Вы вошли как Гость |
Группа "Гости"
Главная | Мой профиль | Выход

[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 11
Форум » Размышления » Пост с молитвой сердце отогреет... » В ВЕЯНИИ ТИХОГО ВЕТРА... (04.05. 2016. Столетие.Ru)
В ВЕЯНИИ ТИХОГО ВЕТРА...
Валентина_КочероваДата: Четверг, 01 Сен 2016, 11:57 | Сообщение # 1
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5194
Статус: Offline
В веянии тихого ветра

Пасхальные дни с иеромонахом Романом (Матюшиным)



С иеромонахом Романом мы встретились в пасхальные дни минувшего года. Я приехала в скит Ветрóво вместе с художницей Наталией Назаровой, которая работала над иллюстрациями к сборнику стихотворений «Светел дом» - первой книге отца Романа для детей. На Радуницу отец Роман собирался уехать из Ветрово к себе на родину — в село Рябчёвск Брянской области. Наталия ехала вместе с ним, чтобы увидеть и написать с натуры его родные места — а для чего ехала я, редактор будущей книги, трудно сказать. Конечно же, я думала о том, что, может быть, напишу об этой встрече – но еще больше мне хотелось просто увидеть иеромонаха Романа, чьи стихи я готовила к изданию последние два-три года и чьи песни слушала уже около двадцати лет – с тех самых пор, как пришла в Церковь.

«Жизнеликующая зелень и духоносная лазурь»

Под стихотворениями иеромонаха Романа всегда указаны названия тех мест, где они были написаны: Рябчёвск, Родовое, Кярово и Лисьё, Печоры, Киев, Полоцк, деревня Боровик… А начиная с 1994 года почти под всеми стихами стоит одно и то же название - скит Ветрово. Самое первое стихотворение, написанное в скиту, отец Роман считает одним из лучших у себя:

Цвет голубой и цвет зеленый:
Что боле радости виной?
Иль тот небесный, отдаленный,
Иль этот близкий нам, земной?

Я разрывался в раздвоеньи,
В непостоянстве, как во зле.
Искал порою утешенья
То в небесах, то на земле.

Цвета, любимые доселе,
Причина тишины и бурь, –
Жизнеликующая зелень
И духоносная лазурь.

Душе! Едино на потребу!
Мимоходящим отболей!
И снова радуемся небу,
Не забывая о земле.


Но мы с Наталией, добираясь в Ветрово, не видели вокруг ни зеленого, ни голубого. В апреле краски были совсем другими – в основном серая и ржаво-желтая. Серая – это хмурое, одутловатое небо и отражающая его речка Лочкино, жёлтая – высокий прошлогодний камыш по берегам и болото, среди которого река вьется много километров, пока где-то очень далеко не впадает в Псковское озеро. Нам хотелось, чтобы все вокруг цвело, как в стихах отца Романа – яблони, лилии, розы – но изо рта шел пар, а с неба – дождь вперемешку с градом и снегом.
Мы ходили по берегу темной реки на окраине деревни Боровик и ждали отца Романа: его лодка должна была появиться справа, из-за поворота реки, где над самой водой, как шлагбаум, склонялось безлистое дерево. Мы ждём иеромонаха Романа минуту, другую, полчаса, и вот наконец за поворотом мелькает ярко-оранжевое пятно. Меня так страшит предстоящая встреча, что я делаю вид, будто ничего не заметила, но Наталия с улыбкой говорит:

- Я слышала шум моторки.

Из-за поворота реки, свистя крыльями, вылетают утки, а потом выворачивает странная лодка – точнее, две лодки, соединенные одна за другой деревянными жердями. Но мы смотрим только на сидящего на корме человека в подряснике и оранжевом спасательном жилете. Издалека видны черные провалы под глазами, впалые щеки – все его лицо кажется темным. Лодка подходит ближе - и я вижу, что иеромонах Роман выглядит гораздо старше, чем я думала.

- Христос Воскресе! –восклицает он, делая ударение на первое слово.
- Воистину Воскресе! – отзываемся мы.

- Сейчас попробую угадать, кто из вас кто, - с улыбкой вглядывается он в нас. - Это, - отец Роман указывает на Наталию, - Ольга, писательница. А это, - смотрит он на меня, - Наталья, художница.

- Нет-нет, батюшка, наоборот, - вразнобой говорим мы. – Это Наталья, а это – Ольга!

- Ну должен же я доказать вам свою частичную прозорливость! – настаивает отец Роман. – Это, - он смотрит на меня, - Наталья, художница. А это – Ольга, писательница! Это звезды из Петербурга. Я же только со звездами общаюсь! - шутит он.

