Вы вошли как Гость |
Группа "Гости"
Главная | Мой профиль | Выход

[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 11
Форум » Размышления » Биографии, воспоминания » СЕМЕНУ СТЕПАНОВИЧУ ГЕЙЧЕНКО - 114
СЕМЕНУ СТЕПАНОВИЧУ ГЕЙЧЕНКО - 114
Валентина_КочероваДата: Вторник, 14 Фев 2017, 16:32 | Сообщение # 1
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5194
Статус: Offline
СЕМЕНУ СТЕПАНОВИЧУ ГЕЙЧЕНКО - 114


В.Лысюк. Портрет С.С. Гейченко (1988).

На похоронах Семена Степановича Гейченко, перефразируя христоматийную формулу о роли В.Жуковского в становлении Пушкина, я сказал: "Без Гейченко, как и без Жуковского, не было бы Пушкина".

Это не было славословием, приличествующим печальному моменту. "Хранитель Лукоморья", как при жизни называли самого прославленного директора Пушкинского заповедника, награжденного за свою истинно подвижническую деятельность Золотой Звездой, из пепелищ и руин отечественной войны, на холмах и в долах, перепаханных до неузнаваемости бомбами и снарядами, возродил в зримых образах, даже в звуках и запахах, в мельчайших подробностях эпоху одного из величайших наших соотечественников, вечную славу России.

В документальной повести "Хранитель" (С.П., Л, 1990) авторы пишут: "Сколько раз нам приходилось читать о находящихся в запустении и разоре памятниках культуры, заповедных местах, дорогих для русского сердца. И сразу вздох – сюда бы Гейченко!"



Так кто он, русский дед Семен с малоросской фамилией? Петергофец, родившийся в 1903 году от потомка запорожца и псковско-новгородской матери, музейный работник по образованию и инвалид Великой Отечественной войны. При том – личность во многих отношениях сверходаренная, мастер на… всю оставшуюся от ранения руку, целеустремленный, смелый, даже отчаянно бравый по-гусарски, враг чинопочитания, не притязательный к удобствам жизни.

Таким я его застал в семидесятишестилетнем возрасте. В названной книге читаем: "Гейченко – фигура не только уникальная, но и легендарная. Настаиваем на этом слове, сняв лишь налет экзальтации и некоторой мистики. Ведь многие едут сегодня в Пушкиногорье не только для того, чтобы приобщится к миру поэта, но и в надежде увидеть знаменитого хранителя Святогорья".

С такой надеждой вошел и я летом 1989 года в усадьбу Михайловского. И чудо (вместе с чудом сказачного фасада господского дома)! – с крыльца служебной избы сбегает высокий сухощавый старик в белой кепке и пустым рукавом рубашки, левым. Смотрит пытливо, без церемоний: "Кто?". Называюсь. "А, отец Сергий? – вспоминает Гейченко мои письма. – Айда ко мне".

Директорский дом тут же. Живой царственный петух на столбе сторожит дверь. За ней – пестрый теремной мир: колокола, самовары, книги, всякая музейная мелочь в огромных количествах. Семен Степанович щедро наградил меня тогда ворохом печатных и рукописных реликвий, переданных мною Обществу имени Пушкина, что во Львове. Некоторые бумаги и вещицы храню под рукой до сих пор. Храню и голос: "Отец Сергий". Так Гейченко звал меня вплоть до последней встречи в печальном 1993 году, когда он, девяностолетний стоял (нет, уже бессильно сидел) на пороге вечности…

О С.С. Гейченко написаны горы статей, воспоминаний, книг. Что добавить к образу, который зримо присутствует до сих пор в зеленом "четырехугольнике": Святые Пушкинские горы (могила поэта) – Тригорское – Михайловское – Петровское. Он вмещает в себя рощи и парки, селения с господскими домами, речку Сороть, озера Кучане и Маленец, пруды, часовни, мельницы, "три сосны", "дуб уединенный", "дорогу, размытую дождями" – выплывший к нам из небытия, как из тумана забвения, пушкинский мир, будто сказочный "лукоморский" парусник с кормчим-Гейченко у рулевого весла.

Да, сказать новое слово о покойном Семене Степановиче весьма не просто. Не знаю, повторюсь ли, или буду первопроходцем в мысли, что самый знаменитый (у нового самобытного директора Г.Василевича все впереди) хранитель Лукоморья – из рода Михайловских домовых. Вспомните, у Пушкина:

Поместья мирного незримый покровитель,
Тебя молю, мой добрый домовой,
Храни селенье, лес и дикий садик мой,
И скромную семьи моей обитель!


Я верю: это о Гейченко. Да, да, уже в 1819 году юный поэт Саша Пушкин уловил в домашнем шорохе, в неясных вздохах, тихом смехе, покашливании, осторожных шагах за стенами дома своего вечного хранителя и покровителя, ласкового, преданного Домового, у которого еще не было имени, но теперь мы знаем: этот Домовой – Семен, Семен Степанович, Гейченко. Он и сегодня бродит по Михайловскому, все сторожит.

Прислушайтесь, когда будете там.

18.02.03. Сергей Сокуров

http://www.russkie.org/index.php?id=3256&module=fullitem
Прикрепления: 4136372.jpg(30Kb) · 5299568.jpg(22Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Вторник, 14 Фев 2017, 17:02 | Сообщение # 2
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5194
Статус: Offline
"Советская Россия", 15 сентября 1989 г.



Многих читателей взволновало сообщение о том, что в августе с поста директора Государственного музея-заповедника А. С. Пушкина ушел Семен Степанович Гейченко, бессменный с после военной поры хранитель Пушкиногорья. Человек, которому мы во многом обязаны возрождением Михайловского, Тригорского, Петровского. Человек, ко­торый немало способствовал тому, что мы ощущаем на этой земле пушкинский дух… Люди спрашивают: «Что случилось? Почему ушел Гейченко? Здоров ли он? Не нужна ли помощь?..»

Эти вопросы и привели меня в сен­тябрьский день в Михайловское. И вот Семен Степанович приглашает меня в свой рабочий кабинет. А Любовь Джелаловна принимается готовить чай – так принято здесь, в этом гостеприим­ном доме. Получился у нас разговор долгий – о жизни и судьбе Пушкина, Михайловского, самого Семена Степа­новича и в какой-то мере – о жизни и судьбе нашего народа, нашего Отечест­ва. Многое в этом разговоре видится мне как завет хранителя Пушкиногорья новым поколениям музейных ра­ботников. Ибо пронизаны его раздумья мыслью о том, что такое музейное дело, какой самоотдачи, самоотверженности, какой силы и знаний оно требует. По­этому я постаралась изложить нашу бе­седу, сохранить живую речь Гейченко такой, какой записал ее диктофон...

