Вы вошли как Гость |
Группа "Гости"
Главная | Мой профиль | Выход

[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
  • Страница 1 из 1
  • 1
Форум » Размышления » Биографии, воспоминания » ВСПОМИНАЯ СЕМЕНА СТЕПАНОВИЧА ГЕЙЧЕНКО
ВСПОМИНАЯ СЕМЕНА СТЕПАНОВИЧА ГЕЙЧЕНКО
Валентина_КочероваДата: Вторник, 14 Фев 2017, 16:32 | Сообщение # 1
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6142
Статус: Offline
СЕМЕНУ СТЕПАНОВИЧУ ГЕЙЧЕНКО - 114


В.Лысюк. Портрет С.С. Гейченко (1988).

На похоронах Семена Степановича Гейченко, перефразируя христоматийную формулу о роли В.Жуковского в становлении Пушкина, я сказал: "Без Гейченко, как и без Жуковского, не было бы Пушкина".

Это не было славословием, приличествующим печальному моменту. "Хранитель Лукоморья", как при жизни называли самого прославленного директора Пушкинского заповедника, награжденного за свою истинно подвижническую деятельность Золотой Звездой, из пепелищ и руин отечественной войны, на холмах и в долах, перепаханных до неузнаваемости бомбами и снарядами, возродил в зримых образах, даже в звуках и запахах, в мельчайших подробностях эпоху одного из величайших наших соотечественников, вечную славу России.

В документальной повести "Хранитель" (С.П., Л, 1990) авторы пишут: "Сколько раз нам приходилось читать о находящихся в запустении и разоре памятниках культуры, заповедных местах, дорогих для русского сердца. И сразу вздох – сюда бы Гейченко!"



Так кто он, русский дед Семен с малоросской фамилией? Петергофец, родившийся в 1903 году от потомка запорожца и псковско-новгородской матери, музейный работник по образованию и инвалид Великой Отечественной войны. При том – личность во многих отношениях сверходаренная, мастер на… всю оставшуюся от ранения руку, целеустремленный, смелый, даже отчаянно бравый по-гусарски, враг чинопочитания, не притязательный к удобствам жизни.

Таким я его застал в семидесятишестилетнем возрасте. В названной книге читаем: "Гейченко – фигура не только уникальная, но и легендарная. Настаиваем на этом слове, сняв лишь налет экзальтации и некоторой мистики. Ведь многие едут сегодня в Пушкиногорье не только для того, чтобы приобщится к миру поэта, но и в надежде увидеть знаменитого хранителя Святогорья".

С такой надеждой вошел и я летом 1989 года в усадьбу Михайловского. И чудо (вместе с чудом сказачного фасада господского дома)! – с крыльца служебной избы сбегает высокий сухощавый старик в белой кепке и пустым рукавом рубашки, левым. Смотрит пытливо, без церемоний: "Кто?". Называюсь. "А, отец Сергий? – вспоминает Гейченко мои письма. – Айда ко мне".

Директорский дом тут же. Живой царственный петух на столбе сторожит дверь. За ней – пестрый теремной мир: колокола, самовары, книги, всякая музейная мелочь в огромных количествах. Семен Степанович щедро наградил меня тогда ворохом печатных и рукописных реликвий, переданных мною Обществу имени Пушкина, что во Львове. Некоторые бумаги и вещицы храню под рукой до сих пор. Храню и голос: "Отец Сергий". Так Гейченко звал меня вплоть до последней встречи в печальном 1993 году, когда он, девяностолетний стоял (нет, уже бессильно сидел) на пороге вечности…

О С.С. Гейченко написаны горы статей, воспоминаний, книг. Что добавить к образу, который зримо присутствует до сих пор в зеленом "четырехугольнике": Святые Пушкинские горы (могила поэта) – Тригорское – Михайловское – Петровское. Он вмещает в себя рощи и парки, селения с господскими домами, речку Сороть, озера Кучане и Маленец, пруды, часовни, мельницы, "три сосны", "дуб уединенный", "дорогу, размытую дождями" – выплывший к нам из небытия, как из тумана забвения, пушкинский мир, будто сказочный "лукоморский" парусник с кормчим-Гейченко у рулевого весла.

Да, сказать новое слово о покойном Семене Степановиче весьма не просто. Не знаю, повторюсь ли, или буду первопроходцем в мысли, что самый знаменитый (у нового самобытного директора Г.Василевича все впереди) хранитель Лукоморья – из рода Михайловских домовых. Вспомните, у Пушкина:

Поместья мирного незримый покровитель,
Тебя молю, мой добрый домовой,
Храни селенье, лес и дикий садик мой,
И скромную семьи моей обитель!


Я верю: это о Гейченко. Да, да, уже в 1819 году юный поэт Саша Пушкин уловил в домашнем шорохе, в неясных вздохах, тихом смехе, покашливании, осторожных шагах за стенами дома своего вечного хранителя и покровителя, ласкового, преданного Домового, у которого еще не было имени, но теперь мы знаем: этот Домовой – Семен, Семен Степанович, Гейченко. Он и сегодня бродит по Михайловскому, все сторожит.

Прислушайтесь, когда будете там.

18.02.03. Сергей Сокуров

http://www.russkie.org/index.php?id=3256&module=fullitem
Прикрепления: 4136372.jpg(29.7 Kb) · 5299568.jpg(22.4 Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Вторник, 14 Фев 2017, 17:02 | Сообщение # 2
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6142
Статус: Offline
"Советская Россия", 15 сентября 1989 г.



Многих читателей взволновало сообщение о том, что в августе с поста директора Государственного музея-заповедника А. С. Пушкина ушел Семен Степанович Гейченко, бессменный с после военной поры хранитель Пушкиногорья. Человек, которому мы во многом обязаны возрождением Михайловского, Тригорского, Петровского. Человек, ко­торый немало способствовал тому, что мы ощущаем на этой земле пушкинский дух… Люди спрашивают: «Что случилось? Почему ушел Гейченко? Здоров ли он? Не нужна ли помощь?..»

Эти вопросы и привели меня в сен­тябрьский день в Михайловское. И вот Семен Степанович приглашает меня в свой рабочий кабинет. А Любовь Джелаловна принимается готовить чай – так принято здесь, в этом гостеприим­ном доме. Получился у нас разговор долгий – о жизни и судьбе Пушкина, Михайловского, самого Семена Степа­новича и в какой-то мере – о жизни и судьбе нашего народа, нашего Отечест­ва. Многое в этом разговоре видится мне как завет хранителя Пушкиногорья новым поколениям музейных ра­ботников. Ибо пронизаны его раздумья мыслью о том, что такое музейное дело, какой самоотдачи, самоотверженности, какой силы и знаний оно требует. По­этому я постаралась изложить нашу бе­седу, сохранить живую речь Гейченко такой, какой записал ее диктофон...

– Семен Степанович, люди беспокоятся о вас. А что вас заботит и тревожит, о чем на этом, скажем, переломе своей жизни думаете вы?

– Люди дважды рождаются на свет. В первый раз человек рождается бессознательно, как все живые существа. Новорожденный человек ничем не отличается от теленка, лошаденка. Но приходит и момент второго рождения, и этот момент и место второго рождения некоторых людей становятся квазиисторическими.

Если бы не было Михайловского, Пушкин никогда бы не стал великим народным поэтом. Был бы модным поэтом, каким он и был, или еще каким-то. Про Михайловское он сам говорил, что «здесь меня святое провиденье осенило». Он прожил коротенькую жизнь, но он был Пушкин. Год его жизни равен десяти — пятнадцати годам обыкновенного смертного. А я благодаря ему прожил на свете больше, чем положено.

– Вы связываете свое долголетие с тем, что вторую половину жизни провели в Ми­хайловском? Но разве можно прожить боль­ше, чем тебе отпущено?

— Я смотрю биографию моего дедушки, моего отца, прадедушек по матери и по отцу. Вижу, что все они жили максимум 80 лет. Я уже писал с том, что давно бы умер, если бы мне не помогал Пушкин.

Иногда говорю себе: Семен, а Семен, ты же дед, тебе уже скоро девяносто лет будет, не пора ли и честь знать, не пора ли подумать об этом самом?

– О душе, как раньше говорили?

– Трудно думать об этом. О душе, о своей жизни, о заповеднике, о нынешнем состоянии музейного дела. Я ведь «родился в музее». Я родился в Петергофе, в двух шагах от дворца Марли, петербургского Эрмитажа. И уже к де­сяти годам был «музейным» человеком. Когда я поступил в гимназию, у меня инспектором был Михаил Михайлович Измайлов, который потом, уже стариком, работал вместе со мной в управлении петергофских дворцов-музеев. Он все время за мной приглядывал – нет, надо вот так смотреть! Это он, любивший музейное дело и знавший его, дал мне еще в гимназии толчок к тому, чтобы я поступил в ленинградский университет на литературно-художественное отделение.

В те времена, когда я поступал, комиссия работала так: молодой человек, вон там лежат фарфоровые вещи, будьте любезны, принесите нам две такие-то вещицы. И если вы хватаете все та вот, они говорят – нет, он в музейные работники не годится. Или вас просят упаковать скульптуру или картину, а вы делаете это шаляй-валяй – значит, вы тоже для музейного дела не годитесь. А кто это определял? Среди других – Федор Иванович Шмидт, академик.

Боже мой, какой это был ученый! Как он мыслил! Его когда-то сослали за то, что он высказал мнение, что общественные формации не могут быть бессмертны и придет время, когда коммунизм тоже уступит место новому, неизвестному пока строю. А Николай Петрович Сычев… Какие у меня были учителя! Ни один из них не начинал с того, чтобы сразу касаться науки, хватать ее. Надо сперва научиться входить в науку, изучить введение в науку, а потом называть ее своей. Когда я окончил университет, я сказал, что никуда так не хочу, как поступить в петергофские дворцы-музеи. И поступил.

Таких музейных крыс, как я, мало осталось. Я до войны успел поработать и в Русском музее, в отделе скульптуры, в музее пушкинского Дома академии наук, в Военно-артиллерийском и Военно-историческом музеях, в Музее истории Ленинграда, в Царском Селе был хранителем дворцов. И еще до войны приезжал сюда, в Михайловское, чтобы налаживать экспозицию.

У всякого музейного работника свой глаз, свое ухо, свой ум, свои подвалы памяти. У каждого человека вообще есть свой подвал памяти. Только у одного он трех-четырехэтажный, а бывает, у кого десять этажей, бывает, у кого и пятнадцать этажей. А бывает, и ничего не бывает.

– Но без ничего в музейном деле и делать нечего?

– Когда музейный работник берется за ме­мориальный музей, то есть за рассказ о том, что нового открыл в истории человечества тот, скажем, писатель или ученый, – как надо быть осторожным, как надо проверять свои подвалы памяти, как надо правильно все скла­дывать, чтобы не получилось греховодничества, ненужной театрализации, трепотни и рок-музейного дела. А оно сейчас бывает в связи с тем, что появилась рок-музыка, рок-поэзия к рок-неизвестно что.

Настоящим музейным работником стать очень, очень трудно. Со мной вместе окончи­ли университет примерно сто человек, а ста­ли музейными работниками на научном уров­не не более пяти-шести.

– Да и мемориальные музеи в России поя­вились сравнительно недавно. А такие науки, как пушкиноведение, лермонтоведение, толстоведение еще очень молоды.

– Они стоят в самом начале своей ипостаси. К чему они приведут, еще неизвестно. Сейчас просто подсознательно мы бережем реликвии. Хотя уже начинаем говорить, что реликвии – это кусок психической, физической личности человека, но раскрыть этого еще не можем. Сегодняшняя наука – много ли она об этом говорит? Но придет время – а оно придет, клянусь бородою пророка! – это будет высо­кий разговор. И нам еще Толстой и Достоев­ский, и Менделеев помогут в строительстве то­го таинственного мира, к которому мы все стремимся.

– К этому, наверное, очень трудно подойти?

– И особенно трудно подходить к мемори­альным вещам. Сейчас ведь есть музеи всякие. Недавно я лежал в больнице Военно-медицин­ской академии, где открыт музей камней. Зна­ете, таких камней, которые извлекают из по­чек и печени. Интереснейшая коллекция! Но как же это далеко от, скажем, мемориального кабинета Пушкина, где он думал, «что день грядущий мне готовит?». Или рассуждал: «Нет, весь я не умру!». То есть, несмотря ни на что, буду жив, буду жив, потому что без меня че­ловечество ни развиваться, ни жить не смо­жет. Не случайны и такие таинственные сти­хи, как «Видение», «Пророк». И мы, беря на себя музейную экспозицию, какую ответ­ственность на себя берем.

– Еще бы! Все-таки есть разница между коллекцией крошечных камней и местом, где Пушкин объявил свое бессмертие.

– Если бы все это понимали. Насколько изменились сейчас люди, в том числе – и му­зейные работники. Они как-то легкомыслен­ны, более смелы, но и более болтливы. Берут­ся порой за то, за что прежде чем взяться, на­до хорошо подумать, посоветоваться, проконсультироваться, поискать. А сейчас очень мно­го таких, кто из рода «хабен ди гевезен», как говорят немцы.

– Что вы конкретно имеете в виду?

– Ну, например, может ли существовать му­зей без экскурсовода? Для того, кто показы­вает экспозицию, важно абсолютно все – и движения, и интонация, и цитация, словом, все элементы эстетического воздействия, и музыкальность, к молитвенность, и говорли­вость. К этому надо готовиться. А сейчас чело­век берет листочек и начинает: «Дорогие то­варищи, мы входим в дом, куда Пушкин приехал и написал то-то и то-то…» – и пошел, пошел по писаному, «без божества и вдохновения…» Ну что это такое?

Посетители сейчас очень требовательные, жаждущие «звуков сладких и молитв». Не случайно сегодня идет разговор о церкви, о колокольном звоне, о священниках. Потому что в эпоху вульгарного атеизма мы много такого выбросили, что человечество тысячелетиями накапливало с удивительной осторожностью. Сколько мы уничтожили церквей, в том чис­ле и здесь, и там, и там...

– Только при Никите Сергеевиче, насколько я знаю, примерно две трети церквей было порушено из 60 тысяч имевшихся на Руси…

– А что такое была церковь для простого человека? Для него это была и картинная галерея, где выставляли свои картины великие мастера, и даже Андрей Рублев, Феофан Грек. Это и концертный зал, где душа очищалась пением и молитвой, и музей, где народ хранил и накапливал свидетельства своих радостей и негодований. Я тоже в детстве пел в церковном хоре, и все это в моей душе накапливалось, впиталось в нее и потом пригодилось в моей работе и помогло в моем творчестве.

