а не заготовка к монологу героя будущей драмы. Иначе, почему Пушкин при всей своей рачительности не использовал впоследствии ни строки из этого текста для монолога Князя?», — писал Кирилл Владимирович о «загадочном стихотворении» Пушкина, анализируя всю «русалочью тему», и не только ее, предположив, что оно посвящено Амалии Ризнич, с оговоркой: «И все-таки не так все просто. Остается какая-то тайна».

http://www.lovelegends.ru/classics/pushkin5.php

Конечно, меня не могла не «зацепить» эта оставшаяся тайна, эта недосказанность и недоказанность. И я взялась продолжить расследование обстоятельств написания «таинственного стихотворения», но опираясь не на литературоведческую практику сравнения текстов, а на «Бюро прогнозов» и карты местности.

В отличие от описанной Беллой Ахмадулиной летней жары, в ноябре 1826 года в Псковской губернии по дорогам было не проехать даже по крайней надобности, и Пушкина, когда он возвращался в Москву, наемный кучер вывалил в грязь, в результате чего поэт подвернул ногу и на неделю задержался в Пскове.

В итоге у меня получилось, что что помета на стихотворении — «23 Nov С<ело> Козаково. EW» — крайне противоречива и даже, не исключено, сознательно искажена автором:

Каковы же выводы, сделанные мною при анализе пометы — «23 Nov[embre] С[ело] Козаково. EW»?

Кратко можно их сформулировать следующим образом:

1. Работа с картами Псковской области (губернии) исключает привязку пометы к Михайловскому 1826 года (23 ноября).
2. Аналогичные исследования маршрута Болдино-Москва в Нижегородской области (губернии) свидетельствуют в пользу даты написания стихотворения — 23 ноября 1830 года. Упоминание села Козаково выглядит в помете вполне возможным.
3. Строки стихотворения — 20-26 — содержательно связаны с воспоминаниями Пушкина об одесских событиях 1823 года из черновика письма*) к Каролине Собаньской от 2 февраля 1830 года (крестины).
4. Инициалы «EW» могут быть расшифрованы как Элленора Витт, учитывая, что стихотворение не предназначалось для печати, более того, поэт всячески, в том числе, не ставя года написания, маскировал его.
5. Косвенным доказательством того, что адресат его - Каролина Собаньская, служит единство настроения текстов «Как счастлив я, когда могу покинуть…» и «Заклинания», объединенных, к тому же, отсутствием полной даты (года).

(Помните? На это обратил внимание и К.Ковальджи: «Упомянутые инициалы «Е.W.»… ничего не проясняют… Дата проставлена над текстом и без года — обычно Пушкин так не поступал»)

Пушкин — К.А. Собаньской. 2 февраля 1830. Петербург. (Черновое)



Вы смеетесь над моим нетерпением, вам как будто доставляет удовольствие обманывать мои ожидания; итак я увижу вас только завтра — пусть так. Между тем я могу думать только о вас.

Хотя видеть и слышать вас составляет для меня счастье, я предпочитаю не говорить, а писать вам. В вас есть ирония, лукавство, которые раздражают и повергают в отчаяние. Ощущения становятся мучительными, а искренние слова в вашем присутствии превращаются в пустые шутки. Вы — демон, то есть тот, кто сомневается и отрицает, как говорится в Писании.
В последний раз вы говорили о прошлом жестоко. Вы сказали мне то, чему я старался не верить — в течение целых 7 лет. Зачем?

Счастье так мало создано для меня, что я не признал его, когда оно было передо мною. Не говорите же мне больше о нем, ради Христа. — В угрызениях совести, если бы я мог испытать их, — в угрызениях совести было бы какое-то наслаждение — а подобного рода сожаление вызывает в душе лишь яростные и богохульные мысли.

Дорогая Элленора, позвольте мне называть вас этим именем, напоминающим мне и жгучие чтения моих юных лет, и нежный призрак, прельщавший меня тогда, и ваше собственное существование, такое жестокое и бурное, такое отличное от того, каким оно должно было быть. — Дорогая Элленора, вы знаете, я испытал на себе все ваше могущество. Вам обязан я тем, что познал все, что есть самого судорожного и мучительного в любовном опьянении, и все, что есть в нем самого ошеломляющего. От всего этого у меня осталась лишь слабость выздоравливающего, одна привязанность, очень нежная, очень искренняя, — и немного робости, которую я не могу побороть.

Я прекрасно знаю, что вы подумаете, если когда-нибудь это прочтете — как он неловок — он стыдится прошлого — вот и все. Он заслуживает, чтобы я снова посмеялась над ним. Он полон самомнения, как его повелитель — сатана. Не правда ли?

Однако, взявшись за перо, я хотел о чем-то просить вас — уж не помню о чем — ах, да — о дружбе. Эта просьба очень банальная, очень… Это как если бы нищий попросил хлеба — но дело в том, что мне необходима ваша близость.

А вы, между тем, по-прежнему прекрасны, так же, как и в день переправы или же на крестинах (11 ноября 1823 года в Кафедральном Преображенском соборе Одессы, в день крещения сына Елизаветы Ксаверьевны Воронцовой Каролина опустила пальцы в купель, а затем, в шутку, коснулась ими лба поэта, словно обращая в свою веру.), когда ваши пальцы коснулись моего лба. Это прикосновение я чувствую до сих пор — прохладное, влажное. Оно обратило меня в католика. — Но вы увянете; эта красота когда-нибудь покатится вниз как лавина. Ваша душа некоторое время еще продержится среди стольких опавших прелестей — а затем исчезнет, и никогда, быть может, моя душа, ее боязливая рабыня, не встретит ее в беспредельной вечности.

Но что такое душа? У нее нет ни взора, ни мелодии — мелодия быть может…
(фр.)

(Печатается по изданию «Жизнь Пушкина». Том второй. Москва, Издательство «Правда». – 1988. – Стр. 275-276)

И еще фрагмент статьи Кирилла Ковальджи:

«Что-то было, какая-то тайна сокрыта за настойчивым возвращением Пушкина к теме загробной, скажем так, любви. Вспомните слова Русалки:

С той поры,
Как бросилась без памяти я в воду
Отчаянной и презренной девчонкой
И в глубине Днепра-реки очнулась
Русалкою холодной и могучей,
Прошло семь долгих лет…


«Русалка» пишется в 1832 году, как раз через семь лет после смерти Амалии…» Но у меня есть свой довод относительно семи лет.

«В последний раз вы говорили о прошлом жестоко. Вы сказали мне то, чему я старался не верить — в течение целых 7 лет» (из письма Пушкина в Каролине Собаньской от 2 февраля 1830 года).

И почему же фрагмент «Русалки» так сочетается по смыслу с содержанием письма? Или это — не вполне «бытовое письмо», а образчик литературы? «Трудно представить себе более совершенное по форме любовное письмо, помещенное в контекст, скажем, французского романа. Определенная стилизация здесь вовсе не исключена» (из примечаний ко второму тому «Жизнь Пушкина).

Все же последнее слово на данном этапе осталось за К.Ковальджи: «Вся трудность в том, что мы не видели автограф стихотворения: единственный ли? Отдельный листок или в тетради? Если в тетради, то в какой? Что рядом — до и после? Без этого наши суждения не Окончательны.

Я скажу только то, что могу (в меру своего осознанного дилетантизма). Боюсь, что «на пути в Москву» появились по моему легкомыслию. Я имел виду, что Пушкин ехал не в Михайловское, как можно подумать («Как счастлив я, когда…»), а возвращался в Москву. На самом деле — не прямо, а через Псков. Ехал по дороге Остров–Псков, и имелось в виду Казаково Палкинского района.

То, что Пушкин заезжал во Псков, не подлежит сомнению, он послал оттуда ряд писем 1 декабря и после. Опять же по легкомыслию я, видимо, поставил точки в инициалах EW. Если точек нигде нет, то их и не было. Но если это не инициалы, то что? И если имелся в виду Витт, почему W? К тому же Каролина была и оставалась Собаньской.

Село Козаково «было внесено»? Кем и почему? Стихотворение не завершено, это черновик, а черновик не нуждается в шифровке, пометки автора скорей — для памяти.

Не думаю, что первые четыре строчки «прикреплены» для сокрытия замысла. Просто он начал с того, что выразил свое настроение, оно таким и было. Другое дело, что Пушкин, возможно, их не оставил бы в окончательном варианте, они действительно не обязательны.
А в общем — ваши изыскания, уточнения и открытия, связанные со страстью к Каролине, чрезвычайно интересны сами по себе, даже если они не относятся к «загадочному стихотворению». Колумб искал Индию, а открыл Америку.

И еще вопрос*) к вам: я не нашел комментариев к строкам «Зову тебя не для того, / Чтоб укорять людей, чья злоба / Убила друга моего…»

Что бы это значило? Вроде речь об Амалии Ризнич, но при чем гибель друга? Если речь о Каролине, то почему она вызывается с «того света»? Если найдете подробности и объяснения, буду признателен. Хотя… бывало, Пушкин «хоронил» своих вполне здравствующих возлюбленных. Например, «Прощание», обращенное к Воронцовой: «Уж ты для своего поэта/ Могильным сумраком одета…» Каково?»

Попытка объяснения:

*) Мнения среди пушкинистов по поводу адресата «Заклинания» разделились. Например, П.Е. Щеголев в статье «Амалия Ризнич в поэзии А.С. Пушкина» с предположением, что «Заклинание» посвящено Ризнич, категорически не согласен. А Н.И. Михайлова в статье «Стихотворение А.С. Пушкина «Заклинание» (из наблюдений над текстом)» не отбрасывает такой возможности.

И если принять такую версию, то можно предположить следующее: Пушкин зовет возлюбленную (друга своего) не для того, чтобы в разговоре с ней укорять тех, кто ускорил ее смерть. Вспомним, что «в мае 1825 г., оставленная мужем без средств, измученная болезнью, Амалия Ризнич умерла в Италии. Супруг ее вскоре вторично женился» (из первого тома книги «Жизнь Пушкина», стр. 487)



… Зову тебя не для того,
Чтоб укорять людей, чья злоба
Убила друга моего,
Иль чтоб изведать тайны гроба,
Не для того, что иногда
Сомненьем мучусь… но тоскуя
Хочу сказать, что все люблю я,
Что все я твой: сюда, сюда!


«Что в имени тебе моем?»

(Загадка двух стихотворений А. Пушкина)

«Мария! Меня не устает удивлять история со стихотворением Пушкина «Что в имени тебе моем…», написанном к польке Собаньской» (Андрей Рождественский)

Что в имени тебе моем?
Оно умрет, как шум печальный
Волны, плеснувшей в берег дальний,
Как звук ночной в лесу глухом.

Оно на памятном листке
Оставит мертвый след, подобный
Узору надписи надгробной
На непонятном языке.

Что в нем? Забытое давно
В волненьях новых и мятежных,
Твоей душе не даст оно
Воспоминаний чистых, нежных.

Но в день печали, в тишине,
Произнеси его тоскуя;
Скажи: есть память обо мне,
Есть в мире сердце, где живу я…


«История со стихотворением» подробно освещена в двух основных статьях — это статья В. Базилевича «Автограф «Что в имени тебе моем?» 1934»

http://feb-web.ru/feb/litnas/texts/l16/lit-8762.htm

и статья Николая Прожогина «Что в имени тебе моем?..» (Не только о дате), опубликованная в журнале «Вопросы литературы» 2001, №6.

http://magazines.russ.ru/voplit/2001/6/pro.html

Н.Прожогин:

«В Рукописном отделе Пушкинского Дома — святая святых Института русской литературы Российской академии наук — листаю альбом в темно-зеленом кожаном переплете с золотым обрезом. В нем принадлежавшее Каролине Собаньской собрание автографов… Под порядковым номером «41» вклеен лист с самой ценной рукописью, предваряемой надписью по-французски: «Александр Пушкин» и «К. Собаньской, урожденной Гр-не Ржевуской». Это единственный дошедший до нас собственноручно написанный Пушкиным текст стихотворения «Что в имени тебе моем?..»

Рукопись не подписана, но датирована: «5 янв. 1830. С.Пб.». Дата подтверждена Собаньской на оборотной стороне листа: «Александр Пушкин, которого я просила написать свое имя на странице моего альбома. 5 января 1830 года в Петербурге». Казалось бы, повторенная дважды, она не оставляет места для сомнений, к какому году относится стихотворение.
Между тем как проставленная в автографе дата, так и последующее ее исправление Пушкиным не случайны. Поводом для датировки Пушкиным автографа новым стилем мог стать эпизод, относящийся еще ко времени его увлечения Каролиной Собаньской в Одессе.

Однажды там, при посещении ими костела, она, опустив руку в кропильницу и кокетливо коснувшись влажными пальцами лба Пушкина, «обратила его в католика». Этот эпизод упоминается им в тексте, считающемся черновиком письма к Собаньской».

Все бы так, но, по свидетельству современников, Каролина Собаньская была женщиной не только красивой, но и умной. И автограф «Что в имени тебе моем?..» был не единственным в ее коллекции.

В 2004-м году на аукцион был выставлен другой автограф — стихотворение «На холмах Грузии…», собственноручно вписанное Пушкиным в альбом графини Каролины Собаньской. На альбомном листке под стихотворными строчками рукой графини сделана по-французски приписка: «Импровизация Александра Пушкина в Петербурге в 1829 году».