Нас разбирает нервный смех. Неужели это тот самый иеромонах Роман, который поет «Улетучились думы мои, и омылась душа тишиной...» - и душа, внимая пению, тут же погружается в тишину и печаль?.. Мы грузим сумки в первую лодку, а сами садимся во вторую вместе со своими спутниками - Спиридоном из Петербурга и Ириной из Минска. Отец Роман раздает нам плотные плащи-дождевики, отталкивается веслом от берега, заводит мотор - и мы плывем по реке, то и дело поворачивая. Примерно через четверть часа на левом берегу показывается маковка деревянного храма.

Это и есть скит Ветрово, церковь в честь иконы Божией Матери «Взыскание погибших». Я хорошо помню: слово «Храм» иеромонах Роман и в стихотворениях, и в письмах пишет с прописной буквы.

Его Храм я видела на фотографиях: построенный в стиле северных русских церквей, он сиял золотистым светом – как сияют сосны в солнечных лучах. А сейчас, под серым небом, он совсем другого цвета… такого цвета бывает отсыревшая древесина, которую забыли покрыть лаком. Да и все остальные постройки в скиту кажутся темными, как дома в бедной русской деревне, а на ветвях деревьев, хоть и распустились коричневые сережки, нет ни единого листика.

Должно быть, отец Роман поселился здесь на Троицу, когда шелестели листвой березы, и весь мир вокруг был как Божий Храм. Наверное, с неба лился весенний свет и, имея сердце горе, воздевая руки к небесам, сложил отец Роман эти строки:

Цвет голубой и цвет зеленый…

- А ты видишь во всем этом красоту? – спрашиваю я Наталию, когда мы выходим из лодки.
- Конечно! Это очень красиво, - отвечает она. Скоро она поставит на берегу складную табуреточку и достанет из папки большой лист бумаги.

…Прошло несколько дней – и красота Ветрово открылась мне. Было это в тот вечер, когда мы исповедались, прочитали молитвы ко Святому Причащению, и отец Роман велел нам пойти отдохнуть перед ночной литургией. Но мы не могли отдыхать: наутро мы покидали скит, и нужно было еще раз взглянуть на все, запомнить, проститься – может быть, навсегда. С фотоаппаратом в руках я вышла к причалу – и увидела, как на другом берегу реки, над холмиком с несколькими деревьями, зажегся закат. Он ни секунды не оставался прежним – менялся, наполнялся силой, все больше разгорался красным цветом, пока не стал похож на какой-то огненный столп от неба и до земли. Я сидела на перевернутой лодке, понимая, что эти мгновения не повторятся, а ведь каждое из них не сравнимо ни с чем своей красотой… и вот уже огненный свет начинает гаснуть.

А потом я увидела себя на фотографии, сделанной в тот вечер: нелепая, в трех свитерах, поверх которых уже не могла застегнуться куртка, в съехавшем на затылок платке, с блаженной улыбкой. Глядя на эту фотографию, я понимаю, что была очень счастлива – и потому она мне дороже, чем самый лучший портрет, сделанный у фотохудожника. Но кто-то другой, взглянув на нее, только подивится моему несуразному виду.

Вернувшись домой, я открыла сборник иеромонаха Романа, нашла стихотворение «Цвет голубой и цвет зеленый…» и увидела дату под ним: 13 февраля 1994. Не было в феврале ничего зеленого в скиту Ветрово. Наверное, не было и голубого. О какой же зелени, о какой духоносной лазури написал стихотворение отец Роман?

Взыскание погибших

В скиту иеромонах Роман сразу ведет нас с Наталией и еще двумя паломниками в храм. Отпирает ключами кованую решетку, двери - и мы оказываемся в маленьком притворе, который напоминает сени деревенского дома. Отец Роман раздает нам большие матерчатые бахилы, открывает еще одну дверь, и мы входим в храм.

- Христос Воскресе из мертвых… - запевает отец Роман.

Лучи невесть откуда взявшегося солнца освящают высокий крест-Голгофу слева от алтаря. Он искусно вырезан из светлого дерева, и отец Роман рассказывает, что крест этот сделал бывший заключенный: «Какой дар у человека, да?»