– Вы давно уже член Союза писателей, как вы оцениваете свои книги?..

– Ну я не горделивый человек, но уж книг-то шестьдесят я все-таки написал. О чем? О Николае Втором, о Петре Первом, о русских царях, о фонтанной системе, о дворцовом искусстве, о Ломоносове, о Растрелли, но больше всего, конечно, о Пушкине и о здешних местах. И у меня столько писем, где люди говорят мне спасибо за книги, которым я отдал свою душу.

– Директорской работе в Пушкинском музее-заповеднике вы ведь тоже отдали душу? Тем более удивительно, что вы подали в отставку.

– Все, что бы я ни делал, я делал с пози­ции святости, с позиции преклонения. И мне трудно смириться с позицией тех людей, ко­торые совсем иначе относятся к делу. Ну упал забор – ну и черт с ним. Кто-то набросал бумажек, окурков – ну и пусть валяются. Я это­го не могу терпеть, я это должен тут же убрать. Ведь самое главное в жизни челове­ка – это начало. И если он взошел в какое-то незнакомое ему место и увидел его обезобра­женным, уже никогда он лирично, эстетично, полноценно это место не воспримет. И когда диван сломался или кто-то урну в пруд за­бросил – я не могу этого видеть, не могу… Или вот околица. Я считаю, что там всегда должна пастись лошадь.

– Там и сейчас ходит очень красивая ло­шадь...

– Для Пушкина она была важна. Меня спрашивают: зачем она вам нужна, эта ло­шадь? Не мне… Она для Пушкина была нуж­на... Сейчас, когда с меня сняли обязанности директора, меня сделали главным хранителем и консультантом музея-заповедника.

– Я так понимаю – хранителем ауры этих мест, пушкинского духа и воздуха?..

– Вот мы тут месяц назад сидели с Михаи­лом Дудиным на крыльце. И вдруг небо спу­стилось, влага спустилась, и за три минуты прошел какой-то страшный космический спектакль. И за три минуты небесная катастрофа столько наделала, что ни в сказке ска­зать, ни пером описать. Но ведь для того, что­бы все это убрать, надо, друг мой, иметь силу, иметь хотение, иметь уважение. Хорошо, что у нас шефы – советские войска.

С чего мы с ними начали ликвидацию последствий стихии прежде всего? С дорог, которыми идет палом­ник. Он, может быть, всю жизнь сюда соби­рался, и вот наконец собрался, и тут случился ураган. Как быть? Значит, прежде всего надо расчистить дороги. Входящий сюда видит то, что вы ему приготовили, что вы для него про­думали. И очень важно, чтобы любой чело­век, а ребенок в особенности, ушел отсюда с прививкой чувств добрых. Вот какой дух здесь надо больше всего сохранять. И, конечно, помнить, что музей-заповедник – это очень сложное явление всех ипостасей приро­ды. Здесь надо хранить и климат, и реки, и озера, и деревья, и траву, и цветы, и землю. Поверьте мне, что и следы Пушкина хранят какое-то эхо, только мы пока не умеем его услышать. Но когда-то человек обязательна изобретет такую аппаратуру, которая поможет ему их услышать. А для этого нужно, чтобы человек совсем иначе стал понимать, что та­кое безграничность, бесконечность. Пока же надо как можно больше сберечь.

– При таком потоке паломников – до 700 тысяч в год – возможно ли не затоптать пуш­кинский след на этой земле?

– Пушкин о сотнях тысяч гостей думал ли? Вот в его доме в Михайловском нет ни разде­валки, ни камеры хранения. Там все мемори­ально. Ликвидировать комнату няни и там сделать «обувалку», что ли? Что важнее? Это невероятно трудная проблема. Поэтому лет пятнадцать назад и появилась идея создания какого-то центра, куда будут перенесены ос­новные рассказы о Пушкине, а усадьбы, до­ма, селица, городища можно будет лишь показывать. И тем самым – спасать. Ведь при­дет время, и потомки нас станут обвинять, что мы грядущим поколениям ничего не оставили.

– Значит, это ваша идея – строительство научно-культурного центра?

– Собственно, еще при Сталине был разго­вор, что надо здесь построить дворец славы Пушкина, какое-то большое культурное уч­реждение.

– Не получится ли строящийся сейчас центр слишком уж большим? Огромное трехэтажное здание, да еще когда его оденут в мрамор, так не вписывается в здешнюю природу, здешнюю ауру. По-моему, оно помпезно и чужеродно этим местам.

– Мы в свое время думали о необходимости лаборатории, о необходимости постоянных экспозиций «Мировое значение творчества Пушкина», «Жизнь Пушкина в псковском крае», «Пушкин в изобразительном искусст­ве», о кинозале, где можно было бы показы­вать фильмы о Пушкине и о здешних ме­стах. У меня таких фильмов накопились де­сятки, есть даже лента 1911 года и есть фильм, как академик Сергей Иванович Вавилов открывает наш музей, как он говорит, как на­чинает праздник поэзии.Мы думали и о не­обходимости лекционного зала, концертного зала, театрального зала, хранилищ.

Тогда, в начале семидесятых, мы встретились с архи­тектором, академиком Чечулиным. Он при­ехал сюда, «окунулся» в Михайловское. Я к нему ездил в Москву. И вначале был создан проект в духе русской классики, русского романтизма. Здание было вроде боль­шого просторного одноэтажного дворянско­го дома. К сожалению, Чечулин вскоре умер от разрыва сердца. К работе присоединились люди, которые стали якобы обогащать, увеличивать проект, разную «петрушку» делать. Как будешь спорить? Они же считают себя профес­сионалами. А получилось вот что…

Я думаю: пусть построят. А потом мы са­ми будем что-то редактировать. Закладку мы сделали в 1985 году, во время праздника поэзии. Закончить работу строители должны были в этом году. Я считаю: теперь не надо торопиться. Поспешишь – людей на­смешишь. Только бы не испортили ничего.

– Не началась бы с этого здания урбанизация Пушкиногорья...

– А ведь вспомнил: Пушкин хотел со време­нем бросить Петербург, построить себе здесь избу и жить обыкновенным русским мужиком. Он считал, что в этом счастье. Поэтому сегод­няшний разговор о том, как надо делать дом для крестьянина, не всегда правильный. Мы вводим немножко больше городского, чем сле­дует добавлять в сельскую жизнь. Человек, ко­торый живет в деревне, должен стать немнож­ко птицей, немножко кошкой, немножко ут­кой, немножко рыбой и так далее. Я это серьезно говорю.

– Сможет ли это современный человек?

– Сейчас в окрестности приехало немало москвичей, срубили себе крестьянские избы и живут, как мужики, не хотят жить, как горо­жане. А сами все время учат, как должен жить крестьянин, и обязательно к этому добавляют городские удобства. Сейчас здесь уже человек тридцать таких горожан, у них дома, сады, огороды. Но все же многие стараются сюда на­езжать как помещики, а не поселиться посто­янно.

– Боюсь, что поступают так не для души – ради моды, ради экзотики, а то и ради прести­жа: как же – дом в Пушкинских Горах!.. Вам это вряд ли может нравиться, ведь вы уже поч­ти полвека живете в своем доме.

– Ну, я-то сюда приехал поднимать боль­шое дело, которое нельзя было поднять из го­рода или помещичьими наездами. И еще – на­до было душу подлечить.

– Для вас ведь годы войны обернулись двой­ной трагедией. Сначала – лагерь, потом – фронт и тяжкое ранение. Может быть, вы не хотите об этом вспоминать? А мне кажется, нужно. Потому что человек может пройти через самые страшные испытания – и не поте­рять ни души, ни человеческого обличья.

– Что ж, расскажу. Сослали меня в сорок первом по доносу одного грязного человека – будто бы я ненавижу Советскую власть, пре­возношу старый строй, люблю старое искусст­во и не признаю новое, и во время войны на меня полагаться нельзя. Впрочем, следили за мной, оказывается, давно. И вот как-то раз встретились мы с другом, тоже музейным ра­ботником, на Невском, там напротив улицы Рубинштейна есть такой магазин художников, где всегда выставляются новые работы. И вдруг видим картины одного энергичного ху­дожника, который у нас в Петергофе проходил когда-то практику, и возмутились: «Вот сво­лочь, смотри, где выставился!» А среди работ был портрет Сталина. Пошли мы дальше, а за нами машина вдоль тротуара. Ясно, как поняли наши слова. И началось следствие. Нашелся еще такой журналист, театровед Борис Мазинг, который написал против меня донос. В общем, по статье 58, пункт 5, отправили меня в Свердловский лагерь. Свердловчане меня до сих пор считают своим…

В сорок третьем меня освободили и направили в школу преподавать русский язык и литературу, через полмесяца – на курсы минометчиков. В октябре того же года я попал на Ленинградский, а потом на Волховский фронт. Там при освобождении Новгорода меня ранило, искалечило. И уже с сорок четвертого года я оказался на пенсии как инвалид войны. Но товарищи по Академии наук меня не забыли. Они мне, надо сказать, и в тюрьму-то писали. И тут тоже отыскали, спасли, предложили дело. Так я сюда и приехал.

– Тут ведь, в Михайловском, фашисты были в войну.

– Что они тут натворили! Государственная чрезвычайная комиссия была создана из самых умнейших писателей, поэтов, ученых чтобы сообщить всему миру, что сделали фашисты с заповедными местами. Здесь только блиндажей было двести штук, пятьдесят тысяч мин было заложено, и все надо было восстанавливать.

– В который раз?

– С 1890 года, возникновения заповедника, – в пятый. Были испытания во время гражданской войны. Потом было время, когда все здесь ликвидировали. В1929 году устроили здесь свиноводческий совхоз на пять тысяч голов. Но вот появилась на горизонте пушкинская дата – сто лет со дня гибели поэта. Американцы Сталину написали: как, мол, вы там готовитесь, сообщите, мы тоже хотим что-то сделать, теперь и у нас миллион русских.

Михаил Кольцов напечатал в «Правде» статью «Чужаки орудуют в Пушкинском заповеднике». И тогда свинарник закрыли и передали все, что осталось, Академии наук. Потом война. Так что мне пришлось осуществлять послевоенный проект Щусева по восстановлению заповедника.

– Теперь о том, как подыскать нового хозяина и хранителя, что стал бы также «доб­рым домовым» Михайловского. Высказывается мнение, и я, признаться, его поддерживаю, что, поскольку Пушкиногорский музей-заповедник – достояние всенародное, то и конкурс на должность его директора должен был быть всенародным и чтобы пришедший с вами поработал, у вас поучился. Однако назначение уже состоялось по всем правилам минувших лет: пост занял ваш заместитель по научной части.

– Владимир Семенович Бозырев рядом со мной проработал 37 лет. Ему сейчас 59. Полагаю, что он от меня многое воспринял. Есть и другие надежные люди, настоящие музейщики, в чьи руки неопасно передать дело. Напри­мер, заведующая Тригорским Галина Федоровна Симакина. В ней есть заботливость, внимательность, любовь, болезненность пережива­ния всякого неправильного шага. Я ее очень уважаю.

Был у меня здесь друг, хранитель музейного фонда Вася Шпинев, я его учил музейному делу. У него появилась дочь, росла на моих глазах, мы с отцом направили ее учиться, высшее образование получать. Теперь она заведует музейным фондом – Елена Васильевна Шпинева. Хранитель Петровского – Борис Кузьмин, тоже человек самоотверженный, в Сибири бросил место, квартиру, перевез семью, чтобы работать у нас.

– Вас попросили остаться здесь и главным хранителем, и главным консультантом. Ведь и теперь в Михайловское едут и к вам…

– Как-то приехала группа американских священников. Я одного спрашиваю: «Скажи­те, пожалуйста, вы кто будете?» «Я, – говорит,– митрополит Вашингтона Радзянко. Мне было полтора года, когда меня удиравшие из Совет­ской страны родители увезли, а теперь я вот какой старец». Потом у нас с ним был очень интересный разговор. Музейному работнику надо быть готовым и к таким разговорам и, значит, надо знать нашу историю, быть вооб­ще образованным человеком.

Или недавно были болгары, которые работают над проблемой расширения всемирных связей. Мы говорили о том, как душа болгарина связана с русской душой, славянскими корня­ми, что у нас одно и то же движущее слово… В старой гимназии и в университете нас воспитывали несколько на других началах, чем се­годня. Важным было в первую очередь воспи­тание души.

Я вот наблюдаю за студентами. К нам приезжает отряд с химического факультета Москов­ского университета. Раньше они относились к этой работе в известной мере свято. А теперь – только бы день, только б деньги… И делают все шаляй-валяй. Понимаете, какая драма? Как передать тем, кто соприкасается с Пушкиногорьем, дух святости?..

Конечно, впереди большая работа – надо де­лать постоянные экспозиции, надо думать, ка­кие экспонаты должны быть представлены, где их можно найти. Кто это сейчас лучше меня знает? Вот я и буду консультировать.

– Семен Степанович, но ведь необходимо время и для творчества? Вам обязательно на­до успеть рассказать в своих книгах то, чего никто, кроме вас, не расскажет…

– Я задумал книгу «Гости Пушкина». За девяносто лет существования музея у нас собра­лось около пятидесяти книг, в которых гости оставляют записи. Здесь есть отзывы членов правительства разных лет, профессоров, академиков, космонавтов. Они пишут свои впечатления, пожелания. И вот написал, скажем, Кончаловский. Или Репин, или Саврасов, или Горюшкин-Сорокопудов, или Дмитрий Кайгородов, или написал Сергей Иванович Вавилов, или маршал Жуков… Каждый из них старался найти в своей душе что-то особенное, неповторимое.

Но для того чтобы эту книгу создать, мне надо какое-то душевное спокойствие, мне нельзя нервничать, ведь мне уже восемьдесят седьмой год. Поэтому говорю себе: Семен, побереги себя немножко, побереги...

– Мы тоже говорим вам – поберегите себя немножко. И все-таки – будьте в Михайловском, будьте всегда…

* * *
На прощание С.С. Гейченко подарил мне только что вышедшую на Ленинградской студии грамзаписи пластинку «В гостях у Пуш­кина», где на одной стороне его воспоминания. Я шла после нашей беседы по непривычно ти­хому Михайловскому. В музее был выходной день. Дышалось после этой встречи легко и счастливо, но в воздухе уже была разлита го­речь скорых заморозков...

Успеть бы нам всем надышаться присутст­вием на земле таких людей, как хранитель заповедных мест Гейченко… Может, прибавит это нам мудрости и терпения, прозорливости и ответственности, ума и таланта, чтобы по- человечески достойно жить на этой земле в наше трудное время?