Но и это еще не все. Долгое время считалось, что стихотворение «Что в имени тебе моем?..» посвящено Анне Олениной.


Портрет А. Олениной работы О.Кипренского

И не только оно, но и шедевр пушкинской лирики «Я вас любил…» А оба стихотворения, по словам внучки Олениной О.Н. Оом, были в том же 1829 году вписаны в альбом Анны, потерянный в 1917-м. Об этой истории можно прочитать подробно в статье известного пушкиноведа Т.Г. Цявловской «Дневник А.А. Олениной».

http://az.lib.ru/o/olenina_a_a/text_1958_tzyavlovskaya.shtml

А нам достаточно небольшого фрагмента статьи:

«Не известна вдохновительница одного из самых замечательных произведений пушкинской любовной лирики:

Я вас любил: любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем…


Пушкин утаил от нас, к кому обращено это стихотворение, как утаивал он имена всех женщин, которых он любил особенно глубоко. Но биограф не может проходить равнодушно мимо таких значительнейших памятников чувства, которое светится в стихотворении «Я вас любил…». Его всегда будет мучить эта загадка.

1829 год, которым Пушкин сам обозначил время создания стихотворения «Я вас любил…», казалось бы, дает в руки исследователя какую-то опору. Но и она ненадежна. Гипотеза Анненкова, что стихотворение обращено к Олениной, была поддержана рядом легковерных комментаторов и отвергнута одним комментатором, серьезно подошедшим к вопросу.
Вся психологическая основа стихотворения «Я вас любил…» противится тому, чтобы признать его написанным к Олениной. Слова стихотворения предполагают безграничную преданность женщине — до полнейшего отказа от собственного чувства. За стихотворением чувствуется какая-то протяженность, давность чувства, остужающее дыхание времени. Все эти данные и привели меня в свое время к предположению, что стихотворение обращено к той же женщине, к которой написаны и другое стихотворение того же года — «Что в имени тебе моем?..» и два письма 1830 года, дышащие уничтожающей, всепоглощающей, многолетней страстью, которую поэт пытается подавить.

Стихотворение «Что в имени тебе моем?..», как и письма 1830 года, написаны, как известно, Каролине Собаньской. Естествен вывод, что написанное в одном ключе с этими лирическими и эпистолярными произведениями и, вероятно, в одно время стихотворение «Я вас любил…» обращено к ней же. Но вот являются новые факты, противоречащие этой точке зрения.

Внучка Олениной рассказывает:

«Зная, как я интересовалась ее прошлым, бабушка оставила мне альбом, в котором, среди других автографов, Пушкин в 1829 году вписал стихи «Я вас любил, любовь еще, быть может…». Под текстом этого стихотворения он в 1833 году сделал приписку: «plusqueparfait — давно прошедшее». Завещая мне этот альбом, Анна Алексеевна выразила желание, чтобы этот автограф с позднейшей припиской не был предан гласности … желание Анны Алексеевны я исполнила, и автограф не сделался достоянием печати».

На обратной стороне листа находился другой автограф Пушкина «Что в имени тебе моем?»
Можно ли верить публикатору этих сообщений? Альбом не сохранился. Она пишет по памяти об альбоме, утраченном в 1917 году, пишет в 1935-м. Не изменила ли ей память?
Но сообщаемое Оом дополнительное сведение, что Пушкин сделал под текстом позднейшую приписку: «plusqueparfait ‹давно прошедшее›. 1833», заставляет нас с сугубой осторожностью высказывать наши возражения. В этой помете Пушкин отказывается от своего чувства, говорит, что оно давно прошло. Такие тщеславные и самовлюбленные женщины, как Оленина, никогда не согласятся признать охлаждения к ним чужого чувства. Оленина и не позволяла сообщать в печати эту помету. Лишь в 1935 году, спустя более ста лет после всех этих любовных перипетий, решилась О.Н. Оом эту надпись опубликовать.

Попробуем объяснить себе этот факт. Оом сообщает, что на обороте стихотворения «Я вас любил…» в альбоме Олениной Пушкин записал стихотворение «Что в имени тебе моем?..» Как мы видели, стихотворение это написано было для Собаньской. И вот, оказывается, Пушкин записывает это «чужое», не Олениной адресованное стихотворение, ей в альбом. Бывали ли подобные случаи у Пушкина? Да, бывали.

Не то же ли самое случилось и со стихотворением «Я вас любил…»? Не было ли и оно написано другой женщине и вписано в какую-то нежданную минуту в альбом Олениной? Например, когда Крылов побуждал Пушкина написать ей в альбом стихи. Оленина уже не вдохновляла его, и он взял стихи, написанные другой женщине.

Дата «1829», имевшаяся будто бы в альбоме Олениной под стихотворением «Я вас любил…», говорит скорее о времени создания стихотворения, чем о времени вписывания его в альбом. Иначе стояла бы точная дата, как это обычно делал Пушкин в альбомах. Поэтому, может быть, случилось это и позднее, т. е. в начале 1830 года. Именно так должно было быть со стихотворением «Что в имени тебе моем?..» Написанное, по свидетельству самого Пушкина, в 1829 году (очевидно, в декабре), оно было записано в альбом Собаньской 5 января 1830 года. Олениной же, естественно, еще позднее.

То же, вероятно, и со стихотворением «Я вас любил…» Последний срок — это, вероятно, февраль — начало марта. 4 марта Пушкин уехал из Петербурга. А через месяц он был помолвлен с Гончаровой».

Я вас любил: любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит;
Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,
То робостью, то ревностью томим;
Я вас любил так искренно, так нежно,
Как дай вам бог любимой быть другим.
Прикрепления: 0550299.jpg(19Kb) · 6537210.jpg(17Kb) · 8695835.jpg(9Kb) · 5917726.jpg(6Kb) · 9247058.jpg(13Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Воскресенье, 10 Янв 2016, 12:45 | Сообщение # 8
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5556
Статус: Offline
«Written in an Album»

Из статьи А.А. Ильина-Томича «Пушкин и стихотворение Байрона «Written in an Album»:

«Несомненную реминисценцию из «Written in an Album» находим в первой главе «Евгения Онегина» (строфа I): «… Под небом Африки моей, Вздыхать о сумрачной России, Где я страдал, где я любил, Где сердце я похоронил». Однако гораздо полнее стихотворение Байрона отразилось в пушкинском лирическом шедевре «Что в имени тебе моем?..»

Представляется, что пушкинское обращение к стихотворению Байрона было продиктовано назначением собственного произведения, посвященного Каролине Собаньской — предмету многолетней мучительной любви поэта. Поэтика взаимоотношений с этой женщиной была постоянно насыщена литературной игрой (см. письмо к ней от 2 февр. 1830 и к А.Н. Раевскому? от 15–22 октября 1823; называя ее в одном из писем Элленорой (по имени героини романа Б. Констана «Адольф»), поэт как бы делал отсылку к соответствующим страницам этого произведения, рисующим (естественно, без умысла Констана) поразительно точный портрет Собаньской. Точно так же, вписывая 5 января 1830 в ее альбом «Что в имени тебе моем?..», Пушкин делал литературный жест (несомненно, понятный адресату послания), суть которого заключалась в расширении смысла своего поэтического выступления включением обильной «чужой» речи, заставляющей вспомнить миссис Спенсер Смит, в чей альбом 14 сентября 1809 г. (дата была проставлена почти во всех изданиях) было вписано на Мальте стихотворение Байрона.

Источником сведений об его адресате являлось несомненно известное Пушкину письмо английского поэта к матери*), написанное на следующий день, 15 сентября. В письме Байрон описывает разнообразные приключения «этой необыкновенной женщины», которые «показалась бы вымыслом в романе»; в частности, говорит о ее знаменитом побеге из-под наполеоновского ареста, не забывая упомянуть замечательную красоту, авантюрный характер, невероятную эксцентричность и несчастливое замужество г-жи Смит. Все эти сведения вполне объясняют пушкинскую литературную ассоциацию, возникшую при мысли об альбоме Собаньской. Но полноту сходства придает сообщение Байрона о том, что г-жа Смит «вызвала месть Наполеона участием в каком-то заговоре». Теперь выяснено, что Собаньская была хорошо законспирированным агентом начальника южных военных поселений графа И.О. Витта, с которым состояла в многолетнем гражданском браке».

*) Мальта 15 сентября 1809 г.

Дорогая матушка! Несмотря на то, что у меня совершенно нет времени, поскольку я незамедлительно должен отплывать в Грецию, не могу не воспользоваться возможностью и не сообщить Вам, что я здоров, на Мальте пробыл непродолжительное время и нашел ее обитателей людьми гостеприимными и приятными.

Письмо препоручаю женщине поистине необыкновенной; Вы, несомненно, слышали о миссис Спенсер Смит; несколько лет назад маркиз де Сальво опубликовал историю о том, как он спасал ее. С тех пор она еще пережила кораблекрушение, и вообще вся жизнь ее с самого начала полна событий, столь исключительных, что в произведении романическом они показались бы просто невероятными.

Родилась она в Константинополе, отец ее, барон Герберт, служил там послом от Австрии, неудачно вышла замуж, однако никто и никогда не ставил под сомненье ее репутацию; соучастием в каком-то заговоре она вызвала страшную ярость Бонапарта, несколько раз рисковала жизнью, а ведь ей нет и двадцати пяти. Она находилась здесь по пути в Англию, где собирается присоединиться к мужу; из-за наступления французов ей пришлось покинуть Триест, куда она ездила навестить мать, и очень скоро она уже поднимется на борт военного корабля. Со времени своего приезда я общался разве только с ней, я нахожу ее чрезвычайно хорошенькой, очень образованной и очень необычной женщиной. Бонапарт по-прежнему так зол на нее, что, если б ее опять арестовали, жизнь ее была бы в опасности.

С того времени, как Вы получили мое последнее письмо и виделись с Мерреем и Робертсом, не произошло никаких событий. Заходили в порт Кальяри на Сардинии и в Джирдженти на Сицилии, завтра я отплываю в Патрас, откуда отправлюсь в Янину, где содержит свой двор Али-паша. Следовательно, вскорости быть мне среди мусульман.
Adieu и примите мои искренние уверенья.
Ваш Байрон

Из статьи В.В. Шаповала «Об одном байроническом мотиве у Пушкина»:

«Байронический эталон альбомного послания был высоко оценен в России: перевод Тютчева «В альбом друзьям (Из Байрона)» был опубликован в «Северной лире» на 1827 г.; дважды брался за эту байроновскую тему Лермонтов. Сравнение текстов Пушкина и Байрона позволяет обнаружить диалог, перекличку. Это, во-первых, сравнение автографа в альбоме с надгробной надписью. Во-вторых, это образ сердца, возникающий в размышлениях над альбомной страницей.

В данном случае смысл переклички в том, чтобы при всем сходстве образов адресатов подчеркнуть несходство ситуаций расставания. Думается, это различие (подчеркнутое демонстративным использованием образов Байрона) не могло ускользнуть от внимания адресатки.

«Поэтика постмодернизма исходит из предположения (вполне справедливого), что в литературе все уже сказано, все слова — чужие и поэт может только комбинировать и обыгрывать осколки хорошо знакомой читателю классики» (Гаспаров). И, как указывает далее автор, тексты такого рода представляют собой довольно сложный объект для анализа: цитатность размывает образ автора, маскируется его позиция.

В данном тексте Пушкин выказал себя искушенным постмодернистом. Умело играя на знаковых для адресата цитатах, он не только выстраивает из них новый текст, но и, отталкиваясь от байронического образца, предлагает новое осмысление личных взаимоотношений».

В альбом друзьям
(из Байрона)

Как медлит путника вниманье
На хладных камнях гробовых,
Так привлечет друзей моих
Руки знакомой начертанье!..

Чрез много, много лет оно
Напомнит им о прежнем друге:
«Его уж нету в вашем круге;
Но сердце здесь погребено!..»


Автограф неизвестен. Впервые напечатано в альманахе «Северная лира», 1827, стр.441. Датируется не позднее середины 1826 г., так как 1-м ноября этого года помечено цензурное разрешение «Северной лиры». Возможно, что стихотворение было вписано Тютчевым в альбом одного из его друзей во время пребывания в Москве в 1825 году. Перевод стихотворения Байрона «Lines Written in an Album at Malta» («Строки, написанные в альбом на Мальте»).
Изменение заглавия подчеркивает допущенное Тютчевым своеобразное переосмысление подлинника: у Байрона стихотворение обращено не к друзьям, а к женщине.

(Текст стихотворения и фрагмент примечания приведены по изданию Ф.И. Тютчев. Лирика. Том 2. Издательство «Наука». Москва-1966. Стр. 53, 340)

В альбом

Как одинокая гробница
Вниманье путника зовет,
Так эта бледная страница
Пусть милый взор твой привлечет.

И если после многих лет
Прочтешь ты, как мечтал поэт,
И вспомнишь, как тебя любил он,
То думай, что его уж нет,
Что сердце здесь похоронил он.


(Перевод М.Ю. Лермонтова. Приводится по изданию Джордж Гордон Байрон. Избранное. Москва. Издательство «Правда». 1985. Стр.39)

В заключение

М.П. Алексеев так закончил статью «Новый автограф стихотворения Пушкина «На холмах Грузии»:

«… насколько второстепенным является вопрос об имени реальной вдохновительницы того или иного пушкинского стихотворения. От того, что мы в некоторых случаях можем о нем догадаться, ничего не изменится в нашем отношении к самим стихотворениям, которые по-прежнему останутся для нас образцами лирического творчества непреходящего значения».