– Семен Степанович, люди беспокоятся о вас. А что вас заботит и тревожит, о чем на этом, скажем, переломе своей жизни думаете вы?

– Люди дважды рождаются на свет. В первый раз человек рождается бессознательно, как все живые существа. Новорожденный человек ничем не отличается от теленка, лошаденка. Но приходит и момент второго рождения, и этот момент и место второго рождения некоторых людей становятся квазиисторическими.

Если бы не было Михайловского, Пушкин никогда бы не стал великим народным поэтом. Был бы модным поэтом, каким он и был, или еще каким-то. Про Михайловское он сам говорил, что «здесь меня святое провиденье осенило». Он прожил коротенькую жизнь, но он был Пушкин. Год его жизни равен десяти — пятнадцати годам обыкновенного смертного. А я благодаря ему прожил на свете больше, чем положено.

– Вы связываете свое долголетие с тем, что вторую половину жизни провели в Ми­хайловском? Но разве можно прожить боль­ше, чем тебе отпущено?

— Я смотрю биографию моего дедушки, моего отца, прадедушек по матери и по отцу. Вижу, что все они жили максимум 80 лет. Я уже писал с том, что давно бы умер, если бы мне не помогал Пушкин.

Иногда говорю себе: Семен, а Семен, ты же дед, тебе уже скоро девяносто лет будет, не пора ли и честь знать, не пора ли подумать об этом самом?

– О душе, как раньше говорили?

– Трудно думать об этом. О душе, о своей жизни, о заповеднике, о нынешнем состоянии музейного дела. Я ведь «родился в музее». Я родился в Петергофе, в двух шагах от дворца Марли, петербургского Эрмитажа. И уже к де­сяти годам был «музейным» человеком. Когда я поступил в гимназию, у меня инспектором был Михаил Михайлович Измайлов, который потом, уже стариком, работал вместе со мной в управлении петергофских дворцов-музеев. Он все время за мной приглядывал – нет, надо вот так смотреть! Это он, любивший музейное дело и знавший его, дал мне еще в гимназии толчок к тому, чтобы я поступил в ленинградский университет на литературно-художественное отделение.

В те времена, когда я поступал, комиссия работала так: молодой человек, вон там лежат фарфоровые вещи, будьте любезны, принесите нам две такие-то вещицы. И если вы хватаете все та вот, они говорят – нет, он в музейные работники не годится. Или вас просят упаковать скульптуру или картину, а вы делаете это шаляй-валяй – значит, вы тоже для музейного дела не годитесь. А кто это определял? Среди других – Федор Иванович Шмидт, академик.

Боже мой, какой это был ученый! Как он мыслил! Его когда-то сослали за то, что он высказал мнение, что общественные формации не могут быть бессмертны и придет время, когда коммунизм тоже уступит место новому, неизвестному пока строю. А Николай Петрович Сычев… Какие у меня были учителя! Ни один из них не начинал с того, чтобы сразу касаться науки, хватать ее. Надо сперва научиться входить в науку, изучить введение в науку, а потом называть ее своей. Когда я окончил университет, я сказал, что никуда так не хочу, как поступить в петергофские дворцы-музеи. И поступил.

Таких музейных крыс, как я, мало осталось. Я до войны успел поработать и в Русском музее, в отделе скульптуры, в музее пушкинского Дома академии наук, в Военно-артиллерийском и Военно-историческом музеях, в Музее истории Ленинграда, в Царском Селе был хранителем дворцов. И еще до войны приезжал сюда, в Михайловское, чтобы налаживать экспозицию.

У всякого музейного работника свой глаз, свое ухо, свой ум, свои подвалы памяти. У каждого человека вообще есть свой подвал памяти. Только у одного он трех-четырехэтажный, а бывает, у кого десять этажей, бывает, у кого и пятнадцать этажей. А бывает, и ничего не бывает.

– Но без ничего в музейном деле и делать нечего?

– Когда музейный работник берется за ме­мориальный музей, то есть за рассказ о том, что нового открыл в истории человечества тот, скажем, писатель или ученый, – как надо быть осторожным, как надо проверять свои подвалы памяти, как надо правильно все скла­дывать, чтобы не получилось греховодничества, ненужной театрализации, трепотни и рок-музейного дела. А оно сейчас бывает в связи с тем, что появилась рок-музыка, рок-поэзия к рок-неизвестно что.

Настоящим музейным работником стать очень, очень трудно. Со мной вместе окончи­ли университет примерно сто человек, а ста­ли музейными работниками на научном уров­не не более пяти-шести.

– Да и мемориальные музеи в России поя­вились сравнительно недавно. А такие науки, как пушкиноведение, лермонтоведение, толстоведение еще очень молоды.

– Они стоят в самом начале своей ипостаси. К чему они приведут, еще неизвестно. Сейчас просто подсознательно мы бережем реликвии. Хотя уже начинаем говорить, что реликвии – это кусок психической, физической личности человека, но раскрыть этого еще не можем. Сегодняшняя наука – много ли она об этом говорит? Но придет время – а оно придет, клянусь бородою пророка! – это будет высо­кий разговор. И нам еще Толстой и Достоев­ский, и Менделеев помогут в строительстве то­го таинственного мира, к которому мы все стремимся.

– К этому, наверное, очень трудно подойти?

– И особенно трудно подходить к мемори­альным вещам. Сейчас ведь есть музеи всякие. Недавно я лежал в больнице Военно-медицин­ской академии, где открыт музей камней. Зна­ете, таких камней, которые извлекают из по­чек и печени. Интереснейшая коллекция! Но как же это далеко от, скажем, мемориального кабинета Пушкина, где он думал, «что день грядущий мне готовит?». Или рассуждал: «Нет, весь я не умру!». То есть, несмотря ни на что, буду жив, буду жив, потому что без меня че­ловечество ни развиваться, ни жить не смо­жет. Не случайны и такие таинственные сти­хи, как «Видение», «Пророк». И мы, беря на себя музейную экспозицию, какую ответ­ственность на себя берем.

– Еще бы! Все-таки есть разница между коллекцией крошечных камней и местом, где Пушкин объявил свое бессмертие.