В.ПЬЯНКОВА, (наш соб. корр.)
Фото В.Ковалева


ОТ РЕДАКЦИИ: через несколько дней после нашего разговора, когда Семен Степанович Гейченко уже уходил на пенсию, в Министерстве культуры РСФСР состоялось заседание коллегии, на котором присутствовали представители Союза писателей СССР, первый секретарь Пушкиногорского райкома партии А.С. Минченков.

Символом служения русскому искусству и культуре назвал министр культуры РСФСР Ю.С. Мелентьев многолетний, достой­ный подражания, подвижнический труд С.С. Гейченко. В этот же день состоялась встре­ча и беседа Семена Степановича с кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС, Председа­телем Совета Министром РСФСР А.В. Власовым. Мы можем быть уверенными, что традиции, заложенные С.С. Гейченко в Пушкиногорье, будут продолжены в делах новых поколений энтузиастов, ученых, подвижников.

http://www.liveinternet.ru/users/5749325/post398381636/
Прикрепления: 0351053.jpg(64.1 Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Вторник, 14 Фев 2017, 17:09 | Сообщение # 3
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6142
Статус: Offline


https://www.youtube.com/watch?v=4c1TDON6kg4

Вспоминая С.С. Гейченко...



https://www.youtube.com/watch?v=cU6UAYXIuu0
 
Валентина_КочероваДата: Вторник, 14 Фев 2017, 18:16 | Сообщение # 4
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6142
Статус: Offline
Татьяна Юрьевна Мальцева — одна из самых ярких «звезд» «гейченковской плеяды»
(1923-1994)



Есть на земле место, где похоронен Александр Сергеевич Пушкин. Поэт любимый, народный, великий. «<…> самое ценное в народе — в его вершинах», а «вершины» — это гении, которые «создают горный хребет культуры».

Любит ли какой-либо народ свою «вершину» так, как любят русские Пушкина? Не будет преувеличением сказать, что Пушкина любят все. Не знают, а именно — любят. От ребенка - до академика, и даже чиновника. Все люди, весь народ. К чьему творчеству, к чьему опыту обращаемся в минуты выбора, раздумий и сомнений? Кто опора, кто свет во тьме, маяк, путеводная звезда? Причем, для всех — без разбору и без исключения. Пушкин, конечно же.

Потому и место, где «главный» поэт русский похоронен, священно. Тем более, что рядом — места, им любимые и воспетые. Без преувеличения — самые любимые. Михайловское, Тригорское.

Феномен: место ссылки — оно же место, где мечталось жить. Узлы, завязанные историей, нам, простым смертным, не развязать. Можно только приобщиться. Только для себя — прикоснуться и прочувствовать.

Пушкинский заповедник объединил в одно целое место упокоения и место возникновения светоча — «первейшего поэта нашего». Давно замечено, что место это непростое — одних людей «засасывает», других «выталкивает».

«Притянуло» оно весной 1945 года Семена Степановича Гейченко. «Повезло» Пушкину
с Гейченко. Всю жизнь без остатка положил Семен Степанович на возрождение и сохранение мест поклонения памяти великого, любимого, народного поэта. Высоко держал планку директор заповедника — всех экскурсантов, туристов называл «паломниками». Усилиями всей жизни создал в пространстве и времени некую «выгородку» — Пушкинский заповедник. Место, где каждый мог встретиться со «своим Пушкиным». Каждый! Тем Гейченко и велик.

Мало, кто знает, что Гейченко еще был «ядром», к которому центростремительные силы истории, прибивали людей замечательных, людей единственных в своем роде, людей выдающихся — просто мы о них ничего не знаем. Мы, как и во времена Пушкина, «ленивы и нелюбопытны». А они — те люди, не потрудились о себе оставить память в печатных источниках, а только в сердцах тех, кому посчастливилось с ними встретиться на жизненном пути — ненадолго пересечься.

В заповеднике существует выражение «последний гейченковский призыв». А был еще — предпоследний. А был еще первый. И вот фотографию (1962 г.), на которой несколько человек из «первого призыва» разыгрывают шуточную сценку (сколько этих сценок было и целых спектаклей!), Гейченко надписал: «Заповедные братья».
Фотография шуточная, название — нет. Только с таким отношениям к людям, к сотрудникам — как к «братьям» — можно было объединить этих единственных, неповторимых и очень непростых людей. Причем, с непростой судьбой. И отрицательным отношением к ним власть предержащих.

Его «сверху» упрекали — зачем он «держит» этих «больных» и «дур». А он «держал». Как
мог и сколько мог. Потому что видел в «братьях» (в числе которых и «сестры», конечно же, были) ум, талант, душу и сердце. То, что нельзя увидеть и оценить без любви. Той самой Любви, на которой держится мир. Без которой время от времени на земле воцаряется Зло и Хаос, если воцаряются люди, Любви не имеющие.

Глядя на лица этих безоглядно веселых людей, думаешь: а ведь некоторые из них знают, что такое ад на земле — они прошли сталинские лагеря! Могли ли так безоглядно, так искренне веселиться палачи этих людей? Те, которые приносили безвинные жертвы? Родили ли их женщины, были ли у них матери, или это были порождения бездушной машины, запрограммированной на «отрицательную селекцию»? Ну, тогда эта «машина» дала сбой — «программа» дала осечку. Часть людей, подвергшихся «отрицательной селекции», потеряв здоровье, но не интеллект и нравственные устои, выжила. И не просто выжила, а прожила полноценную жизнь.

О Семене Степановиче Гейченко кое-что мы знаем: о нем написаны книги, статьи. А вот его «окружение»…

В этом окружении были люди поистине замечательные. Об одном человеке из этой «плеяды» можно сказать уже сейчас. Это Татьяна Юрьевна Мальцева, 90 лет назад — 19 декабря 1913 года — появившаяся на свет, а 12 июля 1994 года его покинувшая в возрасте 70 лет (о смерти она говорила «кончина»). Она одна из тех самых «дур», благодаря которы заповедник стал тем, чем он стал — местом паломничества в 60-80-е годы 20-го века.

Рассказ о Татьяне Юрьевне — это рассказ о том, как бывает обманчива внешность, и о том, как бывает силен человеческий дух. Роста она была не просто маленького, а очень маленького. О маленьких людях говорят: ниже среднего или маленький. Это не о Татьяне Юрьевне. По фотографиям каждый, кто ее не знал, может увидеть, что она — всегда — самая маленькая.
Вровень только с детьми, которые ее любили (своих у нее не было), по-видимому, чувствуя что-то свое — родную душу, может быть. Говорят, маленький рост, раскачивание при ходьбе, слабые зрение и слух — следствие работы на лесоповале в Красноярском крае, куда она — тогда студентка исторического факультета Московского университета — была отправлена вместе с матерью Надеждой Николаевной, урожденной Шульц, трудом «замаливать грехи» отца, жизнью заплатившего за увлечение в юности революционной деятельностью.

Надежда Николаевна была внучкой историка Н.Я. Аристова, а ее предок М.В. Юзефович, помимо своей деятельности на благо культуры, был еще известен тем, что в молодости встречался с Пушкиным во время его путешествия на Кавказ и написал воспоминания об этой встрече.


М.В. Юзефович

Брат Надежды Николаевны, археолог с мировым именем П.Н. Шульц, знаменит тем, что нашел скифское золото, а нам известен тем, что в 1953 году участвовал во вскрытии могилы А.С. Пушкина.


П.Н. Шульц

Отец Юрий Владимирович Мальцев — революционер, разведчик, дипломат. С его краткой биографией, основанной на послужном списке, можно ознакомиться в энциклопедии военной разведки (2012 г.). Советский дипломат в 20-30-е годы 20-го века — разведчик. Правило, по-видимому, без исключений.

Татьяна Юрьевна родилась в Эстонии, в первый класс пошла в Москве, в четвертый — в Корее, закончила московскую школу № 276. Счастливое детство в большой интеллигентной любящей семье, которому пришел конец вечером 10 октября 1939 г., когда отец не вернулся домой. Работал он в то время редактором в Воениздате.

Был расстрелян 28 июля 1941 г. Обвинение, ему предъявленное, неизвестно. Реабилитирован 10 января 1967 г.

Татьяна Юрьевна любила вспоминать свое детство, а об отце неизменно говорила (подчеркивала): реабилитирован. Конечно — кто бы сомневался?!

За свои «грехи» он заплатил жизнью, а его жена и дочь — пятью годами работы на лесоповале, оставленным там здоровьем и еще несколькими годами жизни в звании жены и дочери «врага народа». Без вины виноватых в те годы было много (без преувеличения — вся страна). Не все вынесли тяготы той жизни. По возвращении из Красноярского края, Татьяна Юрьевна 5 лет работала в Луге почтальоном — больше ни на какую работу не брали. За это время заочно (и «подпольно» — ее слова) она закончила исторический факультет Педагогического института им. А.И. Герцена и с 1952 по 1955 год преподавала историю в
Тихвинском районе — на 101-м километре. Паспорт она получила в селе Шугозер Каншинского района Ленинградской области.

Главное воспоминание ее о том времени — непролазная грязь и вечные резиновые сапоги. Потом посчастливилось (она всегда так говорила: «посчастливилось») попасть на работу в заповедник. Посодействовал дядя — Павел Николаевич Шульц, в молодости друживший с С.С. Гейченко. Какую смелость нужно было проявить Гейченко, самому прошедшему ад допросов, тюрьмы и ссылки, чтобы взять на работу «дочь врага народа»?! Такой счастливый поворот событий. С 25 ноября 1955 года началась жизнь Татьяны Юрьевны в Пушкинском заповеднике.

Началась она с библиотечной работы. Комплектование фонда, выдача, передвижка и межбиблиотечный абонемент. Да плюс еще важное направление работы — составление библиографических списков литературы о Пушкинском заповеднике. Все сотрудники водили экскурсии, читали лекции по району и области, писали памятки для экскурсантов, в разных учреждениях района оформляли музейные уголки, для районной газеты писали статьи «на злобу дня» и к «датам», рецензии на книги пушкинской тематики и т.д. и т.п.

Татьяна Юрьевна сразу влилась в эту работу. Кроме того, она вела протоколы научных совещаний (на которых и выступала, причем, смело и профессионально). Чего она только ни делала (один раз исполняла даже… роль Снегурочки на детской новогодней Елке)! Но основным направлением работы была музейная работа (экспозиционная) и сопутствующая ей — научная. Глазу стороннего наблюдателя за очевидной массовой и экскурсионной работой это «занятие» сотрудников не было заметно, и до сих пор не оценено по достоинству. Но без этой работы уровень экскурсий был бы не тот. Каждая научная работа обсуждалась в коллективе, рецензировалась, утверждалась и обязательно сопровождалась газетной публикацией. А как же — без этого нельзя было в 50-70-е годы — народ должен знать, чем занимаются сотрудники учреждения под названием Государственный музей-заповедник
А.С. Пушкина!

Кто-то любил массовую работу больше, кто-то меньше, но занимались ею все. Все «везли один воз» — все четко понимали, что заповедник существует для народа. Отсюда и темы лекций: «Прошлое, настоящее и будущее нашего района» (1959 г.), или «Жизнь колхозной деревни в произведениях В.Ф. Тендрякова».

(1961 г.); отмечала страна 100-летие А.П. Чехова, нужно было подготовить лекцию «Жизнь и творчество А.П. Чехова» и даже — «Чехов и Московский художественный театр». И так далее. Немногочисленных сотрудников заповедника по их лекциям и экскурсиям знал весь район (кстати, факт неоспоримый: больше всех благодарностей в Книги отзывов экскурсанты писали Татьяне Юрьевне, на нее «ходили», как «ходят» в театры на любимых артистов). А многие ли знали (и кто знает сейчас?), например, такие работы Татьяны Юрьевны как «Вновь найденные портреты родственников Вульфов ( Борзовых) из имения Берново. Тверской губернии» (1959 г.)? Портреты и сейчас являются частью экспозиции дома-музея в Тригорском.

Статья, написанная по этой работе — захватывающее чтение и в наши дни, и никогда не
устареет. Как и работа «Пушкин — читатель Тригорской библиотеки». Те, кто занимались темой чтения А.С. Пушкина и его друзей, уверяют, что Татьяна Юрьевна второй после маститого пушкиниста Б.Л. Модзалевского работала над этой темой. Да и многие научные темы сотрудники Пушкинского заповедника разрабатывали параллельно с сотрудниками Пушкинского Дома (ИРЛИ), иной раз даже опережая их. Например, перепиской родителей А.С. Пушкина с дочерью Ольгой (конечно, той ее частью, где речь шла о Михайловском) в переводе правнучки Ольги Сергеевны Пушкиной Л.Л. Слонимской Татьяна Юрьевна занималась еще в 1962-м году, задолго до того, как в 1993 году этот перевод был опубликован и прокомментирован сотрудниками ИРЛИ.

Татьяна Юрьевна в Заповедник пришла всего лишь через два года после того, как Заповедник из состава Академии Наук был переведен в ведение Министерства культуры. Но уровень академической науки держался долго. И долго работу Заповедника определяла связь его с Пушкинским Домом. Только вектор науки был музейный: интересами создания новых музеев, новых экспозиций и реэкспозиций старых определялась тематика научных работ сотрудников.

Например, пушкинист В.Э. Вацуро романом «Село Михайловское или помещик ХVIII столетия» забытой писательницы В.С. Миклашевич занимался как одним из источников биографии А.С. Грибоедова (как, впрочем, и все предыдущие исследователи), а Татьяна Юрьевна, проявив себя и как литературный критик, в первую очередь, исследовала в романе историю и быт, от-
разившиеся в романе, с точки зрения их «музейности», вплоть до возможности использовать описания некоторых интерьеров для создания экспозиций (1960 г.).

Отдельный разговор о работе Татьяны Юрьевны над темой предков А.С. Пушкина (вернее, его родственников — двоюродных и троюродных братьев, сестер, тетей, дядей — по линии матери — Ганнибалов, которой она занималась с 1961 года) и темой его потомков. Сборник статей Татьяны Юрьевны на тему «А.С. Пушкин и Ганнибалы на Псковщине», приготовленных ею для сборника «Деревенские знакомые А.С. Пушкина», над которым в течение многих лет работал весь коллектив заповедника и который так и не увидел свет (по вине того, кто занимался его изданием), издал отдельной книгой профессор Г.Н. Дубинин (потомок А.П. Ганнибала). Правда, книга вышла после смерти Татьяны Юрьевны. И называется она «Ганнибалы и Пушкин на Псковщине». М. 1999.). Но она вышла — единственная книга рядового сотрудника Заповедника.