Кстати, «На холмах Грузии» относится все к тому же, 1829 году. Какая-то тайна в этих стихах — «Прощание», датированное «5 окт. 1830. Болд.». (Пушкин указал в списке 1829 год), «Заклинание» и «Для берегов отчизны дальной», датированные автором 1828 годом, но в автографах перебеленных текстов имеющие даты «17 окт.» и «27 ноября 1830. Болд.», «На холмах Грузии», «Что в имени тебе моем?..». Или же нет никакой тайны, и все это — явления литературы, не имеющие конкретных адресатов.


Петр Андреевич Вяземский и его сын Павел Петрович

«Сын В.Ф. Вяземской, П.П. Вяземский, в то время еще мальчик, находившийся с матерью в Остафьеве, когда туда приезжал Пушкин и помнивший поэта, а позднее имевший доступ к семейным бумагам, утверждает, что свидетельствам его о собственных стихах не всегда можно было верить и что он не всегда открывал свое сердце для любопытствующих», — пишет в статье М.П. Алексеев. А у меня есть смутное подозрение после множества прочитанных работ пушкинистов, в которых одни доводы опровергаются другими, не менее правдоподобными, что вообще разумно спорить только о датах написания того или иного текста. Нельзя же и впрямь основывать доказательства на автографах в альбомах, особенно если эти автографы появляются практически одновременно у нескольких обладательниц.

Мне кажется, что мужская поэзия этим и отличается от женской — женщины чаще пишут стихи, переживая конкретное чувство, а мужчины — абстрактную «мечту о прекрасной даме».

Странный сдвиг дат — от 1830 года — можно объяснить разве что тем, что Пушкин всерьез решил радикально изменить свою жизнь, начать с чистого листа (женитьбы). Поэтому все, что было в прошлом, должно было и остаться там, в прошлом, условно говоря, «в 1829-м». Это если все «загадочные стихотворения» имели реальных адресаток, которые то ли возникали в памяти, то ли просто являлись источником поэтического вдохновения.

http://www.marie-olshansky.ru/ct/pushkin.shtml

Прикрепления: 3133904.jpg(15Kb) · 3700602.jpg(35Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Понедельник, 11 Янв 2016, 14:47 | Сообщение # 9
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5556
Статус: Offline
К.Д. Бальмонт

О звуках сладких и молитвах

Только у вас мимолетные грезы
Старыми в душу глядятся друзьями.

А.Фет



Говоря о Солнце, ученый определяет место этого небесного светила в ряду других небесных тел и говорит о его физических и химических свойствах. Говоря о Солнце, я испытываю желание петь. Если же начну не петь, а говорить, мне всегда хочется сказать, рассказать что-нибудь совершенно личное. Может быть, ни для кого, кроме меня, не любопытное, не знаю, но непременно личное, связанное с чем-нибудь действительно пережитым, запомнившимся особенно, потому что это собственными чувствами было испытано.

Не помню уж в точности, сколько мне именно было лет, верно года четыре, когда моя мать прочла мне:

Зима... Крестьянин, торжествуя,
На дровнях обновляет путь...


Кажется, что в этих строках особенного? Но так они поразили ребенка своей красотой и тайным, не сознаваемым, но чувствуемым своим значением, что, сколько бы еще я ни жил, где бы ни встречал я снежную зиму, - в первый час и миг ее наступления неизменно, как каждый день неизменно утреннюю молитву, я вспомню эти строки Пушкина.

Что в них? Верная картина деревенской жизни? Напевность слов с волшебствующим внутренним переплеском созвучий, построенным на веющем звуке "в"? Или сказанный и несказанный, выраженный, как в каждом высоком создании искусства лишь полунамеком, призыв души к душе, всклик о торжестве обновления, радостная весть о возможности нового пути, ликующее самоутверждение чувства, основной закон которого в том, что оно вечное и не стареющее никогда?

Полстолетия пережитой жизни, жизни живой, а не мертвой или полумертвой, страны, сотни стран, события, подобные которым повторяются лишь раз в несколько тысячелетий, любовь, любви и неприязни, груды книг, целые книгохранилища, прочитанные с жадностью, длинная полоса других поэтов, родных по языку и родных в иноязычии волнующе-звучном, но вот, бродя в ночном отъединении по далекому от родных мест берегу Атлантического океана и видя среди быстрых белых облаков Луну, я не вспомню ни Шекспира, ни Шелли, но кто-то в моем уме прочтет с восхищением:

Сквозь волнистые туманы
Пробирается луна,
На печальные поляны
Льет печально свет она.


Счастье - любить в шестнадцать лет. Раньше, в четырнадцать. Раньше еще. Счастье - любить всегда. И позже, и много позже. Но может ли что сравниться с блаженством, полюбив в шестнадцать лет, узнать, что сказано о твоей любви в звездном разговоре меж небом и землей, сказаны алмазные верные слова:

И сердце вновь горит и любит оттого,
Что не любить оно не может.


Полюбив и поняв, что любишь, в тот же час родиться поэтом. О, не тем, что пишет стихи, не тем, что их читает друзьям, совсем не тем, что отдает их в печать и видит их напечатанными, но тем первоначальным, исконным, неприкосновенным, звездно отъединенным, о ком бессмертный волшебник сказал:

Блажен, кто про себя таил
Души высокие созданья...
Блажен, кто молча был поэт...


А когда первое раскаяние избороздит своим огненным лезвием юную душу, когда когтями железной кошки схватит оно тем вернее неопытное сердце, чем в нем больше чистоты и неосведомленности, так что черный туман, исходящий из этого сердца в часы томительные, похож на два демонские крыла, завладевающие всем временем и всем пространством, - кто, как не Пушкин, даст в руки юноше свое "Воспоминание", и поведет его не к омуту, не к сатанинской взметенности, полной преступного своеволия, а к строгому взгляду вовнутрь себя, к очистительной беседе с самим собой?

Воля, воля. Чистосердечное покаяние, мудро язвящая змея угрызений, сердце, исторгнутое из груди и прижженное горящим углем, - и душа опять чиста, обновленье всегда торжествует свой путь.

Не снова ли зима пришла и рассыпалась клоками? Не снова ли весна с своим тяжелым умиленьем и приманчивыми для пчел клоками? Не снова ли осень в вещем, праведном кругообороте, багрянец и чистое золото лесов, любимое время волшебника?

И с каждой осенью я расцветаю вновь.

Когда я захочу чисто звуковой поэзии, той напевности внутренних переплесков стиха, без которой не мыслю - для себя - поэтическое творчество, я раскрою Пушкина, и он споет мне о рокочущей грозности горных рек:

Вдали - кавказские громады:
К ним путь открыт. Пробилась брань
За их естественную грань,
Чрез их опасные преграды;
Брега Арагвы и Куры
Узрели русские шатры.


Когда мне захочется услышать влажный всплеск волн, я перечту в тысячный раз пушкинский "Обвал" или строки "Медного всадника":

Нева вздувалась и ревела,
Котлом клокоча и клубясь,
И вдруг, как зверь остервенясь,
На город кинулась. Пред нею
Все побежало, все вокруг
Вдруг опустело... Воды вдруг
Втекли в подземные подвалы...


Когда, разлученный с любимой, что за седьмою рекой, за десятой горой, я неотступно захочу почувствовать ее около себя, я не буду перечитывать ее милые строки, я не буду перечитывать ту или иную мою книгу стихов, с нею связанных навсегда, я раскрою Пушкина и, как молитву, прочту:

Нет, поминутно видеть вас,
Повсюду следовать за вами,
Улыбку уст, движенье глаз
Ловить влюбленными глазами...


Я прочту:

Чтоб только слышать ваши речи,
Вам слово молвить...


И моя желанная - со мною, я чувствую ее присутствие около себя и знаю, что невозвратимость прошлого и непереходимость огненной пропасти не суть препятствия.

Пушкин любил коня и все, что с ним связано. Не с конем ли в содружестве свершены богоподобным человеком все его наилучшие подвиги? И когда пред его покорительным взором возникла кобылица молодая, честь кавказского тавра, не он ли сказал:

Погоди, тебя заставлю
Я смириться подо мной:
В мерный круг твой бег направлю
Укороченной уздой.


В этих четырех строках - полный завет совершенного художественного делания. Сосредоточенная буря. Эти слова подходят к нашему первосоздателю совершенного стиха и совершенной прозы. Юноша, носивший звучное имя - Лермонтов, хорошо сказал о крови Пушкина, что она - праведная. Да, праведная, правильная, во всем верная, эта горячая русская кровь, понимавшая все и расцвеченная последними зорями его родного африканского Солнца.

29 мая 1924 г.

Впервые опубликовано: "Дни", 1924, "пушкинский" номер 8 июня.



К.Д. Бальмонт. Портрет работы В.Серова (1905)

Бальмонт, Константин Дмитриевич (1867 - 1942) - поэт-символист, переводчик, эссеист, один из виднейших представителей русской поэзии Серебряного века.

http://dugward.ru/library/balmont/balmont_o_zvukah_sladkih.html
Прикрепления: 8869597.jpg(18Kb) · 1577801.jpg(30Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Среда, 13 Янв 2016, 15:00 | Сообщение # 10
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5556
Статус: Offline
В.Я. Брюсов:

Почему должно изучать Пушкина?


рис. А.С. Пушкина

Последнее время замечается новое оживление в изучении Пушкина. Появился ряд очень интересных, частью весьма ценных работ о Пушкине, его биографии, его творчестве, его рукописях. Таково издание "Атенея", под заглавием "Неизданный Пушкин", где впервые опубликованы пушкинские рукописи, хранящиеся в Париже, в "Онегинском музее"; таково новое издание "Гавриилиады", тщательно проредактированное по всем известным спискам поэмы Томашевским; таковы материалы, собранные А.С. Поляковым "О смерти Пушкина"; таковы работы М. Гофмана - "Пропущенные строфы "Евгения Онегина", "Посмертные произведения Пушкина" и "Пушкин, вступительная глава науки о Пушкине"; таковы и еще несколько менее значительных книжек.

В наши дни никто более не сомневается, что Пушкин - величайший из наших поэтов, что его влияние на русскую литературу было и остается огромным, что поэтому историко-литературное изучение Пушкина необходимо и плодотворно. Но в новейших работах о Пушкине, не только перечисленных выше, но всех вообще, появлявшихся за последние два десятилетия, сказывается одно определенное направление: исследователи, отказываясь временно от обобщающих выводов, заняты преимущественно мелочами, деталями, огромное, подавляющее место отдавая изучению рукописей Пушкина. В печати постепенно воспроизводятся все черновики Пушкина, причем исследователи стараются прочесть буквально каждое слово, написанное Пушкиным, хотя бы и зачеркнутое им.

Читатель-неспециалист естественно может задать вопрос: да нужны ли все эти мелочи? Пусть они полезны, даже необходимы редакторам и издателям сочинений Пушкина для установления правильного текста его произведений или немногим пушкинистам, изучающим поэтическую и стихотворную технику поэта. Пусть для этих специалистов существуют и специальные издания в ограниченном числе экземпляров, точно воспроизводящие рукопись Пушкина, предпочтительнее всего - фотомеханически. Но стоит ли читателям более широкого круга, которых интересует поэзия, а не техника писательского дела и не вопрос "критики текста", вникать в те издания, вся сущность которых состоит в перепечатке пушкинских черновиков? - а таково, повторяем, большинство из новых работ по Пушкину.

Можно на эти вопросы отвечать общими словами, что Пушкин - великий поэт, что "каждая его строка драгоценна" и т.д. Но такой ответ вряд ли будет убедителен. Неужели тем же методом должно изучать всех вообще "великих" и даже просто значительных, выдающихся писателей, полностью воспроизводя в печати все их черновые рукописи, сравнивая все их сохранившиеся "варианты", в том числе зачеркнутые, уничтоженные самим автором? (И подобные попытки уже делаются, притом иногда именно по отношению к писателю определенно "средней величины".) Ведь для этого потребуются целые армии исследователей, а читатели окажутся перед целым океаном печатной бумаги, в котором потонут самые произведения писателей. Отброшенные редакцией варианты, разночтения и все подобное заслонят самый текст.

По счастью, дело обстоит не так страшно. Во-первых, лишь у немногих поэтов найдется такое количество черновых, как у Пушкина. Во-вторых, по нашему глубокому убеждению, не все черновые рукописи, вернее - рукописи не всех поэтов, заслуживают того, чтобы их изучать. Пушкин и среди великих поэтов составляет исключение.

Есть два метода творческой работы писателя. Некоторые сначала долго обдумывают свое будущее произведение, пишут его, так сказать "в голове", переделывая, поправляя мысленно, может быть, десятки раз каждое выражение; на бумаге они записывают только уже готовые строки, которые впоследствии, конечно, могут быть еще раз изменены. Так писал, например, Лермонтов.

Другие, и таких меньшинство, берутся за перо при первом проблеске поэтической мысли; они творят "на бумаге", отмечая, записывая каждый поворот, каждый изгиб своей творческой мысли, весь процесс создания запечатлевается у таких писателей в рукописи; рукопись отражает не только техническую работу над стилем, но и всю психологию поэта в моменты творчества. Так писал Пушкин.