– Если бы все это понимали. Насколько изменились сейчас люди, в том числе – и му­зейные работники. Они как-то легкомыслен­ны, более смелы, но и более болтливы. Берут­ся порой за то, за что прежде чем взяться, на­до хорошо подумать, посоветоваться, проконсультироваться, поискать. А сейчас очень мно­го таких, кто из рода «хабен ди гевезен», как говорят немцы.

– Что вы конкретно имеете в виду?

– Ну, например, может ли существовать му­зей без экскурсовода? Для того, кто показы­вает экспозицию, важно абсолютно все – и движения, и интонация, и цитация, словом, все элементы эстетического воздействия, и музыкальность, к молитвенность, и говорли­вость. К этому надо готовиться. А сейчас чело­век берет листочек и начинает: «Дорогие то­варищи, мы входим в дом, куда Пушкин приехал и написал то-то и то-то…» – и пошел, пошел по писаному, «без божества и вдохновения…» Ну что это такое?

Посетители сейчас очень требовательные, жаждущие «звуков сладких и молитв». Не случайно сегодня идет разговор о церкви, о колокольном звоне, о священниках. Потому что в эпоху вульгарного атеизма мы много такого выбросили, что человечество тысячелетиями накапливало с удивительной осторожностью. Сколько мы уничтожили церквей, в том чис­ле и здесь, и там, и там...

– Только при Никите Сергеевиче, насколько я знаю, примерно две трети церквей было порушено из 60 тысяч имевшихся на Руси…

– А что такое была церковь для простого человека? Для него это была и картинная галерея, где выставляли свои картины великие мастера, и даже Андрей Рублев, Феофан Грек. Это и концертный зал, где душа очищалась пением и молитвой, и музей, где народ хранил и накапливал свидетельства своих радостей и негодований. Я тоже в детстве пел в церковном хоре, и все это в моей душе накапливалось, впиталось в нее и потом пригодилось в моей работе и помогло в моем творчестве.

– Вы давно уже член Союза писателей, как вы оцениваете свои книги?..

– Ну я не горделивый человек, но уж книг-то шестьдесят я все-таки написал. О чем? О Николае Втором, о Петре Первом, о русских царях, о фонтанной системе, о дворцовом искусстве, о Ломоносове, о Растрелли, но больше всего, конечно, о Пушкине и о здешних местах. И у меня столько писем, где люди говорят мне спасибо за книги, которым я отдал свою душу.

– Директорской работе в Пушкинском музее-заповеднике вы ведь тоже отдали душу? Тем более удивительно, что вы подали в отставку.

– Все, что бы я ни делал, я делал с пози­ции святости, с позиции преклонения. И мне трудно смириться с позицией тех людей, ко­торые совсем иначе относятся к делу. Ну упал забор – ну и черт с ним. Кто-то набросал бумажек, окурков – ну и пусть валяются. Я это­го не могу терпеть, я это должен тут же убрать. Ведь самое главное в жизни челове­ка – это начало. И если он взошел в какое-то незнакомое ему место и увидел его обезобра­женным, уже никогда он лирично, эстетично, полноценно это место не воспримет. И когда диван сломался или кто-то урну в пруд за­бросил – я не могу этого видеть, не могу… Или вот околица. Я считаю, что там всегда должна пастись лошадь.

– Там и сейчас ходит очень красивая ло­шадь...

– Для Пушкина она была важна. Меня спрашивают: зачем она вам нужна, эта ло­шадь? Не мне… Она для Пушкина была нуж­на... Сейчас, когда с меня сняли обязанности директора, меня сделали главным хранителем и консультантом музея-заповедника.

– Я так понимаю – хранителем ауры этих мест, пушкинского духа и воздуха?..

– Вот мы тут месяц назад сидели с Михаи­лом Дудиным на крыльце. И вдруг небо спу­стилось, влага спустилась, и за три минуты прошел какой-то страшный космический спектакль. И за три минуты небесная катастрофа столько наделала, что ни в сказке ска­зать, ни пером описать. Но ведь для того, что­бы все это убрать, надо, друг мой, иметь силу, иметь хотение, иметь уважение. Хорошо, что у нас шефы – советские войска.

С чего мы с ними начали ликвидацию последствий стихии прежде всего? С дорог, которыми идет палом­ник. Он, может быть, всю жизнь сюда соби­рался, и вот наконец собрался, и тут случился ураган. Как быть? Значит, прежде всего надо расчистить дороги. Входящий сюда видит то, что вы ему приготовили, что вы для него про­думали. И очень важно, чтобы любой чело­век, а ребенок в особенности, ушел отсюда с прививкой чувств добрых. Вот какой дух здесь надо больше всего сохранять. И, конечно, помнить, что музей-заповедник – это очень сложное явление всех ипостасей приро­ды. Здесь надо хранить и климат, и реки, и озера, и деревья, и траву, и цветы, и землю. Поверьте мне, что и следы Пушкина хранят какое-то эхо, только мы пока не умеем его услышать. Но когда-то человек обязательна изобретет такую аппаратуру, которая поможет ему их услышать. А для этого нужно, чтобы человек совсем иначе стал понимать, что та­кое безграничность, бесконечность. Пока же надо как можно больше сберечь.

– При таком потоке паломников – до 700 тысяч в год – возможно ли не затоптать пуш­кинский след на этой земле?

– Пушкин о сотнях тысяч гостей думал ли? Вот в его доме в Михайловском нет ни разде­валки, ни камеры хранения. Там все мемори­ально. Ликвидировать комнату няни и там сделать «обувалку», что ли? Что важнее? Это невероятно трудная проблема. Поэтому лет пятнадцать назад и появилась идея создания какого-то центра, куда будут перенесены ос­новные рассказы о Пушкине, а усадьбы, до­ма, селица, городища можно будет лишь показывать. И тем самым – спасать. Ведь при­дет время, и потомки нас станут обвинять, что мы грядущим поколениям ничего не оставили.

– Значит, это ваша идея – строительство научно-культурного центра?

– Собственно, еще при Сталине был разго­вор, что надо здесь построить дворец славы Пушкина, какое-то большое культурное уч­реждение.

– Не получится ли строящийся сейчас центр слишком уж большим? Огромное трехэтажное здание, да еще когда его оденут в мрамор, так не вписывается в здешнюю природу, здешнюю ауру. По-моему, оно помпезно и чужеродно этим местам.