Тема потомков А.С. Пушкина — первая из порученных ей в Заповеднике тем. Результатом этой работы было выступление на конференции (1957г.), публикации в газетах (1957, 1959, 1963 гг.) и альбом, хранящийся в Заповеднике. Не вошедшие в альбом фотографии Татьяна Юрьевна подарила В.М. Русакову, который тогда (временно) работал в заповеднике и всерьез увлекся этой темой, ставшей делом всей его жизни. Татьяна Юрьевна, музейщик и историк,
темой этой не увлеклась. Она считала: «Кому это интересно?» И отказалась от соавторства, которое Русаков ей честно предложил.

Книга В.М. Русакова «Потомки А.С. Пушкина» выдержала девять изданий. Истоком этой многолетней работы и толчком к ней явилась та первая научная работа Т.Ю. Мальцевой 1950-х годов.
Невозможно в одной статье просто даже перечислить все, чем занималась Татьяна Юрьевна, будучи научным сотрудником Заповедника (сколько экспозиционных проектов составлено по всем музеям, в том числе, и по не существовавшим еще тогда музеям в Тригорском и Петровском). Но нельзя не упомянуть, что она занималась рукописями А.С. Пушкина. Сейчас мы даже представить себе не можем сотрудника Заповедника, читающего письмо или произведение Пушки-на… в рукописи. Это, практически, «две вещи несовместные». А Татьяна Юрьевна не просто знала историю рукописного наследия Пушкина, о котором рассказывала в лекциях и в статьях. Нужно было готовить экспозицию дома-музея Осиповых-Вульф в Тригорском и делать реэкспозицию дома-музея А.С. Пушкина в Михайловском — нужно было помещать в экспозиции рукописи Пушкина, нужно было их изучать. У нее были способности и для этой высшей категории сложности исследовательской работы.

Нельзя также не сказать о ее способности создавать в своих научных работах просто-таки художественные образы людей, о которых, казалось бы было достаточно сухой исторической справки (о Павле Исааковиче Ганнибале писали многие — на основании одних и тех же документов. А попробуй забудь созданный ею образ!). Ее эмоциональность, пропитывавшая все, что бы она ни делала, и здесь прорывалась в ткань статьи и делала людей, о которых она писала «живыми».

Впрочем, это было свойство и других членов коллектива и, практически, установка на создание «живых портретов». Так, например, 15 апреля 1957 г. на совещании научных сотрудников обсуждая рецензию А.Ф. Теплова на книгу А.Гордина «Пушкинский заповедник» (1956 г.), все были единодушны по двум пунктам: «Гордин — не музейщик» и «Гордин не создал живых портретов».

Особенности исследовательского стиля Татьяны Юрьевны неразрывно связаны с ее человеческими качествами. Говоря о ней, как исследователе и человеке, нельзя не сказать о почти гипертрофированном ее свойстве — благодарности, качестве, присущем, как известно, только людям высокой благородной души. За любую мелкую услугу она была бесконечно благодарна, а уж за реальную по-мощь — была благодарна пожизненно.

И, последнее, о чем не сказать невозможно. Ее храбрость, проявления которой, всегда были неожиданны — женщина маленькая, скромная, тем более — побитая жизнью. Я не о том случае, о котором и сейчас вспоминают сотрудники Заповедника: как к служебному автобусу из леса вышла Татьяна Юрьевна, а за ней шел …волк! Расстроившийся, наверное, оттого, что на него не обращали внимания (скорее всего, она его просто не видела и не слышала — занятая своими мыслями. Впрочем, «анекдотов» о ней ходило немало. А о тех случаях, когда
проявлялось то, что называют, гражданским мужеством. По-видимому, через всю жизнь она пронесла негативное отношение к партии (единственной — правящей) и партийным функционерам. Чувство, которое она не считала нужным скрывать, что, конечно же, число ее врагов не уменьшало. Однажды она такому, начинающему функционеру, подошедшему к крыльцу дома-музея, где «дислоцировались» сотрудники — они же экскурсоводы — радостно сказала: «Ой, смотрите, кто пришел!». А в 80-е годы, когда в коммунистическую партию вступала молодежь исключительно, чтобы сделать карьеру (было правильное ощущение, что
природных способностей для карьерного роста может и не хватить), одну такую сотрудницу Татьяна Юрьевна поздравила со вступлением в партию. Та кокетливо отмахнулась: «Да с чем тут поздравлять!» На что последовало стремительное: «Не было бы с чем — не вступали бы». Все правильно. А, главное — не за спиной, в глаза.

Самый яркий эпизод. В начале 70-х годов из библиотек изымали произведения А.И. Солженицына. Татьяна Юрьевна отказалась сдать для уничтожения номер «Нового мира» с «Одним днем Ивана Денисовича». Коллектив, как водится, раскололся на поддержавших и осудивших. Спрашивается: где теперь осудившие, когда в одном из двух ведущих музеев страны проходит выставка «Из-под глыб», посвященная 95-летию А.И. Солженицына?! Когда рядом с бессмертными произведениями искусства выставлены рукописи и произведения, некогда уничтожавшиеся в приказном порядке, а также за честь музей изобразительного искусства считает возможность демонстрировать ватник бывшего заключенного. Сохранен-
ный Татьяной Юрьевной 11-й номер журнала за 1962 год вполне мог бы экспонироваться на этой выставке.

Скромность в совокупности с талантом и знаниями, душевное благородство и бесстрашие, высокий пример служения делу и людям — такой живет в памяти всех, кто ее знал и любил — Татьяна Юрьевна Мальцева. О таких говорят: соль соли земли.

В.Елисеева, (из книги "Нам свыше Родина дана" стр.350-355)

http://pskovpisatel.ru/wp-cont....%A3.pdf
Прикрепления: 6238703.jpg(30.9 Kb) · 2031527.jpg(15.4 Kb) · 6657476.jpg(18.1 Kb)
 
Ольга_МДата: Пятница, 24 Мар 2017, 02:22 | Сообщение # 5
Постоянный
Группа: Проверенные
Сообщений: 85
Статус: Offline
Чтобы не растерять информацию об этом удивительном человеке, дублирую ссылку на фильм "Больше, чем любовь. Семен Гейченко и Любовь Сулейманова" из ветки о концерте в Пушкинских горах 17.03.2017 в эту ветку, специально посвященную первому послевоенному хранителю Пушкинского заповедника.

http://tvkultura.ru/video....7

"Бог мне ниспослал жизнь интересную, хотя порой и весьма тяжкую, но уж таков наш век, перевернувший русский мир вверх дном", – признавался Семен Степанович Гейченко, директор музея-заповедника А.С. Пушкина "Михайловское". Эту трудную судьбу разделила с ним Любовь Сулейманова, по сути, она вернула ему вторую жизнь…
 
Валентина_КочероваДата: Среда, 14 Фев 2018, 11:33 | Сообщение # 6
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6142
Статус: Offline
СЕМЕНУ СТЕПАНОВИЧУ ГЕЙЧЕНКО - 115

14 февраля 2018 года исполняется 115 лет со дня рождения известнейшего русского советского музееведа и просветителя, писателя и экскурсовода, Хранителя Пушкиногорья, доброго Домового, Семена Степановича Гейченко.



Мы предлагаем взглянуть на его судьбу сквозь призму его мироощущения, и в полной мере проникнуться искренней, горячей любовью к святому Пушкиногорью, ведь всю свою жизнь этот удивительный человек посвятил сохранению памяти об Александре Сергеевиче Пушкине.



Михайловское...

«Здесь человек находит своеобразные рецепты радости бытия. Здесь все видят вокруг себя красоту, простоту и ясность, сердечность. Здесь человек преображается...» (С.С. Гейченко)

Книги Гейченко манят, увлекают, вдохновляют. Они заставляют нас вновь и вновь влюбляться в Пушкиногорье, раскрывая нам великий пример пушкинской любви. «Мои рассказы об этом, - говорил Семен Степанович, - Внемли, юный друг, и помни, что все на свете быстротечно... Раньше усвоишь эту заповедь – больше полезного сделаешь на земле. Следуй этой заповеди – и добро тебя не оставит».

Да, это так: время неумолимо идет вперед, дни сменяют друг друга в потоке суетных забот, мелькают лица, события, словно кадры в кинопленке. И самое важное для нас, читателей, людей увлеченных и молодых, – сохранить в наших сердцах отсвет таких прекрасных, удивительных людей, которыми держится наш мир, наши история и культура, как Семен Степанович.



Данная статья – лишь малая крупица той святой памяти о нем, которая всегда будет с нами. Каждый может продолжить эти размышления, раскрывая все новые и новые грани личности и судьбы этого прекрасного человека, благодаря которому до сих пор в Пушкиногорье по-пушкински светло и молодо.

Он любит каждую травинку,
Что шепчет летом на лугу,
И знает к Пушкину тропинку,
Ту, что найти я не могу.

И как страдает он от боли,
Когда от раны стонет клен,
И сохнет озеро и поле,
И оседает древний склон.

Но как ликует, веселится,
И как душа его поет,
Когда он видит, как стремится
На встречу с Пушкиным народ.

Как входим в «чудное мгновенье»,
И как становимся добрей...
Прими поклон благодаренья
За то, что сделал для людей!

Виктор Никифоров, 1983 г

Семен Степанович Гейченко – поистине выдающийся человек, прославленный Хранитель Пушкиногорья, ученый-краевед, историк, энтузиаст, а в прошлом - солдат Великой Отечественной войны, рядовой минометного расчета, раненый под Новгородом и оттого так и не дошедший до Пскова, Святогорского монастыря, Михайловского и Тригорского... Его личность не просто уникальная, она легендарная.

Это слово как нельзя более подходит Семену Степановичу: одаренный, великолепный рассказчик, которого слушали, затаив дыхание, блистательный экскурсовод, зажигающий в сердцах слушателей неизмеримую любовь к Пушкину и Пушкинским местам, обладатель удивительно-проникновенного голоса, он прекрасно пел и играл на фисгармонии. Человек, главной ценностью которого было созидание: «Подвигом стоит назвать возрождение из небытия и руин Михайловского, Тригорского, Петровского, Святогорского монастырей, усадебных парков и прудов, восстановление в эпоху официального атеизма часовен», говорит о нем некогда бывший научный сотрудник музея Осиповых-Вульф в Тригорском Галина Симакина.

О себе Семен Степанович говорил так: «Бог мне ниспослал жизнь интересную, хотя порой и весьма тяжкую, но уж таков наш век, перевернувший русский мир вверх дном». Силы жить находил в хранении Пушкинского Заповедника, в соблюдении пушкинских заповедей: «Однако без Пушкина жизнь эта была бы еще мучительнее. Если бы я не имел в душе заповедей Пушкина, я бы давно пустил себе пулю в лоб. Он заменил нам поруганные и разоренные храмы, поруганную веру в добро и благодать, его заповеди блаженства заменили нам Христовы заповеди».

К музейной работе Гейченко всегда подходил с трепетом и неимоверным трудолюбием. Этого же требовал и от других. И до сих пор все вспоминают о нем с теплотой и великим уважением: «Требовал, конечно, дела. Но мы и работали по-другому. Работали на совесть», «Работалось хорошо Он старался помочь. Всегда делился с нами» Н.Шендель.

Он был очень внимателен и добр к людям, требуя при этом от них благословенного отношения к заповеднику. Тех, кто ещё не бывал здесь, он называл паломниками, тем самым подталкивая людей к осознанию великой силы и святости пушкинских мест. Он говорил о том, что к Пушкину надо приходить на поклонение, прикасаться к его поэзии как к святому источнику, очищающему человеческие сердца и души: «Магическим действием обладает эта земля и поэзия Пушкина с ее «заповедями блаженства». Здесь человек находит своеобразные рецепты радости бытия Здесь [все] видят вокруг себя красоту, простоту и ясность, сердечность Здесь человек преображается».

В Пушкиногорье Семен Степанович находил свои рецепты радости, но особенно ратовал за сохранение здесь атмосферы присутствия самого Пушкина. Он обладал необъяснимым и редким «даром чутко слушать дыхание этого места, чувствовать изнутри, чем оно живет», талантом создавать атмосферу подлинности и строений, пейзажа и предметов, в свое время окружавших великого поэта: «Михайловское! Это дом Пушкина, его крепость, его уголок земли, где все говорит нам о его жизни, думах, чаяниях, надеждах. Все, все, все: и цветы, и деревья, и травы, и камни, и тропинки, и лужайки Прекрасен Пушкин прочитанный. Но Пушкин, узнанный в рощах, парках и усадьбах Михайловского и Тригорского, становится для нас еще богаче».

И, безусловно, творчество А.С. Пушкина становится богаче для нас именно благодаря подвижническому труду Семена Степановича. Он, равно как и великий поэт, завещал свое обширное ценнейшее культурное наследство. Широко известны его издания: «Большой дворец в Петергофе», «Последние Романовы в Петергофе», «А.С. Пушкин в Михайловском», «Приют, сияньем муз одетый», «Пушкиногорье», «В стране, где Сороть голубая» и др. Все они посвящены, в основном, музейному делу. Гейченко был и великолепным вдохновенным беллетристом, черпающим творческие силы в самой природе пушкинских мест.

Давайте же и мы почерпнем тех самых вдохновенных сил и обратимся к волшебным «рецептам радости Бытия» С.С. Гейченко, тем мыслям и премудростям, которые составляли основу его мироощущения. И, быть может, каждый из нас найдет в этой подборке воспоминаний, мыслей писателя, посвященных жизни, любви, поэзии и святым Пушкинским местам, что-то свое, близкое и родное.

Желаю Вам проникнуться сокровенной красотой Пушкиногорья, листая страницы книг вместе с Семеном Степановичем, как это произошло в недавнем времени и со мной...

«Рецепты радости Бытия» С.С. Гейченко



«Михайловское! Пушкинский заповедник! Никто и никогда не сможет объяснить, что это такое. Он, как книга «за семью печатями», книга, которую люди читают, читают, читают..., но никогда не дочитают до конца. Он, как сказка, которую люди рассказывают из века в век и никогда не перестанут сказывать, он, как солнце, которое никогда не померкнет, он, как «русский дух» – бессмертный, неизмеримый, неописуемый!»

«Мемориальный пушкинский памятник имеет особую власть над людьми. Он в известной мере сердечное святилище и алтарь Ведь каждый по-своему ищет дорогу в Пушкинское Святогорье...»

«С чувством высокого благоговения приходят сегодня люди под сень Михайловских рощ. Пушкин! Сколько света в этом дорогом имени! С каким волнением они вступают на крылечко деревенского дома поэта! Наблюдая за ними, видишь люди идут в гости к живому Пушкину - величайшему поэту и очень дорогому человеку!»