Царские врата в храме тоже резные, в иконостасе – два ряда икон хорошего письма, а выше, над алтарем – большая икона «Спас Нерукотворный», написанная отцом Романом. Позже мы увидим еще две точно такие же иконы: одну – в келье отца Романа и другую - в домовом храме преподобного Серафима Саровского. Через два дня, в ночь на воскресенье, отец Роман отслужит в домовом храме Божественную литургию, за которой я впервые в жизни буду петь в церковном хоре, состоящем всего из двух голосов. Над крышей дома раскинется холодный звездный купол, по сторонам сгустится тьма, и на много километров вокруг не будет ни одного человеческого жилья. А после литургии я присяду на низенькую скамеечку перед «Спасом Нерукотворным» в келье отца Романа, подниму глаза на икону, освещенную красной лампадой, и почувствую, что сердце мое до краев наполнено слезами: тронь его – и сразу прольются. В келью войдет иеромонах Роман и скажет:

- Мне немного грустно, что я говорю – «со страхом Божиим и верою приступите» - а к Чаше подхожу один. Но я считаю, что никого нельзя принуждать: каждый должен сам к этому стремиться.

- Да, Наталия расстраивается, что не подготовилась и не причастилась, - скажу я, почему-то умолчав о том, что расстраиваюсь сама и что мне кажется неподъемным трудом готовиться к исповеди и Причастию здесь, в скиту иеромонаха Романа.

- Тогда завтра отдохнем, а в понедельник давайте поготовимся и причастимся за ночной службой, - скажет отец Роман.

Но это будет в ночь на воскресенье, а пока еще пятница, и я стою в храме «Взыскание погибших» и разглядываю иконы Божией Матери на стенах: «Умиление», «Одигитрия», Казанская, Державная, «Знамение», «Шестистрельная» - и на всех образах лик у Богородицы непривычно светлый. Это потому, объясняет иеромонах Роман, что он специально выбелил лики: ведь солнце так редко заглядывает в храм.

- Иконы я начал писать, потому что очень хотел иметь настоящие, писанные, а стоят они дорого, - говорит отец Роман. - Но сейчас я икон не пишу: времени нет. Чтобы совершенствоваться в каком-то деле, нужно обязательно хотя бы немного заниматься им каждый день, а не браться за него раз в год. Поэтому иконопись я пока оставил.

Справа от алтаря, на высоком четырехстороннем аналое, стоит икона, в честь которой освящена церковь. Это небольшой образ Божией Матери «Взыскание погибших», написанный в академическом стиле.

- Эту икону я когда-то нашёл в селе Тёмкино, в сторожке, среди груды мусора, - говорит отец Роман. - Одно время я служил в этом селе, в Смоленском храме.

Когда в Ветрово построили церковь, отец Роман попросил монахиню Рафаилу, келейницу старца Николая Гурьянова, узнать - в честь кого освятить храм. И отец Николай передал, чтобы храм освятили в честь иконы Пресвятой Богородицы «Взыскание погибших».

Иеромонах Роман берет икону «Взыскание погибших» с аналоя, и мы по очереди прикладываемся к ней. Каждого отец Роман благословляет иконой, а потом прикладывается к ней сам.

Стоял бы и смотрел, не отрываясь.
Икона-чудо! Кротость и печаль.
Взыскание погибших. Как живая!

Струится покрывало по плечам,
Дитя прильнуло в поисках защиты,
Предчувствуя далекий Крестный час.

Пока еще ручонки не пробиты,
Но Ты глядишь на каждого из нас.
О, Мати Света! Все мы виноваты.

История кружит в который раз.
Растут иуды, воины, пилаты,
Ученики – кто пред Тобой сейчас?


Матюшин-Правдин

Ночью при свете большой свечи мы сидим за столом в домике, который здесь называют летней трапезной. Домик не отапливается, в стенах у него щели, и единственный источник тепла у нас – горячий чай, который мы пьём чашку за чашкой.

Отец Роман вспоминает детство: как мама доставала из-под кровати чемодан, вынимала из него иконы, давала детям приложиться, - и убирала обратно. А однажды, когда сын заболел, стала читать ему Евангелие с картинками. И Саша (так звали отца Романа в то время) запомнил из Евангелия только двоих: Христа и Иуду, Свет и мрак. Об этом его стихотворение «Матушке Зосиме», в котором есть такая строчка: «Иуда рядом, - страшный, а целует». А в разговоре с нами отец Роман как-то раз сказал: «Поцелуй без любви – это и есть поцелуй Иуды».

С тех самых пор, как Саша Матюшин узнал об Иуде, он всегда боялся солгать, сфальшивить, оказаться предателем – и в решающие минуты это определяло его жизненный путь.

- Комсомольцем я не был, - рассказывает отец Роман. - Хотя, когда все писали заявление в комсомол, написал тоже – ведь я был сыном учительницы и не мог поступить иначе. А у меня был друг Васька, отец у которого сильно выпивал. И как раз накануне нашего приема в комсомол Васькин отец не дал опохмелиться директору школы. Мы пришли вступать в комсомол – и вдруг директор говорит: «А тебя, Василий, мы не примем». И тогда я подошел к столу, достал из стопки свое заявление и порвал его. Я выбрал дружбу – и это спасло меня от неверного шага.