Понятно после этого, какой огромный интерес - и не только для специалистов-пушкиноведов - представляют рукописи Пушкина; по ним мы знакомимся с работой гениального ума: читая их, мы как бы становимся причастии интимнейшим мыслям великого поэта. По рукописям Пушкина мы можем следить, как постепенно вырастали в нем те образы, которые поражают, пленяют нас в его произведениях, а попутно видим бесконечное богатство других образов и мыслей, которым не суждено было воплотиться в законченном поэтическом создании. Мы как бы присутствуем в лаборатории гения, который при нас совершает чудо превращения неясного контура в совершенную художественную картину, темного намека - в глубокую, блистающую мысль.

Вот почему мы думаем, что и читатель-неспециалист, "рядовой" читатель, должен не пренебрегать новыми работами о Пушкине. Мы решаемся рекомендовать читателям и "Неизданного Пушкина", и "Пропущенные строфы "Евгения Онегина", и "Посмертные стихотворения Пушкина". Вдумчивое чтение этих книг покажет, что значение их - больше, чем, может быть, думали сами их составители.

1922. Впервые опубликовано: "Московский понедельник", 1922, № 6, 24 июля.



Брюсов Валерий Яковлевич (1873 - 1924) - русский поэт, прозаик, драматург, переводчик, литературовед, литературный критик и историк. Один из основоположников русского символизма.

http://dugward.ru/library/brusov/brusov_pochemu_doljno.html
Прикрепления: 4841414.jpg(12Kb) · 0516849.jpg(18Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Суббота, 16 Янв 2016, 13:20 | Сообщение # 11
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5556
Статус: Offline
А.П. Керн

Возможно, портрет просто неудачен: Иван Тургенев после встречи с шестидесятичетырехлетней А.П.Керн в письме к Полине Виардо писал: "В молодости, должно быть, она была очень хороша собой", да и современники утверждали, что она была очень красива…

Воспоминания о Пушкине, Дельвиге и Глинке

То зеркало лишь хорошо, которое верно отражает.

При воспоминании прошедшего я часто и долго останавливаюсь на том времени, которое ознаменовалось поэтическою деятельностью Пушкина и отметилось в жизни общества страстью к чтению, литературным занятиям и, если не ошибаюсь, необыкновенною жаждою удовольствий. И тогда снова оживает передо мною доброе старое время, кипевшее избытком молодых сил. Я вижу веселый, беспечный кружок поэтов той эпохи, живший грезами о счастии и по возможности избегавший тягости труда. Из него выделяются в моем воспоминании с особенною ясностью: Пушкин, Дельвиг и Глинка.


А.С.Пушкин и А.Керн

Художественные создания Пушкина, развивая в обществе чувство к изящному, возбуждали желание умно и шумно повеселиться, а подчас и покутить. Весь кружок даровитых писателей и друзей, группировавшихся около Пушкина, носил на себе характер беспечного, любящего пображничать русского барина, быть может, еще в большей степени, нежели современное ему общество. В этом молодом кружке преобладала любезность и раздольная, игривая веселость, блестело неистощимое остроумие, высшим образцом которого был Пушкин. Но душою всей этой счастливой семьи поэтов был Дельвиг, у которого в доме чаще всего они и собирались.



Дельвиг соединял в себе все качества, из которых слагается симпатичная личность. Любезный, радушный хозяин, он умел счастливить всех, имевших к нему доступ.

Благодаря своему истинно британскому юмору он шутил всегда остроумно, не оскорбляя никого. В этом отношении Пушкин резко от него отличался: у Пушкина часто проглядывало беспокойное расположение духа. Великий поэт не был чужд странных выходок, нередко напоминавших фразу Фигаро: "Ah, qu'ils sont betes les gens d'esprit" [Ах, как они глупы, эти умные люди], и его шутка часто превращалась в сарказм, который, вероятно, имел основание в глубоко возмущенном действительностию духе поэта. Это маленькое сравнение может объяснить, почему Пушкин не был хозяином кружка, увлекавшегося его гением. Не позволяя себе дальнейшей параллели между характерами двух друзей, перехожу к моим воспоминаниям о Дельвиге, в которых коснулся также нескольких случаев из жизни Пушкина и Глинки, нашего гениального композитора.

Мы никогда не видали Дельвига скучным или неприязненным к кому-либо. Может быть, та же самая любовь спокойствия, которая мешала ему быть деятельным, делала его до крайности снисходительным ко всем, и даже в особенности к слугам. Они обращались с ним запанибрата, и, что бы ни сделали они, вместо выражений гнева Дельвиг говорил только "забавно". Но очень может быть, что причина его снисходительности к служащим ему людям была разумнее и глубже и заключалась в терпимости, даже в великодушии.

Дельвиг любил доставлять другим удовольствия и мастер был устраивать их и изобретать. Не помню, чтобы он один или с женою езжал когда-нибудь на балы или танцевальные вечера; но зато любил загородные поездки, катанья экспромтом или же ужин дома с хорошим вином, которым любил потчевать дам, посмеиваясь, что действие вина всегда весело и благодетельно. Между многими катаньями за город мне памятна одна зимняя поездка в Красный Кабачок, куда Дельвиг возил нас на вафли. Мы там нашли совершенно пустую залу и одну бедную девушку, арфянку, которая чрезвычайно обрадовалась нашему посещению и пела нам с особенным усердием. Под звуки ее арфы мы протанцевали мазурку и, освещенные луною, возвратились домой. В катанье участвовали, кроме Дельвига, жены его и меня, Сомов, всегда интересный собеседник и усердный сотрудник Дельвига по изданию "Северные цветы", и двоюродный брат мой А.Н. Вульф.

Кроме прелести неожиданных импровизированных удовольствий, Дельвиг любил, чтобы при них были и хорошее вино, и вкусный стол. Он с детства привык к хорошей кухне; эта слабость вошла у него в привычку. Любя хорошо поесть, он избегал обедов у хозяев не гастрономов; так, однажды, по случаю обеда у Пушкиных, не любивших роскошного стола, он написал Александру Сергеевичу шуточное четверостишие, которое начинается так:

Друг Пушкин, хочешь ли отведать...

Юмор Дельвига, его гостеприимство и деликатность часто наводили меня на мысль о Вальтер Скотте, с которым, казалось мне, у него было сходство в домашней жизни. В его поэтической душе была какая-то детская ясность, сообщавшая собеседникам безмятежное чувство счастия, которым проникнут был сам поэт. Этой особенностью Дельвига восхищался Пушкин. Прочитав в Одессе романс Дельвига "Прекрасный день, счастливый день, и солнце и любовь...", в котором так много ясности и счастия, он говорил, что прочувствовал вполне это младенческое излияние поэтической души Дельвига и что самое стихосложение этого романса верно передало ему всю светлость чистого чувства любви поэта. Он восхищался при том другими пьесами Дельвига, равно как и поэзиею Баратынского. Эти три поэта были связаны глубокой симпатией. Баратынский присылал Дельвигу свои сочинения до отсылки в печать, и последний отдавал их переписывать жене. Баратынский никогда не ставил знаков препинания, кроме запятой; Дельвиг знал эту особенность своего друга и, отдавая жене стихи его, всегда говорил: "Пиши, Сонинька, до точки". Дельвиг рассказывал однажды, будто Баратынский спрашивал у него: "Что называешь ты родительным падежом?"

Дельвиг жил на Владимирской улице, в доме Кувшинникова, ныне Олферовского. По утрам он обыкновенно занимался в своем маленьком кабинете, отделенном от передней простою из зеленой тафты перегородкой. В этом кабинетике случилось однажды несчастие с песнями Беранже: их разорвал маленький щенок тернёв, и Дельвиг воспел это несчастие в юмористических стихах, из которых, к сожалению, я помню только следующие:

Хвостова кипа тут лежала,
А Беранже не уцелел!
За то его собака съела,
Что в песнях он собаку съел.


Эта песня была включена в репертуар, который распевали мы у него по вечерам целым хором. Два раза в неделю собирались к нему лицеисты - товарищи и друзья. Как веселы бывали эти беседы!..

Одно время я занимала маленькую квартиру в том же доме. Софья Михайловна, жена Дельвига, приходила по утрам в мой кабинет заниматься корректурою "Северных цветов"; потом мы вместе читали, работали и учились итальянскому языку у г. Лангера, тоже лицеиста. Остальную часть дня я проводила в семействе Дельвига. У них собирались не с одною только целью беседовать, но и читать что-нибудь новое, написанное посетителями, и услышать мнение Дельвига, пользовавшегося репутацией проницательного и беспристрастного ценителя. Во всем кружке была родственная простота и симпатия; дружба, шутка и забавные эпитеты, которые придавались чуть не каждому члену маленькой республики, могут служить характеристикою этой детски веселой семьи.

Однажды Дельвиг и его жена отправились, взяв с собою и меня, к одному знакомому ему семейству; представляя жену, Дельвиг сказал: "Это моя жена", и потом, указывая на меня: "А это вторая". Шутка эта получила право гражданства в нашем кружке, и Дельвиг повторил ее, надписав на подаренном мне экземпляре поэмы Баратынского "Бал": "Жене № 2-й от мужа безномерного". Кроме этого подарка на память, он написал в мой альбом свои стихи: "Дева и Роза" и "На смерть Веневитинова". В семье Дельвига я чувствовала себя как дома, а когда они уехали в Харьков, баронесса пересылала мне экспромты Дельвига. Из числа их я помню следующий:

Я в Курске, милые друзья,
И в Полторацкого таверне
Живее вспоминаю я
О деве Лизе, даме Керне!


Преданный друзьям, Дельвиг в то же время был нежен и к родным. Я помню, как ласкал он своих маленьких братьев, семи- и восьмилетних малюток, выписав их вскоре по возвращении своем из Харькова. Старшего, Александра, он звал классиком, а меньшего, Ивана, романтиком и под этими именами представил их однажды Пушкину. Александр Сергеевич нежно ласкал их, и когда Дельвиг объявил, что меньшой уже сочинил стихи, он- пожелал их услышать, и малютка-поэт, не конфузясь нимало, медленно и внятно произнес, положив обе ручонки в руки Пушкина:

Индиянди, Индиянди, Индия!
Индиянда! Индиянда! Индия!


Александр Сергеевич, погладив поэта по голове, поцеловал и сказал: "Он точно романтик".


Пушкин и Дельвиг в Михайловском

Дружба Пушкина с Дельвигом так тесно соединяла их, что, вспоминая о последнем, нельзя умолчать о Пушкине, завоевавшем себе внимание всего кружка и бывшем часто предметом разговоров и даже переписки его дружных членов; так, например, незадолго до женитьбы Пушкина Софья Михайловна Дельвиг писала ко мне с дачи в город: и "Leon est parti hier (он проезжал тогда с Кавказа). Александр Сергеевич est arrive hier. Il est, dit-on, plus amoureux que jamais, cependant il ne parle presque pas d'elle. La noce se fera en septembre" (Лев уехал вчера... Александр Сергеевич вернулся вчера. Говорят, влюблен больше, чем когда-нибудь, между тем почти не говорит о ней. Свадьба будет в сентябре) .


Автопортрет, 1828.

Действительно, в этот период, перед женитьбою своей, Пушкин казался совсем другим человеком. Он был серьезен, важен, молчалив, заметно было, что его постоянно проникало сознание великой обязанности счастливить любимое существо, с которым он готовился соединить свою судьбу, и, может быть, предчувствие тех неотвратимых обстоятельств, которые могли родиться в будущем от серьезного и нового его шага в жизни и самой перемены его положения в обществе. Встречая его после женитьбы всегда таким же серьезным, я убедилась, что в характере поэта произошла глубокая, разительная перемена. Но мои воспоминания в доме Дельвига относятся более ко времени первой беспечной поры жизни Пушкина. Помню, как он, узнав о возвращении Дельвига из Харькова и спеша обнять его, вбежал на двор; помню его развевающийся плащ и сияющее радостию лицо... Другое воспоминание мое о Пушкине относится к свадьбе сестры его. Дельвиг был тогда в отлучке. В его квартире я с Александром Сергеевичем встречала и благословляла новобрачных. Расскажу подробно это обстоятельство.

Мать Пушкина, Надежда Осиповна, вручая мне икону и хлеб, сказала: "Remplacez moi, chere amie, avec cette image, que je vous confie pour benir ma fille!" [Замените меня, мой друг, вручаю вам образ, благословите им мою дочь!]. Я с любовью приняла это трогательное поручение и, расспросив о порядке обряда, отправилась вместе с Александром Сергеевичем в старой фамильной карете его родителей на квартиру Дельвига, которая была приготовлена для новобрачных. Был январь месяц, мороз трещал страшный, Пушкин, всегда задумчивый и грустный в торжественных случаях, не прерывал молчания. Но вдруг, стараясь показаться веселым, вздумал заметить, что еще никогда не видал меня одну: "Voila pourtant la premiere fois, que nous sornmes seuls, madame" [А ведь мы с вами в первый раз вдвоем, сударыня (фр.)]; мне показалось, что эта фраза была внушена желанием скрыть свои размышления по случаю важного события в жизни нежно любимой им сестры; а потому, без лишних объяснений, я сказала только, что этот необыкновенный случай отмечен сильным морозом. "Vous avez raison, 27 degres" [Вы правы, 27 градусов], - повторил Пушкин, плотнее закутываясь в шубу. Так кончилась эта попытка завязать разговор и быть любезным. Она уже не возобновилась во всю дорогу. Стужа давала себя чувствовать, и в квартире Дельвига, долго дожидаясь приезда молодых, я прохаживалась по комнате, укутываясь в кацавейку; по поводу ее Пушкин сказал, что я похожа в ней на царицу Ольгу. Поэт старался любезностью и вниманием выразить свою благодарность за участие, принимаемое мною в столь важном событии в жизни его сестры.