«Сюда идут, отовсюду идут, идут паломники. Их великое множество. Все восхищяет и удивляет здесь. И деревья, великаны-дубы, липы, клены -современники Пушкина, и рощи-одна другой великолепней- березовые, сосновые, еловые, ольховые. И памятники далекого прошлого - городища, селища, курганы, памятные камни давних веков...»

«Повсюду здесь живет светлая тень поэта. Здесь у него было несколько особых, колдовских, счастливых мест, таких, где он был по-особому счастлив...»

«Когда люди уходят, после них остаются вещи. Вещи безмолвно свидетельствуют о самой древней истине - о том, что они долговечнее людей. Неодушевленных предметов нет. Есть неодушевленные люди. Без вещей Пушкина, без природы пушкинских мест трудно понять до конца его жизнь и творчество. Сегодня вещи Пушкина живут особой, таинственной жизнью, и хранители читают скрытые в них письмена. Все хотят увидеть то, что окружало поэта...»

«Пушкин любил эту землю. Он ходил по лесу без сюртука, в рубашке, часто на босу ногу, в ветер, и дождь, в прохладу, и не только когда было тихо и жарко. Он видел, что в природе все безгранично и почти ничто в ней не меняется. Она - вечность. Это только мы меняемся, люди...»

«Когда будете в Михайловском, обязательно пойдите как-нибудь вечером на околицу усадьбы, станьте лицом к маленькому озеру и крикните громко: «Александр Сергеевич!». Уверяю вас, он обязательно ответит: «А-у-у! Иду-у!»

«Михайловское! К нему обращены бессмертные строки юноши-поэта - его «Деревня» и «Домовому», стихи о вдохновенье, о радости бытия! Здесь начало пушкинских начал. Здесь открылась ему дорога в вечность. Здесь определился подвижнический путь его как человека, художника, пророка...»

«Дорогие друзья! Любите Пушкина! Он научит вас любви к Отечеству, и красоте, искусству, дружбе поможет понять непонятное, сделаться лучше, чем вы есть, научит быть сеятелями чувств добрых»

«Пушкин во всем безграничен и бесконечен как мир. Пушкинская поэзия - святая обитель, храм, куда люди идут, чтобы «святое провиденье», как говорил сам Пушкин, осенило душу. И каждый, однажды войдя в храм, должен откликнуться на призыв его: творить добро повсеместно! Тому завету Пушкина я следую всю свою жизнь!...»



Пройдут годы, но мы уверены, что «зеленый дуб народной памяти и любви всегда будет ласково шуметь и склоняться над могилой воистину легендарного человека - созидателя, волшебника музейного искусства Семена Степановича Гейченко» (сл. Юрия Сидорова, профессора, доктора технических наук), свою жизнь посвятившего служению А.С. Пушкину. И, в конечном счете, и каждому из нас.

6 февраля 2018. Антонина Голубева, специалист пресс-службы Псковской уневерсальной научной библиотеки

http://pskovlib.ru/news/22429/
Прикрепления: 5615175.jpg(22.6 Kb) · 7106201.jpg(19.3 Kb) · 1807814.jpg(14.7 Kb) · 0625826.jpg(16.3 Kb) · 2235887.jpg(36.6 Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Среда, 14 Фев 2018, 11:43 | Сообщение # 7
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6142
Статус: Offline
Пушкинский заповедник

XXI Февральские музейные чтения памяти С.С. Гейченко


худ. Май Вольвович Данциг

«НЕ ГОВОРИ С ТОСКОЙ: ИХ НЕТ, НО С БЛАГОДАРНОСТИЮ: БЫЛИ»

13-15 февраля 2018 г.

Я возмужал среди печальных бурь...
А.С. Пушкин. 1834

С 13 по 15 февраля 2018 года Пушкинский Заповедник проводит музейные чтения, посвященные памяти легендарного Хранителя Семена Степановича Гейченко (1903-1993).

Лейтмотив этих чтений определяет стихотворение В.А. Жуковского «Воспоминание», написанное 16 февраля 1821 года:

О милых спутниках, которые наш свет
Своим сопутствием для нас животворили,
Не говори с тоской: их нет,
Но с благодарностию: были.


Эти философские стихи, исполненные молитвенной памяти и согретые сердечным воспоминанием, в контексте тематики чтений относятся к подвижникам музейного дела, на долю которых выпала миссия Хранителей культурного наследия России в XX веке: и в смутное время революционных потрясений и тяжелых испытаний в годы Великой Отечественной войны, и в послевоенные годы.

Каждый из этих ветеранов, чьи имена уже вошли в историю музееведения России и чьи имена остались незаслуженно забытыми, — были люди высокообразованные, мыслящие, со своими идеями и концепциями, со своим пониманием экспозиционной и фондовой жизни музея. Они умели слушать других, обсуждать все проблемы, создавать творческую атмосферу, где все стремились к симфонии взаимодействия ради общего дела. Некоторые из них пострадали как мученики ГУЛАГа за свою человеческую и творческую принципиальность, многие погибли на фронтах Великой Отечественной войны, некоторые, подобно С.С. Гейченко, вернулись инвалидами.

Памяти этих людей, которые в новых тяжелейших условиях несли крест Хранителей отечественной культуры, — их судьбам, музейному труду посвящены XXI Февральские чтения памяти С.С. Гейченко.

Тема исторической памяти изначально была присуща Февральским чтениям и, безусловно, будет продолжена и на других чтениях, конференциях, которые планирует музей-заповедник А. С. Пушкина. На смену лицейскому братству нашего гениального поэта пришло братство музейное, о котором так же можно сказать:

Друзья мои, прекрасен наш союз!
Он как душа неразделим и вечен —
Неколебим, свободен и беспечен
Срастался он под сенью дружных муз.


2018 год ознаменован рядом юбилеев: 115 лет со дня рождения С.С. Гейченко, 110 лет со дня рождения И.Л. Андроникова, 105 лет со дня лет со дня рождения А.М. Гордина, 95 лет со дня рождения Т.Ю. Мальцевой, 90 лет со дня рождения М.Н. Петай, 80 лет со дня рождения С.В. Ямщикова – просим продолжить этот ряд блистательных представителей культуры.

http://pushkin.ellink.ru/news/news17/news1776.asp
Прикрепления: 4803636.jpg(24.8 Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Среда, 14 Фев 2018, 12:04 | Сообщение # 8
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6142
Статус: Offline
В Государственном музее-заповеднике А.С. Пушкина «Михайловское» торжественно открыли Февральские музейные чтения памяти С.С. Гейченко. Об этой «круглой» памятной дате ещё раз напомнил, открывая заседание, директор «Михайловского» Георгий Василевич. Он отметил, что вот уже практически четверть века, несмотря на то, что С.С. Гейченко нет с нами, музей живет по его заветам, сверяясь с его трудами и идеями, многие их которых и по сей день актуальны и требуют воплощения в действительность.

Конференцию начали докладом научного сотрудника Пушкинского Дома (ИРЛИ РАН) Ирины Кощиенко по материалам архива В.В. Тимофеевой (Починковской), писательницы, мемуаристки, первой, по сути, хранительницы дома Пушкина после 1911 года. Символично, что доклад о трагических событиях столетней давности, то есть, февраля 1918 года, когда были сожжены исторические усадьбы Пушкиных, Ганнибаллов, Осиповых и Вульфов, описанные, в частности, в дневниковых записях Починковской, прозвучал буквально за несколько дней до печального юбилея.

Напомним, что традиционную конференции памяти Гейченко в этом году назвали строками из стихотворения Жуковского: «Не говори с тоской: их нет, / Но с благодарностию: были». Проводят Февральские чтения в «Михайловском» в XXI раз и большая часть выступлений на них посвящена памяти подвижников музейного дела. В музее рассказали также, что гостем и слушателем нынешних чтений в Пушкинском заповеднике в этом году стал Михаил Воронцов-Вельяминов (Конкарно, Франция) - прапраправнук Пушкина, прямой потомок поэта по линии его старшего сына.

http://pln-pskov.ru/culture/303338.html
 
Валентина_КочероваДата: Среда, 14 Фев 2018, 12:20 | Сообщение # 9
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6142
Статус: Offline


Какой волшебной красотой
Здесь луговые дышат травы!
И дом поэта над рекой,
И лес могучий, величавый!

Какою грацией полны
Здесь обитающие звери!
Как вдохновенны и нежны
В саду весеннем птичьи трели!

И как мы счастливы с тобой,
Придя сюда зимой и летом,
Объяты Пушкина душой
И сердцем Гейченко согреты!
В.Никифоров

Любови Джелаловне и Семену Степановичу ГЕЙЧЕНКО, с. Михайловское



Когда-нибудь, в седые лéта
Под жизнью подводя черту,
Спрошу себя: "А помнишь лето
В далеком памятном году?".


И вспомню три недели счастья,
И тишину, и здешний лес,
И вас, ревнители участья,
Хранители волшебных мест.

Здесь дух ПОЭЗИИ витает!
И здесь, в Михайловской тиши
В вас добрым пламенем сверкает
Частица пушкинской души.

Для всей России славным светом
Путь вашей жизни осиян.
И тянется к вам каждым летом
Младое племя россиян.

Спасибо вам, святые люди,
За труд великий и простой,
За то, что Пушкин вечно будет
Нам путеводною звездой!
Ю.Золотарев
Прикрепления: 7206095.jpg(23.0 Kb) · 0815607.jpg(19.3 Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Воскресенье, 05 Авг 2018, 15:49 | Сообщение # 10
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6142
Статус: Offline
25 ЛЕТ НАЗАД НЕ СТАЛО СЕМЕНА СТЕПАНОВИЧА ГЕЙЧЕНКО



- А еще за окном моего дома по соседству со старой березой живет высокая дремучая ель. Ей уже, должно быть, за полтораста лет. Так утверждают лесоводы, да я и сам вижу, какая она старая. Во времена Пушкина она только начинала свою жизнь.

В осенние дни на вершину ее часто садятся серые тучи, им хочется отдохнуть, прежде чем лететь дальше на юг, вдогонку за птицами…

«Эй, — кричу я туче, — куда это ты, растрепа, плывешь?» Она долго молчит. Ее корежит мозглятина, трясет свирепый ветер, и я еле слышу хриплый шепот: «Лечу туда, не знаю куда…» — «Ну и лети с богом». — соглашаюсь я. И скоро туча исчезает. А я вновь припадаю к окошку и гляжу, и гляжу на лес, что делается в саду, у речки, за холмом… Смотрю глазами усталого старого кота.

А на вершину ели уже присела другая тучка…

За окном моей хижины стоит старая яблоня. Я сажал ее тридцать три года назад. Саженцу было тогда лет семь-восемь. А теперь яблоне уже под сорок, и она старая-престарая.

Когда дереву пятьдесят лет, то человеку, считай, что уже сто за это время минуло. Такова природа вещей, как сказал когда-то старик Лукреций…

Вот люди увели с яблони ее веселых румяных ребятишек и дерево стало унылым и дряхлым…

Я давно приметил, что яблоневое дерево, расстающееся с яблоками, старается сокрыть хоть одного своего детенышка, спасти его от жадных человечьих рук. Прячет дерево своего последыша, помогают ему все сучья, ветки, листья… Ловко прячут, сразу ни за что не найдешь!

Долго висело последнее яблочко на моей яблоне. Где оно было спрятано, знали лишь яблоня и я. Все смотрел я на дерево и ждал того часа, когда яблочко заклюет свиристель или украдет сойка…

И вот однажды пришел в сад сторож. Долго и хитро разглядывал он каждое дерево, особенно мою старую яблоню. Тряс сучья, работал пронырливо и настойчиво. Знал, что есть у яблони свой завет… Глядел, глядел и все-таки высмотрел, нашел то, что искал. А яблочко-то уже было не простое:

Соку спелого полно,
Так свежо и так душисто,
Так румяно-золотисто.
Будто медом налилось!
Видны семечки насквозь…

Схватил сторож торопливо яблоко и исчез за углом.
— Эй, стой, куда ты? — крикнул я ему вдогонку.
Он повернул назад, подошел к моему окну и усмехнулся весело:

— Здравствуйте, а я яблочко нашел!
— Вижу, вижу… Приятного тебе аппетита, — ответил я и отвернулся.

За окном моей хижины стоит старая бедная яблоня. Она совсем голая. Голо и пусто все вокруг. Голо, пусто и в сердце моем. Так бывает всегда поздней осенью, когда приближается первоснежье.


С.С.Гейченко. "Завет внуку": гл. 25 "Яблочко"

http://litresp.ru/chitat....25

"...В разны годы...". Валентин Курбатов. Воспоминания о Хранителе»



https://www.youtube.com/watch?v=rZHe9rDe4IE
Прикрепления: 7789754.jpg(32.9 Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Воскресенье, 05 Авг 2018, 21:37 | Сообщение # 11
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6142
Статус: Offline
Вторая жизнь Семена Гейченко



Хранитель Пушкинских Гор – Семен Степанович Гейченко, кажется, был вечным. Он не знал, а помнил, по какому рецепту готовили яблочный пирог в Тригорском в начале XIX века, какие цветы росли в соседнем Петровском у Ганнибала и даже какие спички были у Пушкина в Михайловском. Он совершенно естественно жил в этом старинном мире, и даже жена у него была какая-то нездешняя – яркая восточная красавица Любовь Джалаловна Сулейманова. Казалось, он привез ее прямо из южной ссылки Пушкина.



Но прежде чем поселиться в этом прекрасном мире поэзии и истории, Семену Гейченко пришлось пройти через все круги ада и потом создать этот заповедный мир своими руками. Как говорится, «из миража, из ничего, из сумасбродства своего».

«Во время войны я потерял все», – скажет он журналистам много лет спустя. Впрочем, потери начались гораздо раньше – еще в 1937 году, когда «разоблачали врагов», орудовавших в ленинградских музеях. Был арестован друг и наставник Гейченко директор петергофских дворцов-музеев Николай Ильич Архипов. Семену пришлось уйти с работы в Петергофе. А ведь он был выдающимся музейщиком, автором театрализованных экскурсий и путеводителей по петергофским дворцам.

После ухода с работы вся жизнь Гейченко пошла кувырком. Он развелся с первой женой Ириной Великановой, оставив ей двоих детей – Федора и Наталью. Его пристанищем становились то Русский музей, то Пушкинский дом, но он уже нигде долго не задерживался. Летом 1941 года его арестовали по ложному доносу за антисоветскую пропаганду.

Неосторожная фраза Семена Гейченко о том, что советские ученые «отгорожены от западной культуры китайской стеной», на судебном языке обозначала «восхваление западной демократии». 58-я статья. Его сослали на Северный Урал. Ему было 38. Опасаясь репрессий, его бывшая жена вскоре вышла замуж и дала его детям новую фамилию. Он остался один. Семья, профессия, работа, дом, бесценный архив, Петергоф, свобода – все осталось в прошлом.