А когда мне было двадцать два года, я приехал в Брянск, в издательство «Приокское» – хотел издать книгу стихов и прозу. Привез свои стихи, поэмы, рассказы, повести. Издатель мне говорит: «А почему Вы не хотите сначала публиковаться в газетах, журналах?» «А я решил в литературу прийти огородами», - отвечаю. Через месяц он сказал, что издаст сборник: «Только напишите стихотворение о партии или о Ленине - оно будет как паровоз. Мы партийное издательство». То есть мне предложили пойти на компромисс с совестью… А это очень страшно - когда человек добивается чего-то, переступив через свою совесть! Все мы знаем Александра Твардовского: он не только печатался, но и достиг канцелярских высот, был секретарем Союза писателей… А как он этого добился? Отрекся от родных отца и матери. Они были крестьяне, и их сослали как кулаков. Твардовскому сказали: «Или пиши в газете отречение, или не мечтай о Союзе писателей». Так он стал известным поэтом, классиком… А его старший брат не отрекся – и его посадили. Я, конечно, больше уважаю брата, а не этого хваленого-перехваленого поэта.

Предательство отца-матери ничем нельзя залечить, и в последние годы Твардовский просто спивался. Вроде и известен всем, и книги его на каждом углу, и стихи его знают, – а душа мучается. И где сейчас его душа – мы не знаем.

И я стихотворение о Ленине, о партии, конечно, писать отказался, сказав редактору, что я даже не комсомолец.

Прозу мою издатель отдал на рецензию одному поэту. И тот написал: «В прозе Александра Матюшина чувствуется чуждое солженицынское дыхание». Я приехал к нему забирать свои рукописи, вижу - поэт немножко под градусом, рядом с ним какой-то его поклонник. Поэт мне говорит: «Старик, я на мели!». Ну, наверное, корабль не очень был великий: пяти рублей хватило, чтобы снять его с мели. Поклонник взял деньги, помчался в магазин: «Бутылку поэту!..» Мы с поэтом сидим, общаемся, он видит: перед ним живой молодой человек. Спрашивает: «Почему же ты сразу ко мне не пришел?» То есть он бы мне тогда другое в рецензии написал… Я говорю: «Да ладно, что ж теперь, переписывать?». Приехал к себе в Рябчёвск, растопил буржуйку и все свои детские и юношеские тетради бросил в печь. Очень много золы оказалось! Правда, и тепло тоже было. Так я расчистил себе путь в монастырь. А если бы издали мой сборничек, я бы думал – какой я способный, талантливый, питал бы этим свое тщеславие, гордыню... Ведь это очень опасно - заниматься творчеством, не имея защиты! Нельзя писать прежде воцерковления: враг обязательно посмеется и утащит.

Страх оказаться предателем повлиял не только на многие поступки отца Романа, но даже на его произношение. Букву «г» иеромонах Роман произносит на украинский манер — что-то среднее между «г» и «х».

- У нас в Рябчёвске все так говорят, - улыбается он. - А тех, кто произносит «г» чисто, дразнят:

Гуси гогочут,
Город горит,
Каждая гадость
На «г» говорит.


Я специально не стал переучиваться, так и говорил «гх», чтобы не изменять Брянщине. А когда служил на Украине — наоборот, стал произносить «г» чисто: чтобы те, у кого не в порядке с национальным вопросом, обходили меня стороной как москаля. Для настоящих верующих это не было преградой. А потом вернулся в Россию — и стал говорить по-старому, так же, как все мои земляки.

«Как страшно нам сфальшивить, как страшно нам сфальшивить! - постоянно говорил нам отец Роман. - Смирился бы человек, не умничал – что-то и открыл бы ему Господь, и дал бы сказать полезное, а не многословное людям».

А чуть позже, летом, добавил к фамилии своего отца фамилию бабушки и подписался под очередным стихотворением: «Иеромонах Роман (Матюшин-Правдин)».

Три девы

Я привезла в подарок иеромонаху Роману две свои книги, написанные для детей - «Святые евангелисты» и «Три святителя». Читать их при мне отец Роман, к счастью, не стал, но перелистал обе книги, внимательно рассматривая картинки.

- Кто это? Неужели Иоанн Златоуст? - остановился отец Роман на одной странице.
- Нет, это святитель Григорий Богослов.

- Больше похож на Степана Разина… Очень уж телесные святители в этой книге. Слишком много плоти… Вот евангелисты лучше нарисованы, более иконописно. Смотрите – у них лики, а не просто мышцы. А это ещё кто такие?