– Мы в свое время думали о необходимости лаборатории, о необходимости постоянных экспозиций «Мировое значение творчества Пушкина», «Жизнь Пушкина в псковском крае», «Пушкин в изобразительном искусст­ве», о кинозале, где можно было бы показы­вать фильмы о Пушкине и о здешних ме­стах. У меня таких фильмов накопились де­сятки, есть даже лента 1911 года и есть фильм, как академик Сергей Иванович Вавилов открывает наш музей, как он говорит, как на­чинает праздник поэзии.Мы думали и о не­обходимости лекционного зала, концертного зала, театрального зала, хранилищ.

Тогда, в начале семидесятых, мы встретились с архи­тектором, академиком Чечулиным. Он при­ехал сюда, «окунулся» в Михайловское. Я к нему ездил в Москву. И вначале был создан проект в духе русской классики, русского романтизма. Здание было вроде боль­шого просторного одноэтажного дворянско­го дома. К сожалению, Чечулин вскоре умер от разрыва сердца. К работе присоединились люди, которые стали якобы обогащать, увеличивать проект, разную «петрушку» делать. Как будешь спорить? Они же считают себя профес­сионалами. А получилось вот что…

Я думаю: пусть построят. А потом мы са­ми будем что-то редактировать. Закладку мы сделали в 1985 году, во время праздника поэзии. Закончить работу строители должны были в этом году. Я считаю: теперь не надо торопиться. Поспешишь – людей на­смешишь. Только бы не испортили ничего.

– Не началась бы с этого здания урбанизация Пушкиногорья...

– А ведь вспомнил: Пушкин хотел со време­нем бросить Петербург, построить себе здесь избу и жить обыкновенным русским мужиком. Он считал, что в этом счастье. Поэтому сегод­няшний разговор о том, как надо делать дом для крестьянина, не всегда правильный. Мы вводим немножко больше городского, чем сле­дует добавлять в сельскую жизнь. Человек, ко­торый живет в деревне, должен стать немнож­ко птицей, немножко кошкой, немножко ут­кой, немножко рыбой и так далее. Я это серьезно говорю.

– Сможет ли это современный человек?

– Сейчас в окрестности приехало немало москвичей, срубили себе крестьянские избы и живут, как мужики, не хотят жить, как горо­жане. А сами все время учат, как должен жить крестьянин, и обязательно к этому добавляют городские удобства. Сейчас здесь уже человек тридцать таких горожан, у них дома, сады, огороды. Но все же многие стараются сюда на­езжать как помещики, а не поселиться посто­янно.

– Боюсь, что поступают так не для души – ради моды, ради экзотики, а то и ради прести­жа: как же – дом в Пушкинских Горах!.. Вам это вряд ли может нравиться, ведь вы уже поч­ти полвека живете в своем доме.

– Ну, я-то сюда приехал поднимать боль­шое дело, которое нельзя было поднять из го­рода или помещичьими наездами. И еще – на­до было душу подлечить.

– Для вас ведь годы войны обернулись двой­ной трагедией. Сначала – лагерь, потом – фронт и тяжкое ранение. Может быть, вы не хотите об этом вспоминать? А мне кажется, нужно. Потому что человек может пройти через самые страшные испытания – и не поте­рять ни души, ни человеческого обличья.

– Что ж, расскажу. Сослали меня в сорок первом по доносу одного грязного человека – будто бы я ненавижу Советскую власть, пре­возношу старый строй, люблю старое искусст­во и не признаю новое, и во время войны на меня полагаться нельзя. Впрочем, следили за мной, оказывается, давно. И вот как-то раз встретились мы с другом, тоже музейным ра­ботником, на Невском, там напротив улицы Рубинштейна есть такой магазин художников, где всегда выставляются новые работы. И вдруг видим картины одного энергичного ху­дожника, который у нас в Петергофе проходил когда-то практику, и возмутились: «Вот сво­лочь, смотри, где выставился!» А среди работ был портрет Сталина. Пошли мы дальше, а за нами машина вдоль тротуара. Ясно, как поняли наши слова. И началось следствие. Нашелся еще такой журналист, театровед Борис Мазинг, который написал против меня донос. В общем, по статье 58, пункт 5, отправили меня в Свердловский лагерь. Свердловчане меня до сих пор считают своим…

В сорок третьем меня освободили и направили в школу преподавать русский язык и литературу, через полмесяца – на курсы минометчиков. В октябре того же года я попал на Ленинградский, а потом на Волховский фронт. Там при освобождении Новгорода меня ранило, искалечило. И уже с сорок четвертого года я оказался на пенсии как инвалид войны. Но товарищи по Академии наук меня не забыли. Они мне, надо сказать, и в тюрьму-то писали. И тут тоже отыскали, спасли, предложили дело. Так я сюда и приехал.

– Тут ведь, в Михайловском, фашисты были в войну.

– Что они тут натворили! Государственная чрезвычайная комиссия была создана из самых умнейших писателей, поэтов, ученых чтобы сообщить всему миру, что сделали фашисты с заповедными местами. Здесь только блиндажей было двести штук, пятьдесят тысяч мин было заложено, и все надо было восстанавливать.

– В который раз?

– С 1890 года, возникновения заповедника, – в пятый. Были испытания во время гражданской войны. Потом было время, когда все здесь ликвидировали. В1929 году устроили здесь свиноводческий совхоз на пять тысяч голов. Но вот появилась на горизонте пушкинская дата – сто лет со дня гибели поэта. Американцы Сталину написали: как, мол, вы там готовитесь, сообщите, мы тоже хотим что-то сделать, теперь и у нас миллион русских.

Михаил Кольцов напечатал в «Правде» статью «Чужаки орудуют в Пушкинском заповеднике». И тогда свинарник закрыли и передали все, что осталось, Академии наук. Потом война. Так что мне пришлось осуществлять послевоенный проект Щусева по восстановлению заповедника.

– Теперь о том, как подыскать нового хозяина и хранителя, что стал бы также «доб­рым домовым» Михайловского. Высказывается мнение, и я, признаться, его поддерживаю, что, поскольку Пушкиногорский музей-заповедник – достояние всенародное, то и конкурс на должность его директора должен был быть всенародным и чтобы пришедший с вами поработал, у вас поучился. Однако назначение уже состоялось по всем правилам минувших лет: пост занял ваш заместитель по научной части.