В его лагере все были политические. И он видел, как в пылу диссидентских споров люди теряли последние силы и уходили. Работа на лесоповале была адская: валили лес – падали люди. Гейченко спасло его могучее здоровье и, как это ни парадоксально, жажда красоты.

В своих записках он пишет: «От тяжелых мыслей меня стала отвлекать чудодейственная картина сияющего бесчисленными звездами неба… Глядя на невиданную красоту тайги, на природу, «красою вечною сияющую», я стал приобретать душевное равновесие и покой». Это было откровением. Тишина и благодать возвращались к нему откуда-то из небытия, из солнечного детства и становились защитным пространством, вселяли уверенность, что ничего по-настоящему плохого с ним случиться не может, что чья-то непостижимая воля его хранит.

Через два года, летом 1943-го, Семена Гейченко освободили. Он пошел в армию. Ничего хорошего там бывшему лагернику не светило. Только штрафбат. Семен стал рядовым минометного расчета. Воевал на Волховском фронте под Новгородом. Был дважды ранен и госпитализирован. Потом всю жизнь ходил с пулей в левой ноге, а главное – остался без руки. Ему был еще только 41 год, а он чувствовал себя дряхлым стариком.

Февраль 1944-го. Госпиталь. «Здесь сняли с меня мои красные, густо смоченные кровью ватные штаны, покрытые ледяной коркой. Я звенел ими, как пустая ржавая банка из-под консервов», – вспоминал Гейченко в своем дневнике.

Все происходящее казалось ему страшным сном. Ведь он хотел заниматься наукой, разгадывать тайну предметов, создавать мир гармонии и красоты. Почти 20 лет назад он был модным искусствоведом с длинными волосами. Пытался рисовать a’la Малевич и Кандинский, водил экскурсии, подражая артистам театра Мейерхольда. Дружил с Николаем Клюевым. Придумал открыть для туристов подвалы Петергофских дворцов, и народ повалил в музей валом.

Ему случалось водить по дворцам Тухачевского и Луначарского, а в 1932 году – Кирова и Сталина, будь он неладен. Вождя тогда особенно заинтересовали покои Петра I и коллекция его трубок. После этой экскурсии Сталин на всех фотографиях появлялся только с трубкой.

Вспомнив об этом, Гейченко только усмехнулся. Теперь, глядя на себя в зеркало, он видел калеку с потухшим взором. Считал, что жизнь кончена, а всего-то заканчивалась его первая жизнь, заканчивалась ровно настолько жестоко, чтобы по ту сторону отчаяния могла забрезжить другая, настоящая. Так бывает с сильными, избранными.

Спустя несколько месяцев, уже в Тбилиси, куда были эвакуированы мать и сестра Семена, он писал: «Голодный ждет хлеба, бесприютный крова, больной душой жаждет любви и милосердия. Мне же нужно все…»

Он работал в Тбилисском госпитале. Там ему приглянулась хрупкая черноглазая девушка, сестра милосердия Люба Сулейманова. Он позвал ее на свидание и взахлеб рассказывал про дворцы, про Питер XIX и XVIII веков, про Пушкина, про свой сокровенный мир, где жила поэзия… Она влюбилась в него сразу.

Весной 1945-го Гейченко вернулся в Петергоф. Почти сразу его направили восстанавливать Пушкинский заповедник, который фашисты сровняли с землей. Он ехал туда с тяжелым сердцем. Ведь мог жениться, мог позвать ее с собой. Да звать-то особо некуда… Разве что в чисто поле.

Но 25-летняя горянка Люба Сулейманова решила иначе. Как маленькая храбрая Герда, она отправилась за Семеном на край света. С теплого Кавказа на холодный север, из относительного благополучия – в совершенную разруху и неустроенность. Тонкая как тростинка, в легком летнем платье, она приехала в послеблокадный Ленинград, а потом еще дальше – в разоренную фашистами псковскую глушь. А ведь еще не жена, только невеста. И он на 17 лет старше, и у него в этой жизни уже все было: и семья, и дети... Ее мама Шамей только головой качала.

Она приехала в Михайловское и стала женой директора Пушкинского заповедника. Что же он ей не показывает дом поэта? Почему не ведет в парк, где Онегин гулял с Татьяной? А от дома поэта после фашистов осталось только пепелище. И все постройки кругом заминированы, и Святогорский монастырь, где похоронен Пушкин, тоже. После войны еще пять лет саперы работали в этих краях. Даже земля кругом была черная, сожженная, и ничего, кроме разрухи.

Молодожены поселились в немецком блиндаже. Хорошенький медовый месяц. А после того, как из-за печки вместе с дровами случайно выкатились снаряды, Любовь вообще боялась пошевелиться. А хозяйство-то все было на ней.

Любовь Джалаловна работала вместе с Семеном в заповеднике. Местные ее полюбили и быстро переиначили в Любовь Желанную. Вот только вечерами в немецком блиндаже ей становилось жутко, особенно зимой.

«Буря мглою матом кроет, – вздыхал Семен. – Что там Волконские и Поджио в Сибири, вот здесь зимой, о Господи!» Он развлекал ее невероятными рассказами о призраке Пушкина или своими воспоминаниями о детстве, которые казались ей сказкой.

Он родился в стране, где был царь, кареты, дворцы, каскады фонтанов и золотой Самсон, раздирающий пасть льва. Родился в 1903 году в Петергофе, в семье страстного лошадника Стефана Ивановича Гейченко и его неграмотной жены Елизаветы Матвеевны. Отец служил вахмистром-наездником конно-гренадерского полка, и семья жила в буквальном смысле по соседству с императором.

Семен проваливался в эти воспоминания, как в волшебный мир, дающий неиссякаемые силы. Все это было в какой-то другой, параллельной реальности, где царствовали красота и изящная словесность. В разоренной поствоенной советской действительности было не до того.

Но, попав в Михайловское, Гейченко решил, что непременно создаст здесь тот прекрасный потусторонний мир, который всегда жил в нем. Если возможен коммунизм в отдельно взятом государстве, то почему не создать мир пушкинского вдохновения в отдельно взятой деревне?



Этот культурный миф был так силен, что Люба поверила в него и дала себе слово всегда быть с Семеном и помогать ему во всем.

Реализовать мечту о заповеднике Гейченко было непросто. Ведь даже люди, отправившие его восстанавливать Михайловское, не очень верили в успех сего безнадежного дела. Директор Академии наук Сергей Иванович Вавилов подумывал о том, чтобы перенести прах поэта в город Пушкин.

«Ничего путного у тебя там не выйдет, как ты ни старайся, в лучшем случае – недовольство начальства, – писал Семену старый друг Николай Ильич Архипов. – Если бы возле тебя были энтузиасты – то бы другое дело, а их нет у тебя».

Но Гейченко был упрям и чувствовал, что заповедник станет делом его жизни.

Через два года, в 1947-м, была одержана первая победа – восстановлен домик няни поэта. В атеистической стране все связанное с именем Пушкина было священным. «Ведь надо ж на кого-нибудь молиться…» И когда открывали домик няни, наполненные священным трепетом посетители входили в него разувшись, многие плакали.

Еще через два года, к 150-летию Пушкина, открыли дом поэта. Гейченко вжился в роль Михайловского домового, жил как будто по соседству с Пушкиным, создавая особую атмосферу его присутствия.

Туристам, приезжавшим в музей, казалось, что поэт где-то рядом, просто ненадолго вышел. Гейченко убеждал своих гостей, что если выйти на берег Сороти и крикнуть: «Пушкин! Где ты?», то поэт обязательно отзовется эхом: «А-ууу! Иду!» Это была своего рода игра. И Любовь Джалаловна приняла ее правила. Научилась печь яблочный пирог по старинному рецепту соседки Пушкина – Прасковьи Александровны Осиповой. Стала незаменимым участником всех пушкинских праздников, возлагала цветы к могиле поэта. В эти минуты она как будто выходила из тени своего великого мужа, и все вдруг замечали ее.

В 1950 году у Любови и Семена наконец родилась дочь. Легко угадать, как ее назвали. «Итак, она звалась Татьяной…» Любови было уже 30, а Семену – 47. Семья стала абсолютно счастливой и полной.

Пушкинский заповедник становился все популярнее. Приезжало уже не 20–30 тысяч человек в год, как было после войны, а 600–700 тысяч.



Любовь Джалаловна принимала в доме бесчисленных гостей Семена. Всех кормила, поила, всем выдавала простыни и подушки. А рано утром потчевала свежими булочками. Гости не понимали, когда же она спала. Гостеприимство было у нее, как у кавказской женщины, в крови.

Гости в заповедник валили валом, как «паломники». Михаил Дудин, Ираклий Андроников, Булат Окуджава, Андрей Миронов, Эдуард Хиль. Да кто только ни приезжал: и Косыгин с членами ЦК, и английский посол с женой. В первый раз они все ехали к Пушкину, а потом уже к Семену Гейченко и Любови Джалаловне. Но гости были в основном весной и летом, а длинными осенними и зимними вечерами, когда из музея расходились сотрудники, Семен и Любовь оставались в Михайловском одни.

«У вас не дом, а проходной двор. Как вы так можете жить?» – возмущалась их дочь Татьяна, когда выросла. Любовь Джалаловна ей на это отвечала: «Мы любим людей». И все. Больше никаких подробностей.

Сидя в кругу гостей у самовара с неизменными баранками, ее Семен расцветал.

– А знаете ли вы, – начинал он, – что неподалеку от Михайловского есть деревня Арапово и почему она так называется? А потому, что прадед наш, опора пушкинского рода – большой был мастер по женской части. Но двигало им не праздное сластолюбие, а этническое любопытство. Арап интересовался, какой народ он может произвести на свет и что за люди пойдут. Вот и появилось Арапово.

Гейченко был артистом. С интеллектуалами он становился эстетом, с крестьянами – обычным мужиком. Ревностный защитник Пушкина, иногда он бывал даже гусаром. За честь Натали Гончаровой готов был драться всерьез и однажды чуть не поколотил поэта Ярослава Смелякова за нелицеприятный образ Натали в его стихах. Смеляков потом даже написал стихотворение «Извинение перед Натали».

Общаясь с властью, Гейченко умел быть ярым партийным деятелем. Казалось бы, приспособленец, конъюнктурщик. Но не так все просто. Он действительно не конфликтовал с властями, не ругал партию. Еще в лагере он понял, что никогда не будет диссидентом. Зачем? Только воздух сотрясать. Он вроде как поддерживал ленинские идеалы, но при этом день за днем отстраивал дворянские усадьбы: Михайловское, Тригорское, Петровское, уверяя всех и вся, что воссоздать мир Пушкина без них невозможно. Умело прикидывался чудаком-простаком, скоморохом в какой-нибудь дурацкой шапке и за этим щитом тихонечко восстанавливал часовни и даже их освящал, за что, конечно, получал по шее. Но ведь чудак, дурак, надо простить. Придумал себе блажь – звонницу около дома, что ж, пусть тешится. Звонит в колокола – да и ладно, туристам даже нравится.

Будучи человеком, влюбленным в искусство и красоту, Гейченко влюблялся и в женщин. Его влюбленности порядком изводили Любовь Джалаловну. Но бросить его она не могла. Он был содержанием всей ее жизни. Она чувствовала, что нужна ему. На самом же деле для Семена Гейченко существовала только одна женщина. «Я жил год в землянке, – вспоминал он на своем 75-летии. – Как червь в землю закопался. И я бы никогда не смог выжить, если бы мою судьбу не разделила жена моя, молодая женщина с солнечного Кавказа, которая стала жить со мной, работать в этой разоренной псковской усадьбе».

Культурный миф деда Семена уже жил своей жизнью, и Гейченко играл в нем разные роли. То вживался в образ приятеля Пушкина, то соседского барина, то дворового мужика. Ходил на Рождество ряженым, любил шутки и розыгрыши. Ведь и Пушкин, бывало, наряжался на ярмарку цыганом или пугал тригорских девушек чуть не до смерти, явившись к ним в дом в одежде монаха. Гейченко как будто подыгрывал Пушкину. Ему нравился этот театр.

«Новый год я встретил во сне, – писал Гейченко в письме Валентину Курбатову. – Встал в 6 утра. Запряг лошадь, повесил бубенцы и запел «Сквозь волнистые туманы».

С годами Семен становился сентиментальным, горевал по упавшим во время урагана деревьям, как по ушедшим людям. Все больше слушал лес, птиц, врастал в свой заповедник корнями. Везде вешал скворечники самых разных форм. Чувствовал свою ответственность даже за птиц. Ворчал на свою старуху Джалаловну. Любовь смотрела на мужа и видела, что годы берут свое – Семен старел.

«У нас в саду был курятник, – вспоминал Гейченко о своем детстве, когда ему шел уже девятый десяток. – И я с него видел, как государь выезжал на прогулку: казак впереди, казак сзади. Я выбегал и снимал шапку, государь делал под козырек. Я пробегал дворами и перехватывал его еще раз и опять снимал шапку, и он, опять улыбаясь, брал под козырек».

Теперь, после очередного Пушкинского праздника, усаживая гостей за стол, Гейченко наливал себе в рюмку валерьянки (сердце уже не выдерживало) и говорил: «Ну а кто хочет чего покрепче, штоф с водкой на столе».

Когда Гейченко приближался к 90-летнему рубежу, Любовь Джалаловна хотела только одного – заботиться о нем до самого конца. Тридцать раз Семен болел воспалением легких, и она его каждый раз выхаживала, боясь, что эта болезнь станет для него роковой. И в итоге сама растаяла от рака легких.

Узнав о своей болезни, она сразу подумала о нем: как Семен будет без нее? Через несколько месяцев у него случился инсульт.

Когда ему стало плохо, Любовь Джалаловна забыла о себе и круглыми сутками сидела у его кровати. Стариков навещали молодые сотрудники заповедника, и Любовь Джалаловна просила их только об одном: «Молитесь за старика». Незадолго до своего ухода она покрестилась.

Он пережил свою Любовь на два года, став без нее совсем беззащитным. Его не стало в 1993. Дом с колокольчиками и самоварами осиротел. В нем больше не толпились люди. Но дух деда Семена в заповеднике остался. Гейченко стал настоящим домовым пушкинского дома, его невидимым хранителем. И сейчас, когда идешь по Михайловскому, кажется, что донкихотообразный старик бродит где-то рядом и черноглазая женщина, которая любила его почти полвека, снова идет через Поляну поэзии к нему навстречу.