На картинке был изображен мальчик в светлой тунике, а возле него – две девушки в белых одеяниях, с лицами, полузакрытыми покрывалами.

- Это эпизод из жития святителя Григория, помните? Когда он ещё был отроком, ему явились во сне две девы – Чистота и Целомудрие. Они пообещали, что унесут его высоко-высоко и поставят перед престолом бессмертной Троицы.

- Мне ведь тоже однажды приснились три девы, - сказал отец Роман, помолчав. – Куда-то далеко в луга повели меня, водили со мной хороводы… Проснулся таким счастливым!

- Отец Роман! У Вас же есть такое стихотворение! Я думала, что это о Григории Богослове. И, когда писала книгу, читала этот стих…

Прекрасные, чудные лица!
Как Ангелы с Неба сошли –
Три чистые отроковицы
С собою меня повели.

В луга, где трава зеленела,
Где Пасхой сияли цветы…
Душа ликовала и пела
В краю неземной красоты!

И дали лазурью дивили,
И светом искрили ручьи.
Со мной хороводы водили
Святые три девы мои.

Был юн, не имел дерзновенья
Об их именах вопросить…
Проснулся – исчезло виденье,
Но сердцу его не забыть!


- Нет, что Вы, - качает отец Роман головой. – Как можно придумывать! Это и вправду приснилось мне в детстве…

Черновики

Из письменного стола у себя в келье отец Роман достает три или четыре толстые папки на пружине, открывает одну из них – и мы видим листы, испещренные почерком настолько мелким, что прочитать его почти невозможно. Отец Роман иногда пишет левой рукой, но соблюдает наклон в правую сторону, а на полях делает рисунки – как Пушкин или Лермонтов, хотя его такое сравнение вряд ли порадует.

В папках хранятся рукописи стихотворений отца Романа, над которыми он, видимо, работал в то время, когда у него еще не было компьютера. Он просит меня отобрать несколько листов для литературного музея в городке Трубчевске, куда собирается заехать по дороге в Рябчёвск. И я не решаюсь сказать ему, что черновики лучше не раздавать, хранить все вместе… что когда-нибудь потом их трудно будет отыскать.

В этих черновиках, написанных то черной, то синей, то зеленой ручкой, очень много исправлений. И сейчас, работая над новыми стихами, отец Роман может по много дней думать над одной строкой, снова и снова ее переписывая. Иногда он присылает черновик стихотворения по электронной почте, просит прочитать, помочь подобрать точное слово - но, пока читаешь и думаешь, от отца Романа уже приходит новый вариант.

Когда я начала работать над сборником стихотворений иеромонаха Романа и впервые послала ему свои редакторские замечания, мне было очень страшно, я думала, что, может быть, я совершаю ошибку – кому собираюсь давать советы! В письме я попросила у отца Романа прощения за то, что так много беру на себя - но, к моему удивлению, он отнесся к моим замечаниям с большим уважением и ко многим из них прислушался.

Не так уж велик мой редакторский опыт, и все же могу сказать, что такое смирение – это свойство настоящих писателей. А вот более мелкие авторы очень болезненно относятся к правке, могут обидеться и даже совсем отказаться работать с редактором.

Я часто вспоминаю черновики отца Романа и жалею, что не смогла рассмотреть их как следует. Помню, что на полях несколько раз встречалось изображение монаха – в куколе и с посохом. Были пейзажи – дорога, старый дом и ряд похожих на тополя деревьев. Монах, плывущий по реке в длинной лодке… А на один рисунок отец Роман сам обратил мое внимание:

- Это гильотина. Был мне такой сон – что я стою перед гильотиной и должен выбрать: умирать или не умирать за Христа.

Я видел сон, наверно, неспроста.
Передо мной большая гильотина.
И нужно распластаться за Христа,
Но я позорно медлю пред кончиной.

Никто меня не тащит, не ведет.
Они стоят и смотрят отчужденно.
И острый меч вовек не упадет,
Пока не будет головы склоненной.

Молился я, и мне Господь помог.
Но так ломало, чуть не отвернулся.
И все-таки, и все-таки я лег!
И нож упал. И тут же я проснулся.

Открыл глаза. Увы! Еще живу.
Спасен был там. Зачем же пробудился?
Я устоял во сне. А наяву…
Дай Бог, чтоб этот сон когда-то сбылся!


- Отец Роман! Я знаю это стихотворение. Но я думала, что Вы это придумали!
- Ну что Вы, ну что Вы, как можно! Придумывать ничего нельзя…

«Как я пишу»

- Всё, что пишу, - очень просто. После ночной службы кладу на стол Библию и церковнославянский словарь, призываю Духа Святаго, молюсь: «Господи, дай мне сказать то, что полезно людям. То, что не повредит ни им, ни мне — в первую очередь». Потом крещу келью на все четыре стороны, чтобы никакая муза ко мне не слетела, никакой пегас не прискакал… Пегас, муза не одного за собой увели – и пропал, заблудился человек.