Он всегда сочувствовал великодушному порыву добрых стремлений. Так, однажды отец госпожи Н., рассказывая Пушкину про случай с одним семейством, при котором необходимо было присутствие близкого человека, осуждал неблагоразумную чувствительность своей дочери, которая прямо с постели, накинув салоп, побежала к нуждавшимся в ее помощи, сказал: "И эта дура, несмотря на морозную ночь, в одной почти рубашке побежала через Фонтанку!"

Пушкин сидел на диване, поджав ноги; услышав этот рассказ, он вскочил и, схватив обе руки у госпожи П., с жаром поцеловал их. Живо воспринимая добро, Пушкин, однако, как мне кажется, не увлекался им в женщинах; его гораздо более очаровывало в них остроумие, блеск и внешняя красота. Кокетливое желание ему понравиться не раз привлекало внимание поэта гораздо более, чем истинное и глубокое чувство, им внушенное. Сам он почти никогда не выражал чувств; он как бы стыдился их и в этом был сыном своего века, про который сам же сказал, что чувство было дико и смешно. Острое красное словцо - la repartie vive - вот что несказанно тешило его.

Впрочем, Пушкин увлекался не одними остротами; ему, например, очень понравилось однажды, когда я на его резкую выходку отвечала выговором: "Pourquoi vous attaquer a moi, qui suis si inoffensive!" [Зачем вы на меня нападаете, ведь я такая безобидная!]. И он повторял: "Comme c'estгёеПетеш cela: si inoffensive!" [Как это верно сказано: действительно, такая безобидная!]. Продолжая далее, он заметил: "Да, с вами не весело и ссориться, voila votre cousine, avec elle on trouve a qui s'en prendre!" [То ли дело ваша кузина, вот тут есть с кем ссориться!].

Причина того, что Пушкин скорее очаровывался блеском, нежели достоинством и простотою в характере женщин, заключалась, конечно, в его невысоком о них мнении, бывшем совершенно в духе того времени. При этом мне пришла на память еще одна забавная сцена, разыгранная Пушкиным в квартире Дельвига, занимаемой мною с семейством по случаю отсутствия хозяев. Сестра его и я сидели у окна, читая книгу. Пушкин подсел ко мне и, между прочими нежностями, сказал: "Дайте ручку, c'est si satin!", я отвечала: "Satan!" "Настоящий атлас!" - "Сатана!"[Игра слов: satin - атлас, satan - сатана]. Тогда сестра поэта заметила, что не понимает, как можно отказывать просьбам Пушкина, что так понравилось поэту, что он бросился перед нею на колени; в эту минуту входит А.Н. Вульф и хлопает в ладоши... Сюда же можно отнести и отзыв поэта о постоянстве в любви, которою он, казалось, всегда шутил, как и поцелуем руки; но это, по всей вероятности, было притворною данью веку...

Однажды, говоря о женщине, которая его страстно любила, он сказал: "Et puis vous savez qu'il n'y a rien de si insipide que la patience et la resignation" [И потом, знаете ли, нет ничего безвкуснее долготерпения и самоотверженности]. Но, как я уже заметила, женитьба произвела в характере поэта глубокую перемену. С того времени он на все смотрел серьезнее, а все-таки остался верен привычке своей скрывать чувство и стыдиться его. В ответ на поздравление с неожиданною способностью женатым вести себя как прилично любящему мужу, он шутя отвечал: "Je ne suis qu'un hypocrite" [Я просто хитер].

После женитьбы я видела его раз у его родителей во время их обеда. Он сидел за столом, но ничего не ел. Старики потчевали его то тем, то другим кушаньем, но он от всего отказывался и, восхищаясь аппетитом своего батюшки, улыбнулся, когда отец сказал ему, предлагая гуся с кислою капустою: "C'est un plat ecossais!" [Это шотландское блюдо], заметив при этом, что он никогда ничего не ест до обеда, а обедает в 6 часов. Быв холостым, он редко обедал у родителей, а после женитьбы почти никогда. Когда же это случалось, то после обеда на него иногда находила хандра. Однажды в таком мрачном расположении духа он стоял в гостиной у камина, заложив назад руки... Подошел к нему Илличевский и сказал: "У печки погружен в молчаньи, Поднявши фрак, он спину грел И никого во всей компаньи Благословить он не хотел".

Это развеселило Пушкина, и он сделался олень любезен. Потом я его еще раз встретила с женою у родителей, незадолго до смерти матери. Она уже тогда не вставала с постели, которая стояла посреди комнаты, головами к окнам; Пушкины сидели рядом на маленьком диване у стены. Надежда Осиповна смотрела на них ласково, с любовию; а Александр Сергеевич, не спуская глаз с матери, держал в руке конец боа своей жены и тихонько гладил его, как бы выражая тем ласку к жене и ласку к матери; он при этом ничего не говорил.

Кроме Пушкина, еще один из друзей Дельвига, еще одна симпатичная личность влечет к себе мои воспоминания. Это наш поэт-музыкант Глинка; я познакомилась с ним в 1826 году.



В то время еще немногие живали летом на дачах. Проводившие его в Петербурге любили гулять в Юсуповом саду, на Садовой. Однажды, гуляя там в обществе двух девиц и Александра Сергеевича Пушкина, я встретила генерала Базена, моего хорошего знакомого. Он пригласил нас к себе на чай и при этом представил мне Глинку, говоря: "Je ne vous promets pas d'excellent the, car je ne m'y connais guere, mais un accompagnement delicieux: vous entendrez Glinka, un de nos premiers pianistes" [Прекрасного чаю обещать не стану, ибо не знаю в нем толку, но зато обещаю чудесное общество: вы услышите Глинку, одного из первых наших пианистов]. Тогда молодой человек, шедший в стороне, сделал шаг вперед, грациозно поклонился и пошел подле Пушкина, с которым был уже знаком и прежде. Лишь только мы вошли в квартиру Базена, очень просто меблированную, и уселись на диван, хозяин предложил Глинке сыграть что-нибудь. Нашему хозяину очень хотелось, чтобы Глинка импровизировал, к чему имел гениальные способности, а потому Базен просил нас дать тему для предполагаемой импровизации и спеть какую-нибудь русскую или малороссийскую песню. Мы не решались, и сам Базен запел малороссийскую простонародную песню с очень простым мотивом:

Наварила, напекла
Не для Грицки, для Петра;
Ой лих, мой Петрусь,
Бело лично, черноусь!


Глинка опять поклонился своим выразительным, почтительным манером и сел за рояль. Можно себе представить, но мудрено описать мое удивление и восторг, когда раздались чудные звуки блистательной импровизации; я никогда ничего подобного не слыхала, хотя и удавалось мне бывать в концертах Фильда и многих других замечательных музыкантов; такой мягкости и плавности, такой страсти в звуках и совершенного отсутствия деревянных клавишей я никогда ни у кого не встречала!

У Глинки клавиши пели от прикосновения его маленькой ручки. Он так искусно владел инструментом, что до точности мог выразить все, что хотел; невозможно было не понять того, что пели клавиши под его миниатюрными пальцами.

В описываемый вечер он сыграл, во-первых, мотив, спетый Базеном, потом импровизировал блестящим, увлекательным образом чудесные вариации на тему мотива, и все это выполнил изумительно хорошо. В звуках импровизации слышалась и народная мелодия, и свойственная только Глинке нежность, и игривая веселость, и задумчивое чувство. Мы слушали его, боясь пошевелиться, а по окончании оставались долго в чудном забытьи.

Впоследствии Глинка бывал у меня часто; его приятный характер, в котором просвечивалась добрая, чувствительная душа нашего милого музыканта, произвел на меня такое же глубокое и приятное впечатление, как и музыкальный талант его, которому равного до тех пор я не встречала.

Он взял у меня стихи Пушкина, написанные его рукою: "Я помню чудное мгновенье...", чтоб положить их на музыку, да и затерял их, Бог ему прости! Ему хотелось сочинить на эти слова музыку, вполне соответствующую их содержанию, а для этого нужно было на каждую строфу писать особую музыку, и он долго хлопотал об этом.

Из числа моих знакомых Глинка посещал Пушкиныхных, бывал у Базена, своего доброго начальника, и у барона Дельвига, большого любителя музыки и почитателя Глинки. Там он часто услаждал весь наш кружок своими дивными вдохновениями. К нему присоединялись иногда князь Сергей Голицын, М.Л. Яковлев, а иногда и все мы хором пели какой-нибудь канон, бравурный модный романс или баркаролу.

Для тех, которые не знали коротко Глинки, скажу, что он был один из приятнейших и вместе добродушнейших людей своего времени, и хотя никогда не прибегал к злоречию насчет ближнего, но в разговоре у него было много веселого и забавного. Его ум и сердечная доброта проявлялись в каждом слове, поэтому он всегда был желанным и приятным гостем, даже без музыки. В этом отношении он мог подать руку своему почтенному покровителю и назальнику Базену, отличавшемуся в своем тесном, дружеском кружке самою доброжелательной любезностью.

Сообществом их обоих и умной задушевной беседой дорожили все их друзья и знакомые. Глинка был чрезвычайно нервный, чувствительный человек, и ему было всегда то холодно, то жарко, чаще всего грустно, так что маленькая дочь моя иначе не называла его, как "Миша Глинка, которому грустно". Являясь ко мне, он просил иногда позволения надеть мою кацавейку и расхаживал в ней, как в мантии, или, бывало, усаживался в угол на диване, поджавши ножки. Летом, кажется, в 1830 году, когда я жила вместе с Дельвигом на даче у Крестовского перевоза, Глинка бывал у нас очень часто и своею веселостью вызывал на разные parties de plaisir [увеселительные прогулки]. Под таким влиянием однажды Дельвигу, любившему доставлять себе и другим удовольствия, часто весьма замысловатые, вздумалось совершить прогулку целым обществом на Иматру. Не долго размышляя, а по-русски: вздумано, сделано! - мы проворно собрались в дорогу, отыскали напрокат допотопную линейку с черным кожаным фартуком и таким же верхом на столбиках; в одно прекрасное июньское утро уселись в нее, по возможности комфортабельно, и поехали.

Общество наше состояло из барона Дельвига, жены его, постоянного нашего посетителя Ореста Михайловича Сомова и меня. При баронессе была ее горничная. Подорожная для предотвращений задержки в лошадях была взята на мое имя, как генеральши, а барон и прочие играли роль будущих.

Глинка, без которого нам не хотелось наслаждаться удовольствиями этого путешествия, но которого задерживали на время дела, не мог выехать вместе с нами и должен был нас догнать на половине дороги. Мудрено было придумать для приятного путешествия условия лучше тех, в каких мы его совершили: прекрасная погода, согласное, симпатичное общество и экипаж, как будто нарочно приспособленный к необыкновенно быстрой езде по каменистой гладкой дороге, живописно извивающейся по горам, над пропастями, озерами и лесами вплоть до Иматры, делали всех нас чрезвычайно веселыми и до крайности довольными. Конечно, дребезжание экипажа и слишком шибкая езда (по 20 верст в час) не позволяли нам разговаривать, но это и не предстояло большой необходимости. Очаровательные пейзажи, один за другим сменяющиеся то с одной, то с другой стороны линейки, возбуждали в нас такое восхищение, которое только и может быть выражено коротенькими восторженными восклицаниями, - и мы беспрестанно высказывали свои впечатления возгласами: "Ах, посмотрите, какая прелесть!", "А это-то, по моей стороне - чудо! какая роща! какая удивительная трава!" - и проч.
Прикрепления: 8751347.jpg(14Kb) · 5762276.jpg(33Kb) · 7827821.jpg(18Kb) · 8720144.jpg(19Kb) · 9892739.jpg(16Kb) · 0529735.png(168Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Суббота, 16 Янв 2016, 13:43 | Сообщение # 12
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5556
Статус: Offline
По возвращении в Петербург Глинка посещал нас по-прежнему и познакомил нас с певцом Ивановым. Вскоре потом Глинка повез его в Италию, где Иванов приобрел европейскую известность. Бывая у Дельвига, Иванов певал его "Соловья" и своим мягким, симпатичным голосом придавал этому романсу ту прелесть и значение, которых жаждал поэт. В это предпоследнее, кажется, лето жизни Дельвига все приятное сгруппировалось вокруг него, чтобы усладить последние годы его земного существования. Все, что он любил, что тешило, счастливило его, как бы предчувствуя скорую с ним разлуку, стремилось к нему, и он, среди тишины семейной жизни, услажденный друзьями, поэзиею и музыкою, мог назваться счастливейшим из смертных.

В это же время мечта его жизни осуществилась: у него родилась дочь. Приветствуя его с этою радостью, князь Вяземский сказал: "Поздравляю тебя с новою юною Идиллией и желаю ей в свое время сделаться древнею".