Анна Эпштейн
Фото Евгении Кузиной и из архива Татьяны Гейченко
8.10.2013., газета "Встреча" г. Дубны
Прикрепления: 2823583.jpg(20.7 Kb) · 5395872.jpg(17.3 Kb) · 2642537.jpg(28.1 Kb) · 1704795.jpg(17.0 Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Понедельник, 06 Авг 2018, 22:58 | Сообщение # 12
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6142
Статус: Offline
Хранитель и хулители, или при чём здесь Гейченко?



Гейченко ни при чём и, одновременно, при всём. Не даёт покоя старик «последователям»-преследователям

2 августа исполнилось 25 лет со дня смерти директора государственного Пушкинского музея-заповедника «Михайловское» Семёна Гейченко. Сегодня «Псковская губерния» публикует письмо дочери Семёна Степановича – Татьяны Семёновны Гейченко, в котором она достаточно резко отозвалась о недавно вышедшей книге, где Семён Гейченко стал одним из главных действующих лиц.

В апреле 2018 г. мною в книжном магазине поселка Пушкинские Горы была приобретена книга «Михайловские рощи Кузьмы Афанасьева[1]. Записки хранителя. 1935—1943». Ярославль. «Академия 76», 2018. Авторы Дарья Тимошенко и Мария Тимошенко. В этом же книжном магазине прошла незадолго до этого презентация книги. То есть все связанное с книгой имеет вполне официальный характер. Она выпущена с ведома и с участием Гос. Музея-заповедника А.С. Пушкина «Михайловское». Об этом говорит то обстоятельство, что директору музея Г.Н. Василевичу в конце книги (с.315) выражена благодарность. На авантитуле имеется надпись: К юбилею музея-заповедника А.С. Пушкина «Михайловское»



Наряду со сведениями о Кузьме Афанасьеве, его деятельности до Великой Отечественной Войны, во время войны, и послевоенной судьбе, книга содержит довольно существенные характеристики, касающиеся деятельности и обстоятельств жизни моего отца Семёна Гейченко. В книге дается ощутимый намек (и даже более чем намек) на то, что С.С. Гейченко был и агентом НКВД – см. пассаж на стр. 39: «Представителем, направленным в Михайловское, был Семён Степанович Гейченко, который привез [подчеркнуто мною – Т.Г.] в заповедник нового директора Михаила Зиновьевича Закгейма», т.е не Пушкинский Дом прислал, а Гейченко, работавший в Музее Пушкинского Дома младшим научным сотрудником – «привез» Закгейма, который «В 1937 году активно участвовал в арестах, допросах невинных граждан, применял насилие при выбивании признательных показаний», дается намек на то, что Гейченко был и доносчиком (с. 42, где многозначительно упомянут очерк Юрия Моисеенко "Хранитель и охранка" в «Новой газете»), сказано, что Гейченко был то ли завистливым Сальери, то ли литературным вором (с. 69) и разорителем и губителем помещичьих усадеб (стр. 76), также клеветником и, как выходит из всего сказанного авторами, – законченным мерзавцем (определение полностью согласуется со статьей, начинающей книгу - «Среди печальных бурь…»)

В 2003 году Юрий Моисеенко, тогдашний сотрудник «Новой газеты», незаконно получил судебное дело моего отца (без моего ведома, разумеется) и, мягко говоря, злостно его использовал в своей статье. Я писала ответ на эту публикацию, напечатанный в газете «Слово». Добавлю, что у меня имеется копия полного судебного дела отца и его подельников, которую я вынуждена была запросить и получила, в отличие от Ю.Моисеенко, лишь благодаря помощи общества «Мемориал» и одного известного русского писателя

Конечно, Гейченко не был идеалом, было в нем, как во всяком немаленьком человеке, много всякого. Но «не злодей он, и не грабил лесом, не расстреливал несчастных по темницам».

Я не мыслю даже оправдываться за отца. Он не под судом, а главное – не совершал того, что ему вменяют или норовят приписать, толкуя факты его деятельности определенным образом. Вопрос у меня: надо было так грязнить репутацию моего отца?

Да и Кузьма Васильевич Афанасьев не был святым, неправедно оболганным грязной прежней властью и жутким порождением этой власти – Гейченко, как явствует из книги. И лично я не считаю, что сотрудничество с оккупантами такое уж почтенное дело. Надо, надо заново рассматривать факты из жизни и Заповедника, и Гейченко, но не так же...? Или так?

Странно, но и свое имя я нашла в книге на с. 72: «Известно, что Татьяна Семеновна Гейченко исследовала историю исчезновения имущества заповедника, но результаты так и не стали известны широкой публике». Так таинственно. Наивный читатель вправе подумать: Уж не причастен ли к исчезновению имущества Заповедника [2] и, потому, к молчанию Татьяны Семеновны мерзостный Семен Степанович? Спрашивается, откуда авторам известно о тайных занятиях Татьяны Семеновны? Чушь!

Однако в этом вопросе есть и кое-какая конкретика. А именно: в 2004 году я была в командировке в Департаменте по сохранению культурного наследия при МК России. Там я была ознакомлена с рядом документов по военной истории экспонатов музея-заповедника А.С. Пушкина «Михайловское», частью касающихся и деятельности К.В. Афанасьева времени ВОВ. На тот период я работала в музее и была в официальной командировке, и отчет мой имеется в музее «Михайловское» (копию отчета посылаю Вам). Эта работа вообще-то предполагала деятельность Музея «Михайловское» в рамках издания Российского Федерального Сводного каталога культурных ценностей, похищенных и утраченных в период Второй Мировой войны. В качестве образца я привезла из Департамента изданный уже каталог Орловского музея. Работа, насколько мне известно, продолжена не была.[3] А тема довоенной и военной истории музея «Михайловское» была, почему-то, отдана дирекцией музея «Михайловское» на откуп (в том числе архивная работа) семье Тимошенко, издавших, кроме названной, книгу по истории Заповедника за 1934–1941 годах. Впрочем, меня это не касается (я уволилась из Заповедника в мае 2005 года).

Но вот то, что пишут о моем отце, меня касается. Наверное, серьезно изученные материалы, в том числе и из зарубежных архивов, могут дать объективное (если вообще возможно сегодня употреблять это слово в оценке сложного и не слишком давнего времени, лучше сказать более близкое к правде) представление о том, что произошло с музейным имуществом Заповедника в 1941-1945 годах. Мне известно, что структуры «Департамент культуры по сохранению культурного наследия» уже нет. Но, надеюсь, документы сохранились и с ними можно работать?

Занимательно, как авторы Дарья и Мария Тимошенко освещают события (хотя это и не мое дело, но опять же связано с Гейченко С.С.). Например, текст на сс. 48-49: «В ноябре 1943 года Михайловское опустело. Всё имущество музея было погружено в армейские грузовики и начало свой долгий путь через Псков и Ригу и далее в Германию. Основную часть имущества военные дороги привели в Лиепаю, где весной 1945 года после капитуляции остатков группы армий «Север» [группировка называлась «Норд», а не «Север»] они были обнаружены и переданы в Пушкинский Дом, а оттуда в Михайловское».

Этот отрывок текста – сплошная ложь. Во-первых, погружено немцами к отправке было далеко не все имущество. Чтобы видеть это, нужно сравнить Топографическую опись довоенного музея (1938 г., копия есть в музее «Михайловское») и так называемую Опись Кузьмы Афанасьева (февраль 1943 г.; оригинал находится в музее «Михайловское»). Даже без такого сравнения очевидно, что в Описи не учтен ряд предметов. Кроме того, несколько (точно не известно, сколько) предметов остались в деревне Жарки, где остановилась неудавшаяся эвакуация, попав в зону действия немцев. После войны был найден как минимум один музейный предмет в Жарках. Подводы с вещами и люди вернулись в Михайловское (кроме сотрудника музея Анатолия Оронда, рискнувшего выходить из окружения, что ему удалось). Далее – в Акте Чрезвычайной комиссии сказано, что «представитель немецкой военной комендатуры оберфельдфебель Фосфинкель неоднократно приезжал в музей и увозил из него все, что ему нравилось: картины, мебель, книги». Нужно вспомнить тот факт, что многие музейные предметы (в данном случае из музеев и церквей Псковской области) были конфискованы структурами оперативного штаба Розенберга. Я сейчас не могу сказать, сколько предметов из Описи Кузьмы Афанасьева вернулось в СССР, а сколько нет, но между этими цифрами существенная разница, а в музее-заповеднике «Михайловское» эти данные имеются. Из важных потерь могу назвать, например: мебельный гарнитур из Малинников, картины голландской живописи из Тригорского. Из послевоенных находок – только рабочий столик из Тригорского, найденный А.М. Кучумовым в ГДР.

Следующий опус Дарьи и.Марии Тимошенко (стр. 74): Новое поколение музейщиков Михайловского не стало спорить с утверждением Гейченко о том, что шары [имеются в виду мемориальные бильярдные шары, как считается, переданные в 1945 г. Кузьмой Афанасьевым директору Пушкинского Дома П.И. Лебедеву-Полянскому] не те, не мемориальные [речь у авторов идет о том, что Гейченко хотел принизить поступок К.Афанасьева – спасение меморий]. Так вот, Гейченко никогда не утверждал, что шары не мемориальные. Он, ошибаясь, считал, и совсем не в связи с Афанасьевым, что это «не вещи поэта, а найденные сыном его […] в окрестностях Михайловского» (Гейченко С.С. У Лукоморья. Л., 1988, с. 286). Действительно, Гейченко ошибался, но новое поколение музейщиков в моём и Елены Шпиневой лице поправило его в сборнике «Михайловская пушкиниана», (выпуск №60, 2013, сс. 225-244, статья «Приключения бильярда»), о чем в музее-заповеднике данные есть.

Можно, конечно, сколько угодно «продёргивать», как говорили в старину, Гейченко, рассказавшего в свойственной ему манере о суде над Кузьмой Афанасьевым (цитата на с.68 книги Д. и М.Тимошенко); от истории веет не столько ложью, сколько «литературщиной», подтверждённая неправда на сегодняшний день лишь в одном – суд над Афанасьевым был не в Новгороде, а, судя по всему, во Пскове. Справедливый упрек авторов - ссылок у Гейченко, вправду, нет. Это, конечно, плохо, но, как ни странно, ссылок нет и у авторов Тимошенко. И это очень интересно. Нет ссылок на судебное дело, даже не указано его местонахождение, не говоря уж об архивном номере, страницах. Ссылки на статью И.Панчишина и А.Пузанова в «Псковской правде» от 21.6.1996 и личный архив Панчишина (сс. 59-60) – не адекватная замена.

Соответственно, нет выдержек из протоколов допросов (у дотошного Юрия Моисеенко в «Новой газете» в статье, посвященной Гейченко, таковые есть). А ведь освещение хода следствия могло бы дать интересный материал. Не делается даже попыток ответить на некоторые, лежащие на поверхности истории вопросы, или даже просто обозначить их. Почему К.Афанасьев заявляет на суде, что невиновен? (с. 61). Нелепо полагать здесь смелость больного старика, или истинную невиновность по законам того времени. Почему К.Афанасьев получает такое наказание – 10 лет лагерей и поражение на 5 лет в правах? Ввиду возраста, состояния здоровья, и некоторого смягчения репрессивных мер на фоне «эйфории» от Победы?

Почему не арестована и, даже, возможно, не вызывалась на допросы жена? (с.63). Наконец, как и когда, и где передал шары и кий Лебедеву-Полянскому К.Афанасьев? Авторы на стр. 73 справедливо указывают на ошибку Е.Шпиневой в статье «Судьба музейных ценностей» – конечно, Афанасьев не мог перед судом (и даже перед началом следствия с его участием) появиться в Ленинграде. Так как же он передал предметы? Получается, что после суда, когда был этапирован в Ленинград после приговора (7.2.1946; с. 62 книги Д. и М. Тимошенко)? Но такого не должно быть. Возможно, в Москве, по пути в Брянск, откуда он был родом, и где 1 августа 1945 г. его арестовали и этапировали во Псков (об аресте пишут авторы на стр. 59)

Не странно это? Или здесь какая-то ошибка? Вот за этим нужны протоколы допросов. Недостаточно написать патетически: «Их [бильярдные шары и кий], как самую ценную меморию […] вынес на себе Кузьма Васильевич» (стр. 49). Конечно, очень мило цитировать заключение прокурора Псковской области от 24 августа 1992 года о реабилитации Афанасьева, но эта цитата не дает никаких сведений. Дело о реабилитации рассматривалось Прокуратурой по списку [58-й статьи], а не по запросу, пишут авторы на с. 69 (кстати, дело Гейченко тоже рассматривалось по списку; ни я, ни мать, ни «давние друзья», как метко выразились Д. и М. Тимошенко на с.65, запрос не делали). Это и хорошо, и плохо. Плохо потому, что может внушать недоверие к постановлению Прокурора со стороны дотошных исследователей в первую очередь, как это имело место в журналистском расследовании Юрия Моисеенко по делу Гейченко. В ответ на возможное возражение авторов, что судебное дело Афанасьева им было недоступно, хочу сказать, что оно им было бы доступно при желании, как доступны (хотя и незаконно, без моего разрешения, но почему-то доступны) дела, например, касающиеся обстоятельств жизни моего отца, о чем открыто говорит отец авторов Д. и М. Тимошенко – Александр Тимошенко, написавший первую из серии книг этого семейства о Пушкиногорье – книгу об освобождении Пушкинских Гор. И это «говорение» старшего Тимошенко весьма напоминает угрозу. К чему бы это? Только я ведь знаю, о чём речь. Это отнюдь не бином Ньютона. Сообщаю об этом всем заинтересованным: от Василевичей до Тимошенко.

И что такое архив СИЗО Псковской области (стр. 59)? Это самостоятельная архивная единица или часть какого-то архива?

Ещё по содержанию статьи: Кто этот единственный повешенный человек, упомянутый в цитируемом «акте о злодеяниях» на стр. 49, сноска 43? Пишу это не без причины. Повешения учинялись демонстративно, для острастки. И было бы неплохо указать точное название, местонахождение и год написания документа.

Что за карту заповедника спас Кузьма Афанасьев на стр.73? Я что-то упустила в своих ничтожных познаниях?



Откуда сведения, что «для оборонительных сооружений [немцев, заметьте] были вырублены деревья на месте проведения современных дней поэзии»? Нет, еще недавно была жива огромная сосна на краю парка, с большим надрезом – не смогли спилить ее во время Войны. «Еловая аллея» сильно пострадала от вырубок. И не только она.