Я никогда не искал модных рифм, как, например, «параболе - по радуге», не хотел кого-то удивить. Красота и красивость – это совсем разные вещи. Ни красоту, ни правду не нужно приукрашивать. Каждый раз, когда девушка красится, она показывает, что что-то в ней не так... Я ищу только, чтобы не сфальшивить.

Тот, кто рвется к славе и привык к аплодисментам, рушит себя как личность. Помните, священник возглашает на литургии:«Яко Тебе подобает всякая слава, честь и поклонение, Отцу, и Сыну, и Святому Духу». Всякая слава, честь и поклонение – только Богу!

Один поэт пишет, что, когда он впервые увидел свои стихи в «Литературной газете», то купил очень много экземпляров, расстелил на полу и катался по ним. Сам-то он не понимает, а священнику ясно, как сильно он был пропитан тщеславием.

А вот Роберт Рождественский незадолго до смерти написал:

Из того, что довелось мне сделать,
Выдохнуть случайно довелось,
может, наберется строчек десять...
Хорошо бы,
если б набралось.


И за эти строчки ему многое можно простить!

Для чего-то Господь меня оставил жить, хотя поэты долго не живут. Еще один поэт очень точно подметил, что мы сами можем призвать на себя беду. Николай Рубцов написал: «Я умру в крещенские морозы…» Так что же ты хочешь, дорогой? Накаркал, накликал – всё. Есенин сказал: «В зеленый вечер под окном на рукаве своем повешусь». Маяковский: «Все чаще думаю – не поставить ли лучше точку пули в своем конце». Только подумал человек – и в то же время с левой стороны рогатенький ему револьвер подкладывает. Не придумывайте себе жизнь. Учитесь жить! Важно понять, что слово просто так не пропадает.

Есть такие слова: «Всё исходящее от нас на нас вернется». Если мы помним об этом, мы просто обязаны себя пожалеть и постараться, чтобы от нашего сердца шло высокое, чистое. И, конечно, чтобы мы смогли возлюбить.

Мы живем не на полную мощность своих возможностей. Иногда смотришь на человека и думаешь: ведь он работает - но отрабатывает только сколько-то процентов того, на что он способен. И видно, что человек хороший, но надеется только на себя. А ведь даже телефончики не могут звонить разряженными, и мы подключаем их к зарядному устройству. Так же и мы должны подключаться к Божьему источнику, Божьему роднику благодати Духа Святаго.

Мне мало чести, что я, может, как поэт состоялся. Мне честь великая - что я принадлежу к русскому народу! Я из простых людей и хочу остаться таким.

Мне хотят дать награду за вклад в литературу - а я не собирался ничего туда вкладывать. Зачем делать из литературы культ? Я хотел написать то, что может коснуться сердца другого человека. Чтобы человек по этим стихам, как по мостику, стал пробираться в сторону храма Божьего. Направить кого-то к храму – моя самая главная задача и мое величайшее утешение...

Возможно ль раздавать, не получая?
Вопросы к вам, о пишущая рать!
Без Господа спасительней молчанье:
Чем может неимущий напитать?

Поглощены мудреными строкáми,
И миру, что всегда на Божье слеп,
Насущным хлебом предлагаем камень,
Забыв на вкус, каков он, Божий хлеб.


«Никто не входит в дом без стука»

У входа в лес всегда стучу:
Никто не входит в дом без стука…


Как вы думаете, о чем эти слова? Я думала, что о молитве. Осеняешь себя крестным знамением возле леса, как пред дверьми храма – и Бог благословляет тебя, и уже никто и ничто не причинит тебе вреда. Ведь лес, как глубокая река, как высокие горы, таит в себе опасность – но и с лесом, и с рекой, и с горами можно примириться, породниться, увидеть в них Божью красоту. Две эти строчки очень полюбились мне и, входя в лес, я часто вспоминала, что надо постучаться.