К довершению всех этих задушевных наслаждений, на ту пору вблизи нашей дачи, на берегу Невы жил на своей даче Дмитрий Львович Нарышкин, и его знаменитая, известная всей Европе роговая музыка была и для нас большим наслаждением. В праздничные дни она играла подле балкона, на котором сидел Дмитрий Львович, глядя на публику, гулявшую близ его дома по дорожкам между цветов. По будням же она разъезжала тихо в большой лодке по Неве и своими чарующими звуками, далеко разносившимися по реке, доставляла удовольствие тысячам людей. Беднейший из любителей музыки мог ежедневно слышать бесплатно восхитительный концерт. Так настоящий аристократ, русский бария, умел пользоваться своим богатством и делиться с другими изящными своими наслаждениями. Я имела привычку отдыхать после обеда и всегда пробуждалась под звуки этой дивной музыки.

Я сказала уже, что Михаил Иванович Глинка был такого милого, любезного характера, что, узнавши его коротко, не хотелось с ним расставаться, и мы пользовались всяким случаем, чтобы чаще его видеть.

Однажды он рассказывал нам, что у него прекрасная квартира, кажется, в Измайловском полку, и презанимательный сад с беседками, киосками, надписями и сюрпризами. Мы устроили так, что он пригласил весь наш кружок к себе на чай. Когда мы приехали к нему, он тотчас повел нас в сад и там угощал фруктами, чаем и своей музыкой. Много мы шутили и долго смеялись над одною из надписей на беседке его садика: "Не пошто далече и здесь хорошо". В конце этого счастливого лета мы еще сделали поездку в обществе Глинки в Ораниенбаум. Там жила в то лето нам всем близкая по сердцу, дорогая наша О.С. Павлищева, она была больна и лечилась морским воздухом и купаньями. Мы тоже там выкупались в море все, кроме Глинки и барона Дельвига. Первый начинал уже чувствовать разные припадки, которые заставляли его уезжать по зимам в Италию. Ради правды нельзя не признаться, что вообще жизнь Глинки была далеко не безукоризненна. Как природа страстная, он не умел себя обуздывать и сам губил свое здоровье, воображая, что летние путешествия могут поправить зло и вред зимних пирушек; он всегда жаловался, охал, но между тем всегда был первый готов покутить в разгульной беседе. В нашем кружке этого быть не могло, и потому я его всегда видела с лучшей его стороны, любила его поэтическую натуру, не доискиваясь до его слабостей и недостатков. Богатые дарования этого маленького человека (Глинка был гораздо меньше обыкновенного среднего роста мужчины) чрезвычайно были привлекательны, и самый его ум и приятный характер внушали и дружбу и симпатию.

Барон Дельвиг тоже купаться в море не решился вследствие мнительности; он тогда все кушал какие-то пилюли отвратительного запаха и беспрестанно лечился от воображаемых болезней у разных эмпириков. Это-то, я думаю, и расстроило его здоровье и крепкую организацию и отняло у нее силы бороться с настоящею болезнью, когда она приключилась! Глинка, предполагая ехать в Италию, начал учиться итальянскому языку; так случилось, что и на нас с баронессою Дельвиг напала охота заняться тоже итальянским языком, и тут-то резко обозначился контраст между способностями обыкновенными и способностями высокого таланта, каков был Глинка. Пока мы в два месяца, занимаясь ежедневно у Лангера, товарища Дельвига и Пушкина по Лицею, едва выучились читать и говорить несколько слов, Михаил Иванович уже говорил бегло, быстро, с удивительно милым итальянским произношением, без иностранного акцента. Хотя способность к языкам и составляет принадлежность русских, хотя и говорит где-то Eugene Sue: "Elle parlait francais, comme une russe!" [Эжен Сю: "Она говорила по-французски, как русская!] - но все-таки быстрота, с какою Михаил Иванович усвоил знание итальянского языка, изумила нас. Оп впоследствии владел хорошо и испанским языком.

Вскоре после этого Глинка уехал за границу, и когда возвратился, чтобы переменить паспорт, намереваясь остаться в России только на сутки, то встретился с хорошенькой девушкой Ивановой. Он был, как все поэты, мягкосердечен, впечатлителен, а потому с одного взгляда влюбился в нее и, не долго думая, вместо того чтобы переменить паспорт и ехать за границу, женился. После этого я долго его не видала; он получил место при императорской капелле и стал реже являться среди старых друзей.

Потом я встретила его глубоко разочарованным, скорбевшим оттого, что близкие его сердцу не поняли этого сердца, созданного, как он уверял, для любви. Но понял ли он и сам ту женщину, от которой ожидал любви и счастья?..

Мне всегда казалось, что истинная любовь должна быть не только прозорлива, но и ясновидяща, иначе она не истинна; а потому я думаю, что Глинка сам себя обманывал и называл любовью чувство, которое в нем было только увлечением красотою этой женщины.

Но как бы то ни было, Глинка был несчастлив. Семейная жизнь скоро ему надоела; грустнее прежнего он искал отрады в музыке и дивных ее вдохновениях. Тяжелая пора страданий сменилась порою любви к одной близкой мне особе, и Глинка снова ожил. Он бывал у меня опять почти каждый день; поставил у меня фортепиано и тут же сочинил музыку на 12 романсов Кукольника, своего приятеля. Когда он, бывало, пел эти романсы, то брал так сильно за душу, что делал с нами, что хотел; мы и плакали и смеялись по воле его. У него был очень небольшой голос, но он умел ему придавать чрезвычайную выразительность и сопровождал таким аккомпанементом, что мы его заслушивались. В его романсах слышалось и близкое искусное подражание звукам природы, и говор нежной страсти, и меланхолия, и грусть, и милое, неуловимое, необъяснимое, но понятное сердцу. Более других остались в моей памяти: "Ходит ветер у ворот..." и "Пароход" с его чудно подражательным аккомпанементом; потом что-то вроде баркаролы, наконец, и колыбельная песнь:

Уснули ль голубые
Сегодня, как вчера?


Эту последнюю певала и я, укачивая маленького сына, который сквозь сон за мною повторял: уснули габые...

Моя маленькая квартира была в нижнем этаже на Петербургской стороне, в Дворянской улице. Часто народ собирался кучкой у окна, заслышавши Глинку. Однажды он передразнивал разбитую шарманку, наигрывавшую у моего окна, с такою точностью и комизмом, что мы помирали со смеху. Бедный шарманщик пришел сначала в изумление, что у нас в комнате повторяются фальшивые звуки его шарманки со всеми дребезжащими ее нотками, а потом вошел в неописанный восторг и долго не мог надивиться искусству Глинки; а он, мой голубчик, увлекшись веселостью своих звуков, начал играть на темы шарманки вариации и ими восхитил не только нас, своих почитателей, но и толпу, стоявшую у окна, которая по окончании вариаций разразилась самым восторженным рукоплесканием. Он часто играл нам свою Камаринскую, но когда хотел меня разутешить, то пел песнь Финна, на известный нам мотив, усвоенный им во время поездки на Иматру. За такие любезности я угощала его пирогами и ватрушками, которые он очень любил. Завидя перед обедом одно из таких кушаньев, он поворачивал свои стул несколько раз кругом, складывал руки на груди и отвешивал по глубокому поклону столу, ватрушкам и мне. Он говорил, что только у добрых женщин бывают вкусные пироги. Не знаю, насколько это справедливо, замечаю только, что это было его мнение; любимый же его напиток было легкое красное вино, а десерт - султанские финики. Чай он пил всегда с лимоном. Если все это являлось у нас для него, он был совершенно счастлив, играл, пел, шутил остроумно и безвредно для кого бы то ни было.

Лучше и мягче характера я не встречала. Мне кажется, что так легко было бы сделать его счастливым. Он имел детские капризы, изнеженность слабой болезненной женщины; не любил хлопотать о мелочах житейских - и хотя был расчетлив, но никогда не брал медных денег в руки и оставлял такую сдачу купцу. Иногда лень и слабость до того одолевали его, что, как рассказывали мне люди, ему близкие, он не мог пошевелиться и просил, например, кого-нибудь из присутствующих, чтобы поправили полу его халата, если она была раскрыта. Изнеженность доходила у него до того, что когда поехал он со мной и моим семейством в Малороссию, то, извиняясь слабостью нервов, не позволявшею ему ехать спиною к лошадям, он допустил, несмотря на самую утонченную свою вежливость, сидеть ехавшую со мною девицу на переднем месте кареты, а сам занял в ней первое. На станциях я расплачивалась за лошадей, заказывала обед или завтрак и прочее, а он, выйдя из кареты, тотчас садился в угол станционного дивана и ни во что не вмешивался. Во время же переезда от станции до станции разговаривал, пел из задуманной уже оперы "Руслан и Людмила" и особенно восхищал нас мотивом, который так ласково звучит в арии:

О Людмила,
Рок сулил нам счастье,
Сердце верит...


Ах, какая чудная музыка! Какая душа в этой музыке, какое гармоническое соединение чувства с умом и какое тонкое понимание народного колорита... Грустно мне было и больно, когда я, долго мечтавшая о счастье увидеть "Руслана и Людмилу" на театре и считавшая это почти невозможным по отдаленности жительства моего от Петербурга, наконец увидела эту оперу в 1858 году!

Возможно ли любимое дитя гениального человека так исказить постановкою и то, над чем с такою любовью трудился гений - представить русской публике в жалком, во всех отношениях, виде? Я плакала от грустного воспоминания при знакомых, дорогих сердцу мотивах и разрывалась от досады за все остальное.

В артистическом мире все должно гармонировать, все должно быть отчетливо и достойно целого. Не говоря об исполнении самой музыки, что это были за декорации? Большая голова великана так близко поставлена к авансцене, что все чудесное и фантастическое, присвоенное ей поэтом, поневоле переходит в пошлый фарс; а поле, усеянное костями, разве похоже на то, о котором мечтал Пушкин?.. Наконец, сражение на воздухе Карла с Русланом разве не смешная штука? Неужели нельзя было придать этому всему той волшебной неясности и неопределенности, каких требует смысл поэмы и условие вкуса? Несмотря на разнохарактерность мотивов этой оперы, совершенно согласных с национальностью и особенностями действующих лиц, она мало действует на публику; я предполагаю, что причина тому именно неудачная обстановка.

Чтобы насладиться этой музыкою, надобно сидеть в театре, зажмуря глаза; я так делала и была минутами счастлива. Неужели у нас не найдется даже после смерти Глинки живая душа, которая бы взялась сделать то, что он желал? А он так страстно любил это последнее свое дитя! В этой опере он выражал свою последнюю любовь, это была мелодия лебединой песни и гармоническое сказание о чувствах души, которая изливалась в музыке, хотя и не всем доступной, но полной поэзии.

Приехавши из Малороссии в 1855 году, я тотчас осведомилась о Глинке, и когда мне сказали, что здоровье его сильно расстроено, я не решилась просить его к себе, а послала сына узнать, когда он может меня принять.

Обласкав сына, которого видел в колыбели и сам учил петь кукуреку, играя с ним на ковре, он усердно звал меня к себе. Когда я вошла, он меня принял с признательностью и тем чувством дружества, которым запечатлелось первое наше знакомство, не изменяясь никогда в своем свойстве. В большой комнате, в которой мы уселись, посредине стоял раскрытый рояль, заваленный беспорядочно нотами, а подле ломберный стол, тоже с нотами, и я радовалась, что любимым занятием Глинки по-прежнему была музыка. При этом свидании он не говорил о невозвратных прошлых мечтах и предположениях, которые так весело улыбались ему при отъезде моем в Малороссию. Вообще он избегал говорить о себе и склонял разговор к моему тогдашнему незавидному положению, расспрашивал о моих делах с живым участием и только мельком касался своих обстоятельств и намерений. Когда я ему сказала, что предполагаю приняться за переводы, чтобы облегчить мужу бремя забот о средствах существования, то он усердно предложил свои услуги и при этом употребил такие выражения: "Le jour ou je pourrai faire quelque chose pour vous sera un bien beau jour pour moi" [День, когда я смогу для вас что-нибудь сделать, будет прекрасным для меня].

При этом он мне сообщил, что занимается духовною музыкою, сыграл, кстати, херувимскую песнь и даже пропел кое-что, вспоминая былые времена.

Несмотря на опасение слишком сильно его растревожить, я не выдержала и попросила (как будто чувствовала, что его больше не увижу), чтоб он пропел романс Пушкина "Я помню чудное мгновенье...", он это исполнил с удовольствием и привел меня в восторг! В конце беседы он говорил, что сочинил какую-то музыку, от которой ждет себе много хорошего, и если ее примут так, как он желает, то останется в России, съездив только на время на воды, чтобы укрепить свое здоровье для дальнейшей работы; если же нет, то уедет навсегда. "Вреден север для него", - подумала я и рассталась с поэтом в грустном раздумье.

При расставании он обещал посвятить мне целый вечер и просил прийти к нему с близкими моими, когда он уведомит, что в состоянии принять. Я не собралась больше к Глинке, т.е. он не собрался меня пригласить, как мы условились, а через два года, и именно 3 февраля (в день именин моих), его не стало! Его отпевали в той же самой церкви, в которой отпевали Пушкина, и я на одном и том же месте плакала и молилась за упокой обоих! День был ясный, солнечный, светлые лучи его падали прямо из алтаря на гроб Глинки, как бы желая взглянуть в последний раз на бренные останки нашего незабвенного композитора.