Не могу не отметить трогательный пассаж Д. и М.Тимошенко (стр. 77): Заповедник живет, его деревья хранят тайны, и, как при Кузьме Васильевиче, новые поколения хранителей Михайловского борются с жуками-вредителями. Теперь уж, как говорится, «каждый пионэр» знает, что в Михайловском борются не с жуками-вредителями, а с деревьями, этими жуками пораженными. Из мемориальных елей на «Еловой аллее» Михайловского осталась всего одна, на начало 2000-х их было, если не ошибаюсь, пять.

Адресуюсь, возможно, не слишком добродушно, к Д. и М.Тимошенко и их единомышленникам: Господа (в первую очередь госпожи), если уж взялись писать, пишите толком, а не чушь собачью типа: «…если Кузьма Васильевич предатель, то что он предал, кого он предал? Всесоюзную коммунистическую партию большевиков, Союз Советских социалистических республик, а может, Пушкиногорский районный совет народных депутатов, или Пушкина, или любимые Михайловское рощи, или советский народ?

Сегодня ничего из перечисленного уже нет, кроме Пушкина…»
(стр. 73). Во первых – советский народ не «что» («ничего» - пишут авторы), а кто, как минимум. К тому же, на досаду, он, советский народ, все еще есть. Жива Мария Шпинева, старейший житель Пушкиногорья (1919 г.р.), жив президент Путин, жив нынешний директор Заповедника «имени Пушкина», как было написано в одной бумаге, - Василевич Г.Н., жив, надеюсь, почтеннейший Дарьи и Марии Тимошенко папаша, наконец.

Или вот: «В мае 1942 года Кузьма Васильевич проводил поэтические вечера в память о Пушкине. Он вел экскурсии для внуков Дантеса и Данзаса, офицеров германской армии» (с.48). Господа и госпожи, откуда взялись внуки Дантеса и Данзаса? Это фигура речи? Возможно, вы думаете, что секундант Пушкина немец по происхождению? Вы ошибаетесь. К тому же фраза выглядит так, будто внуки эти были офицерами доблестной германской армии. К тому же, хоть «внуки» у авторов, видимо, символические, но у К.К. Данзаса не было детей.

Разумеется, «С августа 1941 года по октябрь 1943 года «Пушкинский музей-заповедник в Михайловском работал! Его двери были открыты для любого посетителя […]. Посещали заповедник и немцы – солдаты и офицеры, для них тоже был установлен рублевый вход». И даже снимали они «при входе в домик Пушкина пилотки и фуражки». Ура! Только незадача в том, что милые немцы, уходя из Пушкинских Гор, заминировали могилу Пушкина. Или это тоже сделал С.С. Гейченко? С него станется.

Откуда возникли цифры в тексте на сс. 61-63, где речь о том, что тех, кто «работали на противника за советские рубли в годы временной оккупации было около 23 миллионов человек, это если считать всех, кто получал заработную плату в кассе или из рук оккупантов». Моя тетка, Мария Степановна Гейченко, была в Петергофе, когда туда вошли немцы. Передовые их части въезжали в Петергоф на мотоциклах в белых перчатках. Она бежала и оказалась в Эстонии, оккупированной немцами, в беженцах (и таких было много, поверьте). Она, конечно, работала, но никаких денег не получала, а жила милостью эстонцев, на территории которых оказалась не по своей вине. После войны она осталась жить и работать в Эстонии (и не только потому, что не имела права вернуться в Ленинград). Она работала в «Газсланцстрое» в Кохтла-Ярве, и к ней всегда очень хорошо относились исконные жители города, как и она к ним, было такое время.

Выражения типа «каменный диван ХVӀӀӀ в. из усадьбы Алтун оказался в Михайловском возле дома Семена Степановича» или «Сегодня на этом месте [при входе на территорию леса и парка с. Михайловское со стороны деревни Бугрово] – своеобразный привет и «подарок» Семена Степановича из …Алтунского парка усадьбы Львовых». При С.С. Гейченко в Пушкинским заповеднике практиковалась такая форма спасения элементов паркового убранства дворянских усадеб… (стр. 76) – далее цитируется известный критик по части «прежнего» Заповедника И.Ю. Юрьева, которая в своем труде «Забытые Пушкинские усадьбы Псковской области: Сборник общества изучения русской усадьбы» (Вып. 1. Москва, Рыбинск, 1994. С.114), пишет: «Продолговатый камень-валун, служивший для обзора…был выломан [надо понимать, выломал Гейченко] …» и.т.д., так вот, все это предоставляю комментировать Г.Н. Василевичу (от которого, судя по всему, и исходит содержание большей части написанного). Правда, я что-то не помню, чтобы у Семена Степановича был собственный дом в Михайловском. Был казенный жилой дом, где проживал Семен Степанович; но статус дома недавно (2009/2012 гг.) благополучно изменен – теперича это Памятник культуры «Дом Богданова»[4], вероятно, некогда своевольно занятый (оккупированный) вероломным Гейченко. Но, как сказано на той же с. 76 (примечание 67): «В 1994 году директором заповедника стал Георгий Николаевич Василевич». Он всё поправит. То, что еще не успел поправить на сегодняшний день.

А прежнее, согласно Д. и М.Тимошенко и приведенной ими цитате (из Пушкина – употребляя лексику авторов) : «Как мудро [подчеркнуто мной – Т.Г.] молвил Шуйский из «Бориса Годунова»: «Теперь не время помнить, Советую порой и забывать…» (с.77). Кого или что имели в виду мудро забывать авторы? Времена директорства Гейченко в Заповеднике? Кузьму Афанасьева-то вряд ли. Помнить, вероятно, отныне надо нынешнее время и нынешнее руководство Заповедника. Это, конечно, очень любезно со стороны Д. и М.Тимошенко. Напомню о чем речь у Пушкина. Слова, приведенные авторами, – ответ Шуйского на реплику Воротынского: «Когда народ ходил в Девичье поле, Ты говорил…». Что же говорил Шуйский? Говорил он так: «Какая честь для нас, для всей Руси! Вчерашний раб, татарин, зять Малюты, Зять палача и сам в душе палач, Возьмет венец и бармы Мономаха…». Все это, конечно, боже сохрани, не о «присутствующих» в книге Д. и М. Тимошенко.

Так что нынче дело обстоит нижеследующим образом: Гейченко у нас «фигурант» темных историй (с. 36) и довоенный «антикризисный менеджер» Пушкинского дома (с.77), а Василевич Г.Н. – вдохновитель и организатор новой команды руководителей заповедника, которая «сформировала и документально оформила концепцию сохранения и развития Государственного мемориального историко-литературного …» в общем – заповедника А.С. Пушкина (с.76). В общем – каждому своё – как было написано на воротах Бухенвальда.

Да, Семен Степанович привозил на территорию Пушкинского Заповедника каменные артефакты и предметы из окрестных деревень. Так, в 1967 году у «Еловой аллеи» в Михайловском был установлен поклонный крест (привезен из деревни Стечки; до Первой Мировой войны находился в селе Гораи, в нескольких верстах от Стечек) – так называемый «Крюков крест» (надпись на кресте сообщает, что в 1514 году его поставил раб Божий Филип Крюков). В 1960-е годы на Савкину Горку был возвращен каменный крест, найденный в деревне за рекой Соротью. На стоявшем на Савкиной горке валунном камне с надписью «Лета 7021 постави крест Сава поп» имелось ложе, куда обнаруженный крест и вошел. Были привезены из окрестных деревень и старинных погостов языческие антропоморфные камни, так называемые «каменные бабы», в последующее время использовавшиеся на погостах как кресты. В 1978 г. из деревни Марамохи привезен и поставлен у дороги в Тригорское огромный жертвенный языческий камень с чашеобразными выемками. Он был временем заглублен в землю и месторасположение его, на дату перевозки в Пушкинский Заповедник, было, скажем так, не совсем подходящее.

И действительно, после войны из села Алтун (имение Львовых) было привезено и поставлено на взгорке напротив реки Сороть каменное кресло (оно там и теперь). А в гораздо более позднее время привезен из Алтуна длинный камень (не знаю, насколько он был «выломан» и кем). Еще в 1920-м году сотрудница Петроградского Отдела музеев и охраны памятников искусства и старины Клеопатра Владимировна Беклемишева пишет в докладе об имении Алтун: «Дом и прилегающие постройки с архитектурной точки зрения не представляют ни художественного ни исторического интереса…» (Архив Гос. Эрмитажа). Такая оценка, безусловно, прискорбна и несправедлива. Дальнейшая судьба усадьбы становилась очевидной. Строения разбирались на камни, а после Отечественной войны в этом была и жизненная необходимость для людей, потерявших кров, так как вообще псковщина, а пушкиногорский район в частности, являли собой пепелище (в этих краях почти не сохранилось довоенных деревянных построек, которые, ко всему прочему, несли черты традиционной местной архитектуры). Поэтому то, что кресло было перевезено в Пушкинский Заповедник не выглядит (на мой взгляд, конечно) варварством. Это же отнесу и к продолговатому камню. Впрочем, кому как. Но если это и впрямь дурно, пусть нынешний директор Пушкинского Заповедника Василевич Г.Н. вернет «приветы от Семена Степановича» на прежние места. Какие еще элементы паркового убранства дворянских усадеб забрал Гейченко – не знаю. Знают, видимо, авторы и Василевич Г.Н.

Далее не хочу заниматься изучением книжки. Честно говоря, мне просто противно. Срамнό. Понимаю, что ответными шагами делаю, невольно, рекламу создателям печатного изделия, которые совершенно того не стоят.

Какой смысл мне писать все это? Фридрих Дюрренматт сказал однажды: «Справедливость всегда имеет смысл».

Дабы избежать случая быть неправильно понятой, хочу сказать, что вовсе не желаю публичного или непубличного осуждения Кузьмы Афанасьева. Он-то как раз не виноват в делишках нынешних вершителей судеб Заповедника. Старик и так претерпел много. Но и не желаю я, чтоб защита его, Афанасьева, велась методом поливания грязью моего отца, кроме прочего людьми, которые, как минимум, [i]«не нюхали пороху»
ни в профессии, ни вообще в жизни.

Был ли Кузьма Афанасьев «русским писателем» (так пишут авторы на с. 63)? Не знаю. Но по судьбе его нельзя сравнить ни с Селѝном, известным французским писателем 20 века, литературным провокатором и коллаборационистом, ни с Печковским, прекрасным артистом, не по своей воле оказавшемся в зоне немецкой оккупации, который пел для немцев, при этом пел всегда на русском языке и всегда помнил и любил свой народ. А Кузьма Афанасьев был немолодым человеком, заблудившимся в земной своей жизни, что вообще-то случается.

Слово, как известно, не воробей (особенно печатное). Грязь уже напечатана и распространена, довольно широко, тиражом в 1 000 экземпляров. Хочется спросить: «Если мой отец агент НКВД, то организаторы книжки агенты чьи?» Есть в Евангелии одно хорошее определение – «дети погибели».

Сейчас время великих разделений во всем и между всеми. Какое уж там «примирение и согласие». Разве что между Дантесом и Данзасом. Это данность. Но человеческое лицо нужно, наверное, сохранять?

Ясное дело, сейчас девы-авторы и иже с ними будут позиционировать свое творчество как провокацию (вроде - «мы не хуже Маруси Климовой, да и того же Селѝна»), правда, тема для провокации так себе, да и от подачи материала как-то веет чем-то… странным.

Т.С. Гейченко
02.08. 2018.


P.S. Спасибо за бесплатную рекламу, сделанную авторами Д. и М. Тимошенко со товарищи на с. 69 – сообщение о том, что книга Гейченко « У Лукоморья», будь они оба (Гейченко и книга) неладны, выходила многомиллионными тиражами. Хоть Гейченко не Ленин – Сталин – Мао Цзэдун, но все равно - спасибо.

***
[1] К.В. Афанасьев был работником Пушкинского музея-заповедника (по лесопарковой части) до Великой Отечественной войны. Во время Войны стал работать в качестве заведующего музеем (в Михайловском), под началом оккупантов; это была не просто подневольная работа, но активное сотрудничество. Осенью 1943 года (вероятно), остававшиеся на тот момент в Михайловском музейные экспонаты (сейчас невозможно сказать, сколько именно, т.к. опись вещей составлена была раньше, в феврале 1943 г.) были отправлены в Германию при содействии Кузьмы Афанасьева. В 1944 -- 1945 гг. происходило продвижение вещей в сторону Германии с отступающими немецкими войсками. Фактически это обстоятельство - отправка вещей в Германию - парадоксально, способствовало частичному их сохранению. Часть музейных предметов была возвращена, согласно ведомости Института Русской Литературы (Пушкинский Дом) АН СССР в октябре 1945 года, как принято считать, из Либау (Лиепае), но значительная часть была, так или иначе, утрачена; судьба или местонахождение их не известно. Кузьма Афанасьев с женой до какого-то момента также двигались в сторону Германии. Вероятно, осенью 1945 года они возвращаются в СССР. После Войны К.В. Афанасьев был арестован, судим, в январе 1946 года приговорен к 10 годам лагерей и умер в тюремной больнице (г. Ленинград) в 1947 г. В 1992 г. реабилитирован по списку 58-й статьи (когда началась в начале 1990-х годов большая реабилитация, то составлялись списки осужденных по 58-й статье, по которой, главным образом, приговаривались репрессированные; некоторые дела осужденных рассматривались по запросу родственников, близких, бывших коллег и т.д.).

[2] Рассказываю, чтоб кто чего не подумал, что во время печальных приключений имущества Заповедника Семен Степанович находился: вначале в лагере (с 1941 до июля 1943 г.), затем на фронте, затем в госпитале (до апреля 1944 г.).

[3] Сразу уточню: мне никто из руководства Музея «Михайловское» эту работу (работу над каталогом) не поручал.

[4] Г.Ф. Богданов был управляющим усадьбой Михайловское в начале 20 в., затем (с 1912 по 1917 год) служил урядником, затем (с 1921 по 1924 год) снова заведовал усадьбой, а именно -- хозяйством. После этого на усадьбе не работал и не жил. Изменение в 2009/2012 гг. статуса дома, в котором в разное время жили разные семьи, а после Войны жила наша семья, и где я родилась, так вот, изменение статуса дома (без всякого предупреждения) лишило меня юридического права проживать в нем; этого, несомненно, и добивалось руководство музея.

http://gubernia.pskovregion.org/person....ychenko
Прикрепления: 5902195.jpg(14.6 Kb) · 0101795.jpg(194.5 Kb) · 9997740.jpg(25.1 Kb)
 
Форум » Размышления » Биографии, воспоминания » ВСПОМИНАЯ СЕМЕНА СТЕПАНОВИЧА ГЕЙЧЕНКО
  • Страница 1 из 1
  • 1
Поиск:

Савченкова Анастасия © 2018
Сайт управляется системой uCoz