– Владимир Семенович Бозырев рядом со мной проработал 37 лет. Ему сейчас 59. Полагаю, что он от меня многое воспринял. Есть и другие надежные люди, настоящие музейщики, в чьи руки неопасно передать дело. Напри­мер, заведующая Тригорским Галина Федоровна Симакина. В ней есть заботливость, внимательность, любовь, болезненность пережива­ния всякого неправильного шага. Я ее очень уважаю.

Был у меня здесь друг, хранитель музейного фонда Вася Шпинев, я его учил музейному делу. У него появилась дочь, росла на моих глазах, мы с отцом направили ее учиться, высшее образование получать. Теперь она заведует музейным фондом – Елена Васильевна Шпинева. Хранитель Петровского – Борис Кузьмин, тоже человек самоотверженный, в Сибири бросил место, квартиру, перевез семью, чтобы работать у нас.

– Вас попросили остаться здесь и главным хранителем, и главным консультантом. Ведь и теперь в Михайловское едут и к вам…

– Как-то приехала группа американских священников. Я одного спрашиваю: «Скажи­те, пожалуйста, вы кто будете?» «Я, – говорит,– митрополит Вашингтона Радзянко. Мне было полтора года, когда меня удиравшие из Совет­ской страны родители увезли, а теперь я вот какой старец». Потом у нас с ним был очень интересный разговор. Музейному работнику надо быть готовым и к таким разговорам и, значит, надо знать нашу историю, быть вооб­ще образованным человеком.

Или недавно были болгары, которые работают над проблемой расширения всемирных связей. Мы говорили о том, как душа болгарина связана с русской душой, славянскими корня­ми, что у нас одно и то же движущее слово… В старой гимназии и в университете нас воспитывали несколько на других началах, чем се­годня. Важным было в первую очередь воспи­тание души.

Я вот наблюдаю за студентами. К нам приезжает отряд с химического факультета Москов­ского университета. Раньше они относились к этой работе в известной мере свято. А теперь – только бы день, только б деньги… И делают все шаляй-валяй. Понимаете, какая драма? Как передать тем, кто соприкасается с Пушкиногорьем, дух святости?..

Конечно, впереди большая работа – надо де­лать постоянные экспозиции, надо думать, ка­кие экспонаты должны быть представлены, где их можно найти. Кто это сейчас лучше меня знает? Вот я и буду консультировать.

– Семен Степанович, но ведь необходимо время и для творчества? Вам обязательно на­до успеть рассказать в своих книгах то, чего никто, кроме вас, не расскажет…

– Я задумал книгу «Гости Пушкина». За девяносто лет существования музея у нас собра­лось около пятидесяти книг, в которых гости оставляют записи. Здесь есть отзывы членов правительства разных лет, профессоров, академиков, космонавтов. Они пишут свои впечатления, пожелания. И вот написал, скажем, Кончаловский. Или Репин, или Саврасов, или Горюшкин-Сорокопудов, или Дмитрий Кайгородов, или написал Сергей Иванович Вавилов, или маршал Жуков… Каждый из них старался найти в своей душе что-то особенное, неповторимое.

Но для того чтобы эту книгу создать, мне надо какое-то душевное спокойствие, мне нельзя нервничать, ведь мне уже восемьдесят седьмой год. Поэтому говорю себе: Семен, побереги себя немножко, побереги...

– Мы тоже говорим вам – поберегите себя немножко. И все-таки – будьте в Михайловском, будьте всегда…

* * *
На прощание С.С. Гейченко подарил мне только что вышедшую на Ленинградской студии грамзаписи пластинку «В гостях у Пуш­кина», где на одной стороне его воспоминания. Я шла после нашей беседы по непривычно ти­хому Михайловскому. В музее был выходной день. Дышалось после этой встречи легко и счастливо, но в воздухе уже была разлита го­речь скорых заморозков...

Успеть бы нам всем надышаться присутст­вием на земле таких людей, как хранитель заповедных мест Гейченко… Может, прибавит это нам мудрости и терпения, прозорливости и ответственности, ума и таланта, чтобы по- человечески достойно жить на этой земле в наше трудное время?

В.ПЬЯНКОВА, (наш соб. корр.)
Фото В.Ковалева


ОТ РЕДАКЦИИ: через несколько дней после нашего разговора, когда Семен Степанович Гейченко уже уходил на пенсию, в Министерстве культуры РСФСР состоялось заседание коллегии, на котором присутствовали представители Союза писателей СССР, первый секретарь Пушкиногорского райкома партии А.С. Минченков.

Символом служения русскому искусству и культуре назвал министр культуры РСФСР Ю.С. Мелентьев многолетний, достой­ный подражания, подвижнический труд С.С. Гейченко. В этот же день состоялась встре­ча и беседа Семена Степановича с кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС, Председа­телем Совета Министром РСФСР А.В. Власовым. Мы можем быть уверенными, что традиции, заложенные С.С. Гейченко в Пушкиногорье, будут продолжены в делах новых поколений энтузиастов, ученых, подвижников.

http://www.liveinternet.ru/users/5749325/post398381636/
Прикрепления: 0351053.jpg(64Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Вторник, 14 Фев 2017, 17:09 | Сообщение # 3
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5194
Статус: Offline


https://www.youtube.com/watch?v=4c1TDON6kg4

Вспоминая С.С. Гейченко...



https://www.youtube.com/watch?v=cU6UAYXIuu0
 
Валентина_КочероваДата: Вторник, 14 Фев 2017, 18:16 | Сообщение # 4
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5194
Статус: Offline
Татьяна Юрьевна Мальцева — одна из самых ярких «звезд» «гейченковской плеяды»
(1923-1994)



Есть на земле место, где похоронен Александр Сергеевич Пушкин. Поэт любимый, народный, великий. «<…> самое ценное в народе — в его вершинах», а «вершины» — это гении, которые «создают горный хребет культуры».

Любит ли какой-либо народ свою «вершину» так, как любят русские Пушкина? Не будет преувеличением сказать, что Пушкина любят все. Не знают, а именно — любят. От ребенка - до академика, и даже чиновника. Все люди, весь народ. К чьему творчеству, к чьему опыту обращаемся в минуты выбора, раздумий и сомнений? Кто опора, кто свет во тьме, маяк, путеводная звезда? Причем, для всех — без разбору и без исключения. Пушкин, конечно же.

Потому и место, где «главный» поэт русский похоронен, священно. Тем более, что рядом — места, им любимые и воспетые. Без преувеличения — самые любимые. Михайловское, Тригорское.

Феномен: место ссылки — оно же место, где мечталось жить. Узлы, завязанные историей, нам, простым смертным, не развязать. Можно только приобщиться. Только для себя — прикоснуться и прочувствовать.