Впервые опубликовано: "Семейные вечера" (старший возраст), 1864, № 10, с. 679-683.

Анна Петровна Керн (1800 - 1879 урождённая Полторацкая, по второму мужу - Маркова-Виноградская) - русская дворянка, в истории более всего известна по роли, которую она играла в жизни Пушкина. Автор мемуаров.


http://dugward.ru/library....ke.html
Прикрепления: 5413265.jpg(11Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Понедельник, 18 Янв 2016, 17:32 | Сообщение # 13
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5556
Статус: Offline
А.Ф. Кони

Страничка из жизни Пушкина

На вершине одной из крутых скал, окружающих Карлсбад, стоит крест, срубленный и поставленный, по преданию, Петром Великим. Возле него надпись из стихов князя Вяземского: "Великий Петр, твой каждый след - для сердца русского есть памятник священный".

Сюда вечный работник на троне ходил молиться и отдавать отчет Богу в своих мыслях, чувствах и действиях для осуществления "предназначения" России. Он был счастлив в своей земной загробной жизни: потомство признало величие его личности и благотворную глубину его дела; он нашел себе восторженного певца и истолкователя в лице великого русского поэта. По отношению к последнему можно сказать, что и его "каждый след для сердца русского есть памятник священный". Вот почему является радостное чувство при мысли, что есть возможность огласить один из таких следов - в виде обнаруженного мною летом настоящего года неизвестного еще письма Пушкина, которое, входя в серию его писем второй половины 1826 года, объединяет их и освещает в них некоторые неясные места.

Но прежде чем обратиться к этому письму, следует очертить, по отношению к Пушкину, то время, когда оно написано.

1826 год застал Пушкина на принудительном жительстве в селе Михайловском, Опочецкого уезда, Псковской губернии, куда он был выслан из Одессы.



Пребывание в Михайловском было одним из звеньев в цепи его насильственных скитаний. Было бы, однако, несправедливо, с точки зрения результатов, сурово упрекать судьбу за это.

Являясь мачехой по отношению к личной свободе поэта, она была тяжким млатом, необходимым для развития его душевных свойств. Она выковала его талант и, заставив поэта углубиться в самого себя, дала ему богатый материал для поэтических образов и поставила его в живое, чуткое и отзывчивое соприкосновение с народом.



Первая ссылка Пушкина выразилась в его командировке в распоряжение генерала Инзова и благодаря доброте и благородству последнего дала возможность Пушкину познакомиться с Крымом и Кавказом, с Украиной и Бессарабскими степями, создать "Кавказского пленника", "Бахчисарайский фонтан", "Братьев-разбойников" и задумать "Евгения Онегина".

Инзов не верил, чтобы из Пушкина мог выйти добропорядочный чиновник, но допускал, однако, что он "по крайней мере, может быть великим писателем". Но на смену Инзову явился Воронцов, нравственный склад и практический государственный ум которого не мирился с резвостью и свободолюбием пушкинской музы.



Для Воронцова Пушкин был лишь "слабым подражателем далеко не почтенного образца", т.е. Байрона. Разлад между ним и Пушкиным не замедлил обнаружиться. "Воронцов думает, что я коллежский секретарь, - писал Пушкин, - но я мыслю о себе выше". Посылка на саранчу, вызвавшая едкую шутку Пушкина, и гоголевский почтмейстер, бессмертный и любознательный почтмейстер, сделали свое дело.

В то время, когда Александр I, этот, по выражению князя Вяземского "сфинкс, неразгаданный до гроба", все более и более погружался в пучину сомнений в себе и в людях, подпадая под влияние Аракчеева и мрачного изувера Фотия, - перехваченное письмо поэта, заявившего, что он берет уроки чистого атеизма, звучало как тяжкое обвинение. Чуя опасность, Пушкин просился в отставку. Его, однако, не пустили, и он имел основание говорить:

Но злобно мной играет счастье:
Давно без крова я ношусь,
Куда подует самовластье...
Уснув, не знаю, где проснусь.


29 июля 1824 года, дав накануне подписку о безотлагательном, нигде не останавливаясь, следовании в Псков и чудными стихами простившись с морем, он был выслан в родовое село свое Михайловское. Здесь под тройным надзором - предводителя дворянства Пещурова, настоятеля Успенского Святогорского монастыря и своего отца - в забытой "глуши, во мраке заточенья", "в обители пустынных вьюг и хлада" потекли для него тусклые и тяжелые дни, особенно омраченные ссорами с отцом, взбалмошным и слезливым эгоистом.



"Поэта дом опальный" подчас до того становился для него невыносимым, что он писал Жуковскому: "Спаси меня хоть крепостью, хоть Соловецким монастырем", и думал о самоубийстве, находя, что "глупо час от часу вязнуть в тине жизни". Но с начала 1825 года в этом печальном существовании стали являться просветы, приносившие с собою успокоение и жизнерадостную бодрость.



В феврале Пушкина посетил И.И. Пущин - "мой первый друг бесценный", - которому через 33 года после этого слезы мешали писать о их радостном свидании; затем отозвалась княгиня Е.К. Воронцова, талисманом которой так дорожил воспевший ее Пушкин, произошла вторичная встреча с Керн, сказалась гостеприимная доброта тригорского дома и вступила в свои трогательные права заботливость старой няни Арины Родионовны, недаром внушившей Пушкину слова: "голубка дряхлая моя", "подруга дней моих суровых".



Все это повлияло на душевное настроение Пушкина. Его душе "настало пробужденье"; она стала жить и получила дар слез и любви. Именно в это время он. по собственным словам, почувствовал, что "дух его вполне развился и он может творить". Из-под пера его вылились: ряд глав "Евгения Онегина", сцены из "Фауста", "Цыганы" и ряд удивительных лирических произведений, между которыми достаточно назвать "19 октября", "Я помню чудное мгновенье", "Подражания Корану", "Пророк" и "Андрей Шенье".



Поэтому, когда 8 сентября 1826 года, доставленный в Москву по высочайшему повелению, Пушкин предстал перед императором Николаем I, он сознавал, как уже мною было однажды высказано, что от земной власти могли зависеть многие существенные условия его личной жизни и даже объем содержания тем для его творчества, но не его "предназначенье". Он чувствовал, что его призвание - быть "пророком" своей родины, "глаголом жечь сердца людей" и ударять по ним "с невиданною силой".

Его ждало загадочное и тревожившее его разрешение его судьбы, но он не забывал, что ему, "избранному небом певцу", нельзя "молчать, потупя очи долу". Он взял с собою, по словам Веневитинова, для оставления государю стихи, кончавшиеся словами: "Восстань, восстань, пророк России, - позорной ризой облекись", и, верный своей ненависти ко лжи до забвения собственной опасности, "мужаясь, презирая обман и стезею правды бодро следуя", на роковой вопрос: "Принял ли бы он участие в мятеже 14 декабря 1825 года?" - отвечал утвердительно, ссылаясь на свою дружбу с заговорщиками.

Государь оценил прямодушие поэта, "почтил его вдохновение и освободил его мысль". Пушкин получил свободу жить в Москве. Он не мог еще предвидеть, как - согласно народной поговорке "жалует царь, да не жалует псарь" - лукаво и оскорбительно для него извратит шеф жандармов Бенкендорф обещание государя быть самому его цензором, извратит до такой степени, что Пушкину придется в 1835 году всеуниженно просить цензурный комитет об урегулировании своих отношений к цензуре и скрывать имя автора при печатании "Капитанской дочки".

Уже в ноябре 1826 года Бенкендорф стал между двумя царями - царем русской земли и царем русской поэзии, - ограничивая добрые намерения первого и стесняя великий талант второго. Но в сентябре этого еще не было, и Пушкин после 8 сентября сразу окунулся в шумную, по случаю коронационных торжеств, жизнь московского общества.

"Москва приняла Пушкина, остановившегося у приятеля своего Соболевского, с восторгом, - пишет в своих воспоминаниях Шевырев, - его везде носили на руках, во всех обществах, на всех балах первое внимание устремлялось на него, в мазурке и котильоне дамы выбирали поэта беспрерывно".

"Однозвучный жизни шум" не мог, однако, увлечь Пушкина и наполнить его жизнь. Он жаждал делиться последними плодами своего торжества и проверять его в кружках истинных ценителей и судей. Он трижды читал у князя Вяземского и Веневитинова "Бориса Годунова", относительно которого ему был впоследствии преподан, под влиянием записки Бенкендорфа, внушительный совет свыше "переделать свою комедию, по нужном очищении, в историческую повесть или роман, наподобие Вальтер Скотта". Слушатели чтений - Веневитинов, Баратынский, Мицкевич, Хомяков, братья Киреевские, Шевырев, князь Вяземский - не разделили, однако, такого взгляда, находя, по-видимому, что подражать Вальтеру Скотту в том, что достойно Шекспира, не следует.

"О, какое удивительное было утро, оставившее следы на всю жизнь! - восклицает Погодин, вспоминая через 40 лет об одном из таких чтений. - Не помню, как мы разошлись, как докончили день, как улеглись спать; да едва ли кто и спал в эту ночь: так были мы потрясены..."

В начале ноября Пушкин на очень краткое время покинул Москву и 9-го уже сообщает из Михайловского князю Вяземскому о "поэтическом наслаждении возвратиться вольным в покинутую тюрьму". Но 21 ноября он опять в Москве, оттуда пишет Языкову по поводу сотрудничества его в "Московском вестнике". Это вторичное пребывание его в Москве было, очевидно, очень непродолжительным, так как в конце ноября он уже собирается из Михайловского приехать в Москву к 1 декабря, но болезнь задерживает его во Пскове, откуда ему удается выбраться лишь около половины декабря.

В письме к князю Вяземскому от 9 ноября Пушкин, между прочим, говорит: "Долго здесь не останусь. В Петербург не поеду; буду у вас к 1-му [декабря]... она велела. Милый мой, Москва оставила во мне неприятное впечатление, но все-таки лучше с вами видеться, чем переписываться".

Ему же пишет он из Пскова от 1 декабря: "Еду к вам и не доеду. Какой! Меня доезжают... во Пскове вместо того, чтобы писать седьмую главу Онегина, я проигрывал в штос четвертную. Не забавно!.." В конце ноября, из Пскова он посылает Соболевскому какое-то письмо на имя Зубкова, говоря: "Перешли письмо Зубкову, без задержания малейшего. Твои догадки гадки, виды мои гладки. На днях буду у вас, покамест сижу или лежу в Пскове".

Письмо к Зубкову, которому Пушкин придавал такое значение, ныне найдено. Оно находилось в обладании выдающегося русского политического мыслителя и ученого, Бориса Николаевича Чичерина, в феврале 1904 года похищенного смертью у науки и русского общества, правосознанию которого он служил всеми силами своей благородной и непреклонной души.



Василий Петрович Зубков, родившийся 14 мая 1800 года, воспитывался дома и обучался затем в основанной и руководимой генералом Н.Н. Муравьевым "школе для колонновожатых". Это замечательное заведение, содержимое на частные средства своего учредителя, с чрезвычайно разумною и целесообразно-практическою программой, готовило молодых людей главным образом к деятельности, ныне свойственной офицерам генерального штаба. Но из него вышло несколько выдающихся деятелей не на одном военном поприще, сохранивших о Муравьеве самые благодарные воспоминания.

По словам одного из них (А.Ф. Вельтмана), учение в школе шло "свободно, легко и весело", увлекая "молодые чувства, полные стремлений к жизни, к деятельности, к участию в общественной пользе". Здесь "наука воплощалась в опыт - мысль и слово в дело, - а голова не была в разлуке с мышцами, требующими движения". Тяжелое нездоровье заставило, однако, Зубкова оставить службу в колонновожатых, которые считались состоящими в свите государя, и перейти в коллегию иностранных дел, откуда в 1823 году он поступил на службу по судебному ведомству советником Московской палаты гражданского суда. В 1825 году на него пало подозрение в участии в одном из тайных обществ, подготовивших заговор, выразившийся в событиях 14 декабря. Существуют записки Зубкова на французском языке, с рисунками пером и карандашом, к сожалению, до сих пор не напечатанные. Они исполнены исторического и бытового интереса. Приемы допроса декабристов, условия содержания подследственных, личности членов следственной комиссии охарактеризованы в них очень метко, переплетаясь с чертами из общественной жизни того времени. Зубков подробно описывает в них свой арест в Москве 3 января 1826 г., вызванный, по его догадкам, его близостью к Пущину, Калошину и в особенности к Кашкину, - и настроение разных слоев московского общества, выразившееся, с одной стороны, в сочувствии к арестованным и недопущении мысли, чтобы их могли везти в крепость, а с другой стороны, резкими проявлениями малодушия и трусости, доходившими до написания на портретах Орлова и Никиты Муравьева их бывшими подчиненными слова "traitre" [предатель (фр.)] и выкинутием их из гостиной в подвал.

Он пробыл в Петропавловской крепости около шести недель и после тяжелых нравственных страданий - у него была семья в Москве - был отпущен на свободу как никем не оговоренный... В 1843 году он был уже обер-прокурором общего собрания московских департаментов, в 1851 году - обер-прокурором первого департамента, а в 1855 году сделан сенатором, но в том же году, по болезни, уволен в отставку.