Но о молитве в этом стихотворении будет дальше. А первые две строки, как я узнала в Ветрово, не заключают в себе никакого иносказания: входя в лес, отец Роман действительно стучит палкой по стволу дерева, чтобы предупредить о своем появлении хозяина леса - медведя. Живут здесь не только медведи, но и волки, лоси, лисицы, зайцы и даже еноты, которых лично я видела только на картинках и, может быть, в зоопарке. Говорят, совсем недалеко от храма, под дубами, иногда пасутся кабаны. А бывают и вовсе чудесные явления: «Земля полна благодарений! // Себя сомненьями не рань, // Коль за окном, в кустах сирени, // Пасется беззаботно лань…»

Над рекой не смолкают птицы – вот бы знать по именам их всех, не только уток – а в камышах сторожат добычу узконосые щуки. И не иначе как чудо, что тот берег Лочкино, на котором живет отец Роман, объявлен заповедником: и охота, и рыбная ловля здесь запрещены. Барсик, полосатый кот иеромонаха Романа, дожил в этом благословенном краю до глубокой старости: ему уже исполнилось двадцать лет.

Вернувшись в Санкт-Петербург, я стала думать: почему это место называется Ветрово? Разве могут быть сильные ветра в низине, среди болот? И связала для себя это название с библейским эпизодом – о том, как Господь говорил с пророком Илией в веянии тихого ветра.

Но этот добрый, по-детски ясный мир на берегу Лочкино может стать страшным, неподвластным человеку, когда грянут холода и день сменится ночью - об этом отец Роман может рассказать не одну историю.

- Как-то раз зимним вечером я пошел в скит через болото и заплутал… Восемь часов при десятиградусном морозе ходил по болоту, проваливался по пояс, очень измотался и насквозь промок. И знаете, очень хорошо помню, что в эти часы мне вспоминались животные, перед которыми я виноват - мой Барсик и еще одна собака…

Я уже совсем валился с ног, как вдруг увидел среди деревьев три пары огоньков. Я понял: волки. Что было делать? Бежать у меня не было сил. Я перекрестился и с топором в руке пошел навстречу волкам.

Подошел поближе - и оказалось, что это были не волчьи глаза, а отблески света в окнах дома! Ветер качал ветви у окон, и оттого казалось, что огоньки движутся. А что было бы, если бы я побежал? Мог бы и утонуть в болоте. Часто и в жизни бывает так. Мы чего-то пугаемся и хотим бежать – а надо положиться на Бога и пойти навстречу опасности.

… Молитву краткую шепчу –
И вот уже в гостях у друга.
Как хорошо во мхи нырнуть,
От всех на свете затеряться,
Целить лесным покоем грудь,
Боровиками любоваться!

И чувствовать себя своим
Среди зверей, среди пернатых,
И помогать порою им,
Без преступленья виноватым...
Грибов сейчас полным-полно,
Поделим с белкой даровое.

Какое благо нам дано –
Ответствовать за все живое!
Все чу́дно без людских причуд,
И жду во мхах, как в океане,
Когда сосновую свечу
Закат затеплит на поляне
.

Ольга Надпорожская

http://www.stoletie.ru/obschestvo/v_vejanii_tihogo_vetra_503.htm
Прикрепления: 9338618.jpg(17Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Среда, 07 Сен 2016, 19:46 | Сообщение # 2
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5194
Статус: Offline
Путешествуя в Рябчёвск с иеромонахом Романом

Продолжение очерка журналистки Ольги Надпорожской об иеромонахе Романе (Матюшине) – замечательном поэте и духовнике, о поездке с ним и с художницей Наталией Назаровой на родину батюшки – в село Рябчёвск Брянской области – и удивительных встречах, случившихся в этой поездке.



Дорога в Иерусалим

На Радоницу мы вместе с отцом Романом уезжали из Ветрово, и первое место, где нам предстояло побывать, – это кладбище в Печорах. Там покоится мама иеромонаха Романа, Зоя Николаевна Беликова, в преклонных годах принявшая монашество с именем Зосима.

Рассказывая о детстве, отец Роман часто вспоминает маму. Вот он – мальчонка лет трех-четырех, и маме нужно ехать на автобусе в райцентр. Родственница пытается удержать его на руках, но он так рвется к маме, что Зоя Николаевна не выдерживает, выбегает из автобуса и забирает его с собой. А вот он уже юноша, спускается по тропинке под горку – идет на работу в сельский ДК, а она стоит на крыльце, смотрит вслед, и он, перед тем как исчезнуть за поворотом, кланяется ей – и теряет ее из виду.

Став монахиней, мама жила в скромном домике в Печорах – его удалось купить по благословению старца Николая Гурьянова. В последний раз отец Роман навестил маму перед самой ее кончиной. Рассказывает, что, когда он уже читал канон на исход души, она вдруг открыла глаза, узнала его – и зажмурилась, как будто от яркого света.

– Когда мама умерла, я сорок дней подряд служил Литургию, наложил на себя строгий пост,– ровным голосом рассказывает отец Роман. – Ко мне приезжали люди, выражали соболезнования, но тем, кого утешает Господь, не нужны человеческие утешения. Сердце ощущало и боль, и сладость, и мне хотелось, чтобы это состояние продлилось.