Пушкинский заповедник объединил в одно целое место упокоения и место возникновения светоча — «первейшего поэта нашего». Давно замечено, что место это непростое — одних людей «засасывает», других «выталкивает».

«Притянуло» оно весной 1945 года Семена Степановича Гейченко. «Повезло» Пушкину
с Гейченко. Всю жизнь без остатка положил Семен Степанович на возрождение и сохранение мест поклонения памяти великого, любимого, народного поэта. Высоко держал планку директор заповедника — всех экскурсантов, туристов называл «паломниками». Усилиями всей жизни создал в пространстве и времени некую «выгородку» — Пушкинский заповедник. Место, где каждый мог встретиться со «своим Пушкиным». Каждый! Тем Гейченко и велик.

Мало, кто знает, что Гейченко еще был «ядром», к которому центростремительные силы истории, прибивали людей замечательных, людей единственных в своем роде, людей выдающихся — просто мы о них ничего не знаем. Мы, как и во времена Пушкина, «ленивы и нелюбопытны». А они — те люди, не потрудились о себе оставить память в печатных источниках, а только в сердцах тех, кому посчастливилось с ними встретиться на жизненном пути — ненадолго пересечься.

В заповеднике существует выражение «последний гейченковский призыв». А был еще — предпоследний. А был еще первый. И вот фотографию (1962 г.), на которой несколько человек из «первого призыва» разыгрывают шуточную сценку (сколько этих сценок было и целых спектаклей!), Гейченко надписал: «Заповедные братья».
Фотография шуточная, название — нет. Только с таким отношениям к людям, к сотрудникам — как к «братьям» — можно было объединить этих единственных, неповторимых и очень непростых людей. Причем, с непростой судьбой. И отрицательным отношением к ним власть предержащих.

Его «сверху» упрекали — зачем он «держит» этих «больных» и «дур». А он «держал». Как
мог и сколько мог. Потому что видел в «братьях» (в числе которых и «сестры», конечно же, были) ум, талант, душу и сердце. То, что нельзя увидеть и оценить без любви. Той самой Любви, на которой держится мир. Без которой время от времени на земле воцаряется Зло и Хаос, если воцаряются люди, Любви не имеющие.

Глядя на лица этих безоглядно веселых людей, думаешь: а ведь некоторые из них знают, что такое ад на земле — они прошли сталинские лагеря! Могли ли так безоглядно, так искренне веселиться палачи этих людей? Те, которые приносили безвинные жертвы? Родили ли их женщины, были ли у них матери, или это были порождения бездушной машины, запрограммированной на «отрицательную селекцию»? Ну, тогда эта «машина» дала сбой — «программа» дала осечку. Часть людей, подвергшихся «отрицательной селекции», потеряв здоровье, но не интеллект и нравственные устои, выжила. И не просто выжила, а прожила полноценную жизнь.

О Семене Степановиче Гейченко кое-что мы знаем: о нем написаны книги, статьи. А вот его «окружение»…

В этом окружении были люди поистине замечательные. Об одном человеке из этой «плеяды» можно сказать уже сейчас. Это Татьяна Юрьевна Мальцева, 90 лет назад — 19 декабря 1913 года — появившаяся на свет, а 12 июля 1994 года его покинувшая в возрасте 70 лет (о смерти она говорила «кончина»). Она одна из тех самых «дур», благодаря которы заповедник стал тем, чем он стал — местом паломничества в 60-80-е годы 20-го века.

Рассказ о Татьяне Юрьевне — это рассказ о том, как бывает обманчива внешность, и о том, как бывает силен человеческий дух. Роста она была не просто маленького, а очень маленького. О маленьких людях говорят: ниже среднего или маленький. Это не о Татьяне Юрьевне. По фотографиям каждый, кто ее не знал, может увидеть, что она — всегда — самая маленькая.
Вровень только с детьми, которые ее любили (своих у нее не было), по-видимому, чувствуя что-то свое — родную душу, может быть. Говорят, маленький рост, раскачивание при ходьбе, слабые зрение и слух — следствие работы на лесоповале в Красноярском крае, куда она — тогда студентка исторического факультета Московского университета — была отправлена вместе с матерью Надеждой Николаевной, урожденной Шульц, трудом «замаливать грехи» отца, жизнью заплатившего за увлечение в юности революционной деятельностью.

Надежда Николаевна была внучкой историка Н.Я. Аристова, а ее предок М.В. Юзефович, помимо своей деятельности на благо культуры, был еще известен тем, что в молодости встречался с Пушкиным во время его путешествия на Кавказ и написал воспоминания об этой встрече.


М.В. Юзефович

Брат Надежды Николаевны, археолог с мировым именем П.Н. Шульц, знаменит тем, что нашел скифское золото, а нам известен тем, что в 1953 году участвовал во вскрытии могилы А.С. Пушкина.


П.Н. Шульц

Отец Юрий Владимирович Мальцев — революционер, разведчик, дипломат. С его краткой биографией, основанной на послужном списке, можно ознакомиться в энциклопедии военной разведки (2012 г.). Советский дипломат в 20-30-е годы 20-го века — разведчик. Правило, по-видимому, без исключений.

Татьяна Юрьевна родилась в Эстонии, в первый класс пошла в Москве, в четвертый — в Корее, закончила московскую школу № 276. Счастливое детство в большой интеллигентной любящей семье, которому пришел конец вечером 10 октября 1939 г., когда отец не вернулся домой. Работал он в то время редактором в Воениздате.

Был расстрелян 28 июля 1941 г. Обвинение, ему предъявленное, неизвестно. Реабилитирован 10 января 1967 г.

Татьяна Юрьевна любила вспоминать свое детство, а об отце неизменно говорила (подчеркивала): реабилитирован. Конечно — кто бы сомневался?!

За свои «грехи» он заплатил жизнью, а его жена и дочь — пятью годами работы на лесоповале, оставленным там здоровьем и еще несколькими годами жизни в звании жены и дочери «врага народа». Без вины виноватых в те годы было много (без преувеличения — вся страна). Не все вынесли тяготы той жизни. По возвращении из Красноярского края, Татьяна Юрьевна 5 лет работала в Луге почтальоном — больше ни на какую работу не брали. За это время заочно (и «подпольно» — ее слова) она закончила исторический факультет Педагогического института им. А.И. Герцена и с 1952 по 1955 год преподавала историю в
Тихвинском районе — на 101-м километре. Паспорт она получила в селе Шугозер Каншинского района Ленинградской области.