Человек всесторонне образованный, продолжавший интересоваться наукою в обширном смысле слова, до конца дней, приветливый и добрый, он вносил в разрешение дел в сенате строгое, беспристрастное и нелицемерное стремление к правосудию, умея пользоваться трудом и практическим знанием канцелярских дельцов старого покроя, не давая им в то же время возможности злоупотреблять своим положением. Под его влиянием в восьмом департаменте сената создалась плодотворная школа для молодых юристов, между которыми были такие замечательные цивилисты, как К.П. Победоносцев, и немало будущих деятелей судебной реформы. По выходе в отставку Зубков переселился в Москву, где и скончался в 1862 году.

В молодые годы он вращался в светском обществе Москвы и был близок с Пушкиным, князем В.Ф. Одоевским и князем Вяземским. О нем вспоминает в своих записках И.И. Пущин, рассказывая, как князь Юсупов, увидя в 1824 году на балу у московского генерал-губернатора неизвестного "штатского", танцующего с дочерью хозяина, спросил Зубкова о том, кто это такой? - и узнав, что это судья надворного суда Пущин ("освятивший собою избранный сан", по выражению Пушкина), воскликнул: "Как! Надворный судья и танцует с дочерью генерал-губернатора? Это вещь небывалая, тут кроется что-нибудь необыкновенное"...

Василий Петрович Зубков был женат на воспитаннице Екатерины Владимировны Апраксиной, Анне Федоровне Пушкиной, очень дальней родственнице поэта. Зубкова была, по воспоминаниям Елизаветы Петровны Яньковой, изящна, как фарфоровая саксонская куколка.



Ее сестра, Софья Федоровна, тоже воспитанница Апраксиной, была настоящею красавицею. Стройная, высокая ростом, с прекрасным греческим профилем и черными, "как смоль", глазами, эта умная и милая в обращении девушка произвела сильное впечатление на Пушкина во время его пребывания в Москве осенью 1826 года. К ней относятся в письме его к князю Вяземскому слова: "она велела", и можно не без основания предположить, что именно о ней говорит поэт в стихотворении, написанном 1 ноября 1826 года в Москве и относимом Анненковым то к Кюхельбекеру, то к Плещееву.

Зачем безвременную скуку
Зловещей думою питать
И неизбежную разлуку
В уныньи робком ожидать?

И так уж близок день страданья!
Один, в тиши пустых полей,
Ты будешь звать воспоминанья
Потерянных тобою дней!

Тогда изгнаньем и могилой,
Несчастный! будешь ты готов
Купить хоть слово девы милой,
Хоть легкий шум ее шагов.


Пушкин останавливался, по предположению П.О. Морозова, в один из своих приездов в Москву в 1826 году у Зубкова. У него же написал он свои "Стансы", вызвавшие несправедливые нарекания "друзей", и чудесный его ответ им в 1828 году: "Нет, я не льстец...", который он заключает полными глубокого смысла словами:

Нет, братья, льстец лукав.
Он горе на царя накличет...
Он из его державных прав -
Одну лишь милость ограничит.
Прикрепления: 0182400.jpg(13Kb) · 1474012.jpg(27Kb) · 2645919.jpg(14Kb) · 8954072.jpg(22Kb) · 1317408.jpg(28Kb) · 3540567.jpg(10Kb) · 2073012.jpg(22Kb) · 7764301.jpg(21Kb) · 5871589.jpg(14Kb) · 5623064.jpg(14Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Понедельник, 18 Янв 2016, 18:27 | Сообщение # 14
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5556
Статус: Offline
Вот письмо Пушкина, написанное на листе плотной почтовой сероватой бумаги большого формата, без водяных знаков, с золотым обрезом.

"Дорогой Зубков, вы не получили письма от меня, и вот этому объяснение: я сам хотел 1 декабря, т. е. сегодня, прилететь к Вам, как бомба, так что выехал тому пять-шесть дней из моей проклятой деревни на перекладной, ввиду отвратительных дорог.

Псковские ямщики не нашли ничего лучшего, как опрокинуть меня. У меня помят бок, болит грудь, и я не могу дышать. Взбешенный - я играю и проигрываю. Но довольно: как только мне немного станет лучше, буду продолжать мой путь почтой.

Ваши два письма прелестны. Мой приезд был бы лучшим ответом на размышления, возражения и т.д. Но так как я, вместо того, чтобы быть у ног Софи, нахожусь на постоялом дворе во Пскове, то поболтаем, т.е. станем рассуждать.

Мне 27 лет, дорогой друг. Пора жить, т.е. познать счастье. Вы мне говорите, что оно не может быть вечным: прекрасная новость! Не мое личное счастье меня тревожит, - могу ли я не быть самым счастливым человеком с нею, - я трепещу, лишь думая о судьбе, быть может ее ожидающей, - я трепещу перед невозможностью сделать ее столь счастливою, как это мне желательно. Моя жизнь, такая доселе кочующая, такая бурная, мой нрав - неровный, ревнивый, обидчивый, раздражительный и, вместе с тем, слабый - вот что внушает мне тягостное раздумье.

Следует ли мне связать судьбу столь нежного, столь прекрасного существа с судьбою до такой степени печальною, с характером до такой степени несчастным? - Боже мой, до чего она хороша! И как смешно было мое поведение по отношению к ней. Дорогой друг, постарайтесь изгладить дурное впечатление, которое оно могло на нее произвести. Скажите ей, что я разумнее, чем имею вид, и доказательство тому - что тебе в голову придет. Мерзкий этот Панин: два года влюблен, а свататься собирается на Фоминой неделе, - а я вижу ее раз в ложе, в другой на бале, а в третий сватаюсь! Если она полагает, что Панин прав, она должна думать, что я сошел с ума, не правда ли? Объясните же ей, что прав я, что увидев ее - нельзя колебаться, что, не претендуя увлечь ее собою, я прекрасно сделал, прямо придя к развязке, - что, полюбив ее, нет возможности полюбить ее сильнее [моего], как невозможно впоследствии найти ее еще прекраснее, ибо прекраснее быть невозможно... Ангел мой, уговори ее, настращай ее Паниным скверным и жени меня!

А.П. В Москве я Вам кое-что расскажу. Я дорожу моей бирюзой, как она ни гнусна. Поздравляю графа Самойлова".


В объяснение последней приписки надо заметить, что поэт был суеверен. Он верил в приметы и талисманы. В качестве последних у него было несколько перстней. Гаевский указывает на четыре таких: один с сердоликом, подаренный Пушкину графинею Елизаветой Ксаверьевной Воронцовой, принадлежавший впоследствии И.С. Тургеневу и пожертвованный госпожою Виардо Пушкинскому музею Лицея; другой, подаренный вдовою Пушкина Далю, с изумрудом, находящийся ныне у великого князя Константина Константиновича; третий - с бледной, грушевидной бирюзою, подаренный поэту Нащокиным и снятый секундантом Пушкина Данзасом уже с его похолодевшей руки, - и четвертый с маленькою бирюзою.

Быть может, в приписке к письму Пушкина Зубкову речь идет именно об этом последнем перстне, так как, по удостоверению Анненкова, другой перстень с бирюзою был заказан уже в тридцатых годах.

Граф Николай Александрович Самойлов, которого поздравляет Пушкин в приписке к письму, был последним в роде, который пресекся с его смертью в июле 1842 года. В 1825 году он женился на графине Юлии Павловне фон дер Пален.

Нужно ли говорить о прелести содержания и языка письма Пушкина Зубкову? Благородные стороны пылкой натуры поэта и блеска его искрометного ума ярко отразились в этом письме. Но оно имеет еще и особое значение для оценки личности того, кого, в роковом извещении о его кончине, Краевский решил назвать "солнцем русской поэзии", за что и получил выговор. Мы находим в нем характеристику Пушкиным самого себя, сделанную в выпуклых, несмотря на свою сжатость, чертах. Отзывы о самом себе, рассыпанные в его переписке, некоторые места из "Воспоминания", "Коварности" и других стихотворений связаны или с внешними событиями его жизни или отрывочны и неопределенны; "Mon portrait" [Мой портрет] и "Моя эпитафия", написанные в отроческие годы поэта, содержат в себе лишь указания на его молодую резвость и беззаботность и не раскрывают нам свойств его души.

В письме же к Зубкову - на пороге между молодостью и зрелым возрастом, уже изведав жизнь и познав себя, - Пушкин дает совершенно определенный отзыв о своем характере, указывая на противоречивые черты в нем и определяя его, как несчастный.

Но, кроме того, это письмо служит прекрасным ответом на тот "друзей предательский привет", который, вместе с "неотразимыми обидами" "хладного света", не раз вливал отраву в многострадальную жизнь Пушкина.

В этом отношении первое место, по праву, принадлежит запискам барона (впоследствии графа) М.А. Корфа. Ссылаясь на свою дружбу (?) с Пушкиным, на совместную жизнь в течение пяти лет и снисходя до признания в нем поэтического дарования, барон Корф содрогается всеми фибрами своей "умеренности и аккуратности" пред нравственным образом Пушкина.

"Бешеный, с необузданными африканскими страстями" Пушкин не имел, по его словам, ничего любезного и привлекательного в своем обращении; в Лицее он предавался распутствам всякого рода, проводя дни и ночи в непрерывной цепи вакханалий и оргий. Хорош, однако, должен был быть Лицей, "святую годовщину" которого вспоминал с умилением Пушкин, - Лицей, имевший во главе такого замечательного человека и педагога, как Энгельгардт, и выпустивший, на разнородное служение России, одновременно с Пушкиным, князя Горчакова, а впоследствии Салтыкова-Щедрина, Рейтерна, Головнина, братьев Грот и др., - хорош он был, если в нем возможно было учредить непрерывную цепь оргий и вакханалий!

Барон Корф ставит Пушкину в вину не только то, что у автора "Безверия" и целого ряда проникнутых глубокою и сознательною верою произведений - не было внутренней религии, но даже и то, что он не имел и какой-то специальной и вероятно подчас не безвыгодной внешней религии. На счет Пушкину дружескою рукою ставится и то, что его сестра "в зрелом возрасте ушла и тайно обвенчалась", причем строки, содержащие это известие, принадлежат не дворянину миргородского повета Ивану Никифоровичу Довгочхуну в его прошении в суд, а выдающемуся по своему служебному положению сановнику, который доходит до апогея в своей "горькой правде" о Пушкине, заявляя, что последний "не имел даже порядочного фрака"!

Однако, несмотря на свою развращенность и на отсутствие порядочного фрака, Пушкин был проникнут глубоким уважением к семейной жизни и к браку. "Зависимость жизни семейственной делает человека более нравственным", - писал он. Увлечения пылкой его натуры никогда не затемняли в нем семейного идеала. "Храните верные сердца - для нег законных и стыдливых", - говорил он в "Подражаниях Корану", и жадное желание семейного счастия звучит во всей его переписке с половины двадцатых годов.

И письмо к Зубкову служит блестящим подтверждением желания Пушкина свить себе гнездо. Едва почувствовав относительную свободу, окруженный общим вниманием и ухаживанием, он не меняется на мелкую монету, не находит самоудовлетворения в мимолетных и ни к чему не обязывающих успехах. Его, употребляя оригинальное выражение одной из речей известного адвоката Спасовича, "так и клонит к браку". Прими Софья Федоровна - вышедшая в 1827 году за Валериана Александровича Панина и имевшая от него трех сыновей и дочь - предложение Пушкина, быть может, его творчество было бы поставлено в лучшие условия и не было бы прервано так рано, так жестоко...

Наконец, в этом письме, наряду с восторгом перед красотою Софьи Федоровны, в сомненьях и тревогах Пушкина звучит голос свойственного ему благородного альтруизма, заставлявший его "не почитать других нулями - а единицами себя" и постоянно думать о человеческом достоинстве и возможных страданиях тех, кто встречался ему на жизненном пути...

Впервые опубликовано: "Журнал для всех". 1904. № 12.



Анатолий Федорович Кони (1844 - 1927) русский юрист, судья, государственный и общественный деятель, литератор, выдающийся судебный оратор, действительный тайный советник, член Государственного совета Российской империи. Почётный академик Императорской Санкт-Петербургской Академии Наук по разряду изящной словесности (1900), доктор уголовного права Харьковского университета (1890), профессор Петроградского университета (1918 - 1922).

http://dugward.ru/library/koni/koni_stranichka_iz_jizni.html
Прикрепления: 0193656.jpg(19Kb) · 2798423.jpg(21Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Пятница, 22 Янв 2016, 20:50 | Сообщение # 15
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5556
Статус: Offline
Живой А.С. Пушкин

Фильм, созданный к 200-летнему юбилею А.С. Пушкина, включает натурные съемки мест, связанных с жизнью поэта, чтение исторических материалов, отрывки из игровых фильмов. Часть материала снята как игровой немой фильм. Ведущий Леонид Парфенов комментирует биографию поэта как современный летописец.

Выпуск 1



http://www.youtube.com/watch?v=nNuPwtx7cfc

Выпуск 2



http://www.youtube.com/watch?v=1M7ZxNoMcrA

Выпуск 3



http://www.youtube.com/watch?v=KDOaFF3t5vw
 
Форум » Размышления » Биографии, воспоминания » КО ДНЮ ПАМЯТИ А.С. ПУШКИНА
Страница 1 из 212»
Поиск:

Савченкова Анастасия © 2018
Сайт управляется системой uCoz