Главное воспоминание ее о том времени — непролазная грязь и вечные резиновые сапоги. Потом посчастливилось (она всегда так говорила: «посчастливилось») попасть на работу в заповедник. Посодействовал дядя — Павел Николаевич Шульц, в молодости друживший с С.С. Гейченко. Какую смелость нужно было проявить Гейченко, самому прошедшему ад допросов, тюрьмы и ссылки, чтобы взять на работу «дочь врага народа»?! Такой счастливый поворот событий. С 25 ноября 1955 года началась жизнь Татьяны Юрьевны в Пушкинском заповеднике.

Началась она с библиотечной работы. Комплектование фонда, выдача, передвижка и межбиблиотечный абонемент. Да плюс еще важное направление работы — составление библиографических списков литературы о Пушкинском заповеднике. Все сотрудники водили экскурсии, читали лекции по району и области, писали памятки для экскурсантов, в разных учреждениях района оформляли музейные уголки, для районной газеты писали статьи «на злобу дня» и к «датам», рецензии на книги пушкинской тематики и т.д. и т.п.

Татьяна Юрьевна сразу влилась в эту работу. Кроме того, она вела протоколы научных совещаний (на которых и выступала, причем, смело и профессионально). Чего она только ни делала (один раз исполняла даже… роль Снегурочки на детской новогодней Елке)! Но основным направлением работы была музейная работа (экспозиционная) и сопутствующая ей — научная. Глазу стороннего наблюдателя за очевидной массовой и экскурсионной работой это «занятие» сотрудников не было заметно, и до сих пор не оценено по достоинству. Но без этой работы уровень экскурсий был бы не тот. Каждая научная работа обсуждалась в коллективе, рецензировалась, утверждалась и обязательно сопровождалась газетной публикацией. А как же — без этого нельзя было в 50-70-е годы — народ должен знать, чем занимаются сотрудники учреждения под названием Государственный музей-заповедник
А.С. Пушкина!

Кто-то любил массовую работу больше, кто-то меньше, но занимались ею все. Все «везли один воз» — все четко понимали, что заповедник существует для народа. Отсюда и темы лекций: «Прошлое, настоящее и будущее нашего района» (1959 г.), или «Жизнь колхозной деревни в произведениях В.Ф. Тендрякова».

(1961 г.); отмечала страна 100-летие А.П. Чехова, нужно было подготовить лекцию «Жизнь и творчество А.П. Чехова» и даже — «Чехов и Московский художественный театр». И так далее. Немногочисленных сотрудников заповедника по их лекциям и экскурсиям знал весь район (кстати, факт неоспоримый: больше всех благодарностей в Книги отзывов экскурсанты писали Татьяне Юрьевне, на нее «ходили», как «ходят» в театры на любимых артистов). А многие ли знали (и кто знает сейчас?), например, такие работы Татьяны Юрьевны как «Вновь найденные портреты родственников Вульфов ( Борзовых) из имения Берново. Тверской губернии» (1959 г.)? Портреты и сейчас являются частью экспозиции дома-музея в Тригорском.

Статья, написанная по этой работе — захватывающее чтение и в наши дни, и никогда не
устареет. Как и работа «Пушкин — читатель Тригорской библиотеки». Те, кто занимались темой чтения А.С. Пушкина и его друзей, уверяют, что Татьяна Юрьевна второй после маститого пушкиниста Б.Л. Модзалевского работала над этой темой. Да и многие научные темы сотрудники Пушкинского заповедника разрабатывали параллельно с сотрудниками Пушкинского Дома (ИРЛИ), иной раз даже опережая их. Например, перепиской родителей А.С. Пушкина с дочерью Ольгой (конечно, той ее частью, где речь шла о Михайловском) в переводе правнучки Ольги Сергеевны Пушкиной Л.Л. Слонимской Татьяна Юрьевна занималась еще в 1962-м году, задолго до того, как в 1993 году этот перевод был опубликован и прокомментирован сотрудниками ИРЛИ.

Татьяна Юрьевна в Заповедник пришла всего лишь через два года после того, как Заповедник из состава Академии Наук был переведен в ведение Министерства культуры. Но уровень академической науки держался долго. И долго работу Заповедника определяла связь его с Пушкинским Домом. Только вектор науки был музейный: интересами создания новых музеев, новых экспозиций и реэкспозиций старых определялась тематика научных работ сотрудников.

Например, пушкинист В.Э. Вацуро романом «Село Михайловское или помещик ХVIII столетия» забытой писательницы В.С. Миклашевич занимался как одним из источников биографии А.С. Грибоедова (как, впрочем, и все предыдущие исследователи), а Татьяна Юрьевна, проявив себя и как литературный критик, в первую очередь, исследовала в романе историю и быт, от-
разившиеся в романе, с точки зрения их «музейности», вплоть до возможности использовать описания некоторых интерьеров для создания экспозиций (1960 г.).

Отдельный разговор о работе Татьяны Юрьевны над темой предков А.С. Пушкина (вернее, его родственников — двоюродных и троюродных братьев, сестер, тетей, дядей — по линии матери — Ганнибалов, которой она занималась с 1961 года) и темой его потомков. Сборник статей Татьяны Юрьевны на тему «А.С. Пушкин и Ганнибалы на Псковщине», приготовленных ею для сборника «Деревенские знакомые А.С. Пушкина», над которым в течение многих лет работал весь коллектив заповедника и который так и не увидел свет (по вине того, кто занимался его изданием), издал отдельной книгой профессор Г.Н. Дубинин (потомок А.П. Ганнибала). Правда, книга вышла после смерти Татьяны Юрьевны. И называется она «Ганнибалы и Пушкин на Псковщине». М. 1999.). Но она вышла — единственная книга рядового сотрудника Заповедника.

Тема потомков А.С. Пушкина — первая из порученных ей в Заповеднике тем. Результатом этой работы было выступление на конференции (1957г.), публикации в газетах (1957, 1959, 1963 гг.) и альбом, хранящийся в Заповеднике. Не вошедшие в альбом фотографии Татьяна Юрьевна подарила В.М. Русакову, который тогда (временно) работал в заповеднике и всерьез увлекся этой темой, ставшей делом всей его жизни. Татьяна Юрьевна, музейщик и историк,
темой этой не увлеклась. Она считала: «Кому это интересно?» И отказалась от соавторства, которое Русаков ей честно предложил.

Книга В.М. Русакова «Потомки А.С. Пушкина» выдержала девять изданий. Истоком этой многолетней работы и толчком к ней явилась та первая научная работа Т.Ю. Мальцевой 1950-х годов.
Невозможно в одной статье просто даже перечислить все, чем занималась Татьяна Юрьевна, будучи научным сотрудником Заповедника (сколько экспозиционных проектов составлено по всем музеям, в том числе, и по не существовавшим еще тогда музеям в Тригорском и Петровском). Но нельзя не упомянуть, что она занималась рукописями А.С. Пушкина. Сейчас мы даже представить себе не можем сотрудника Заповедника, читающего письмо или произведение Пушки-на… в рукописи. Это, практически, «две вещи несовместные». А Татьяна Юрьевна не просто знала историю рукописного наследия Пушкина, о котором рассказывала в лекциях и в статьях. Нужно было готовить экспозицию дома-музея Осиповых-Вульф в Тригорском и делать реэкспозицию дома-музея А.С. Пушкина в Михайловском — нужно было помещать в экспозиции рукописи Пушкина, нужно было их изучать. У нее были способности и для этой высшей категории сложности исследовательской работы.

Нельзя также не сказать о ее способности создавать в своих научных работах просто-таки художественные образы людей, о которых, казалось бы было достаточно сухой исторической справки (о Павле Исааковиче Ганнибале писали многие — на основании одних и тех же документов. А попробуй забудь созданный ею образ!). Ее эмоциональность, пропитывавшая все, что бы она ни делала, и здесь прорывалась в ткань статьи и делала людей, о которых она писала «живыми».

Впрочем, это было свойство и других членов коллектива и, практически, установка на создание «живых портретов». Так, например, 15 апреля 1957 г. на совещании научных сотрудников обсуждая рецензию А.Ф. Теплова на книгу А.Гордина «Пушкинский заповедник» (1956 г.), все были единодушны по двум пунктам: «Гордин — не музейщик» и «Гордин не создал живых портретов».

Особенности исследовательского стиля Татьяны Юрьевны неразрывно связаны с ее человеческими качествами. Говоря о ней, как исследователе и человеке, нельзя не сказать о почти гипертрофированном ее свойстве — благодарности, качестве, присущем, как известно, только людям высокой благородной души. За любую мелкую услугу она была бесконечно благодарна, а уж за реальную по-мощь — была благодарна пожизненно.

И, последнее, о чем не сказать невозможно. Ее храбрость, проявления которой, всегда были неожиданны — женщина маленькая, скромная, тем более — побитая жизнью. Я не о том случае, о котором и сейчас вспоминают сотрудники Заповедника: как к служебному автобусу из леса вышла Татьяна Юрьевна, а за ней шел …волк! Расстроившийся, наверное, оттого, что на него не обращали внимания (скорее всего, она его просто не видела и не слышала — занятая своими мыслями. Впрочем, «анекдотов» о ней ходило немало. А о тех случаях, когда
проявлялось то, что называют, гражданским мужеством. По-видимому, через всю жизнь она пронесла негативное отношение к партии (единственной — правящей) и партийным функционерам. Чувство, которое она не считала нужным скрывать, что, конечно же, число ее врагов не уменьшало. Однажды она такому, начинающему функционеру, подошедшему к крыльцу дома-музея, где «дислоцировались» сотрудники — они же экскурсоводы — радостно сказала: «Ой, смотрите, кто пришел!». А в 80-е годы, когда в коммунистическую партию вступала молодежь исключительно, чтобы сделать карьеру (было правильное ощущение, что
природных способностей для карьерного роста может и не хватить), одну такую сотрудницу Татьяна Юрьевна поздравила со вступлением в партию. Та кокетливо отмахнулась: «Да с чем тут поздравлять!» На что последовало стремительное: «Не было бы с чем — не вступали бы». Все правильно. А, главное — не за спиной, в глаза.

Самый яркий эпизод. В начале 70-х годов из библиотек изымали произведения А.И. Солженицына. Татьяна Юрьевна отказалась сдать для уничтожения номер «Нового мира» с «Одним днем Ивана Денисовича». Коллектив, как водится, раскололся на поддержавших и осудивших. Спрашивается: где теперь осудившие, когда в одном из двух ведущих музеев страны проходит выставка «Из-под глыб», посвященная 95-летию А.И. Солженицына?! Когда рядом с бессмертными произведениями искусства выставлены рукописи и произведения, некогда уничтожавшиеся в приказном порядке, а также за честь музей изобразительного искусства считает возможность демонстрировать ватник бывшего заключенного. Сохранен-
ный Татьяной Юрьевной 11-й номер журнала за 1962 год вполне мог бы экспонироваться на этой выставке.

Скромность в совокупности с талантом и знаниями, душевное благородство и бесстрашие, высокий пример служения делу и людям — такой живет в памяти всех, кто ее знал и любил — Татьяна Юрьевна Мальцева. О таких говорят: соль соли земли.

В.Елисеева, (из книги "Нам свыше Родина дана" стр.350-355)

http://pskovpisatel.ru/wp-cont....%A3.pdf
Прикрепления: 6238703.jpg(31Kb) · 2031527.jpg(15Kb) · 6657476.jpg(18Kb)
 
Ольга_МДата: Пятница, 24 Мар 2017, 02:22 | Сообщение # 5
Завсегдатай
Группа: Проверенные
Сообщений: 73
Статус: Offline
Чтобы не растерять информацию об этом удивительном человеке, дублирую ссылку на фильм "Больше, чем любовь. Семен Гейченко и Любовь Сулейманова" из ветки о концерте в Пушкинских горах 17.03.2017 в эту ветку, специально посвященную первому послевоенному хранителю Пушкинского заповедника.

http://tvkultura.ru/video....7

"Бог мне ниспослал жизнь интересную, хотя порой и весьма тяжкую, но уж таков наш век, перевернувший русский мир вверх дном", – признавался Семен Степанович Гейченко, директор музея-заповедника А.С. Пушкина "Михайловское". Эту трудную судьбу разделила с ним Любовь Сулейманова, по сути, она вернула ему вторую жизнь…
 
Форум » Размышления » Биографии, воспоминания » СЕМЕНУ СТЕПАНОВИЧУ ГЕЙЧЕНКО - 114
Страница 1 из 11
Поиск:

Савченкова Анастасия © 2017
Сайт управляется системой uCoz