Когда уже прошло дней тридцать, я поехал на остров Залит, к старцу Николаю, и он, видя мое недомогание, посоветовал ослабить пост. Вернулся я к себе, сел за стол и думаю: «Может, и нужно смягчить пост». Положил голову на руки… и уснул.

И приснилось мне, что я веду группу паломников в Иерусалим. Дорога широкая и такая гладкая, что хоть спички зажигай. А вокруг нас – какие-то прекрасные места, связанные с жизнью Божией Матери. Показываю на небольшой домик в зелени и цветах – там жила Матерь Божия. Паломники сошли с дороги, повернулись в сторону домика… И вдруг я вижу: за поворотом светящийся небесным светом Иерусалим. Радостно зову паломников: «Скорее, скорее, уже совсем немного осталось!» Тут одна из паломниц обернулась – и я узнал свою мать.

Проснулся я и подумал: совсем немного осталось, надо дотерпеть.

Перед дорогою встревожен,
Хотя нет повода грустить.
У всех ли так? Сказать не можем,
За всех не станем говорить.

Откуда странное томленье?
От расставания? С собой?
Живу в таком уединенье,
Что хутор кажется Москвой.

Понятно, прежде в доме отчем,
Когда с крыльца крестила мать,
Я выбирал стезю короче,
Чтоб слёз родимой не видать.

Как не хотелось расставаться,
Но всё же знал наверняка,
Что снова буду в дверь стучаться:
– Видать, забыла про сынка?

Придет пора, когда обратно
Уже не сможем повернуть.
Не все ль дороги говорят нам,
Что недалек последний путь?

И потому душа в тревоге
Пред тем, как надобно уйти,
Ведь все дороги, все дороги
Ведут к последнему пути.


Стихи для иеромонаха Романа


А мне зима все более по нраву. Старею ли, смиряюсь? – Не понять. Худ. А.Нуракишева

Когда наша машина уже летела по Белоруссии, отец Роман вдруг с улыбкой сказал:

– Ольга, читайте танку!

В японской поэзии я не сильна и смогла вспомнить только две строчки из трехстишия Басё:

Любуясь прекрасным, я жил, как хотел.
Вот так и кончаю год.


Все помолчали, и я с облегчением подумала, что, видимо, эти строчки как-то созвучны отцу Роману – или, по крайней мере, не вызывают у него явного неприятия.

– Читай что-нибудь еще, читай, что вспомнишь! – сказала сидевшая за рулем Ирина.

А мне и вспоминать не надо – с юности я знаю наизусть множество стихов Серебряного века. Первое, что пришло в голову, – «Шестое чувство» Николая Гумилева:

Прекрасно в нас влюбленное вино
И добрый хлеб, что в печь для нас садится,
И женщина, которою дано,
Сперва измучившись, нам насладиться…


«Щас! Прочитаешь ты это иеромонаху!» – мысленно осадила я себя. И в голове тут же поплыли стихи Ахматовой:

Твой белый дом и тихий сад оставлю.
Да будет жизнь пустынна и светла.
Тебя, тебя в моих стихах прославлю,
Как женщина прославить не могла…


Нет, это тоже никуда не годилось. Конечно, если бы отец Роман поддержал просьбу, я прочитала бы и Гумилева, и Ахматову. Но он молчал, и я была рада тому, что он молчит. Вспоминая эти минуты, я и сейчас не знаю: что можно было прочитать тогда без смущения, полностью доверяя тому, что сказал поэт? Таких стихов очень мало. Может быть, Мандельштама: «Только детские книги читать»? Или Ахматову: «Он длится без конца – янтарный, тяжкий день»? Или «Коршуна» Блока? На Цветаевой я даже боюсь останавливать внимание: слышала, как отец Роман назвал ее поэзию безблагодатной, да и мне самой уже много лет тяжело читать ее стихи.

Я стараюсь мысленно сложить в отдельную стопку те стихотворения, которые можно было бы прочитать иеромонаху Роману. Но этих стихотворений совсем немного, и я так и не вспомнила ни одного, которое могло бы стать для него подарком.

Зато я нашла первую строчку из трехстишия Басё, которое пыталась прочитать тогда в машине:

Луна или утренний снег…

И вспомнила стихотворение отца Романа:

А мне зима все более по нраву.
Старею ли, смиряюсь? – Не понять.
Люблю смотреть на стылые дубравы
И ничего ни от кого не ждать.

Ночь. Полнолунье. Божья благостыня.
Душа вбирает неземной покой,
Где светлая безмолвная пустыня
Искрит над головой и под ногой.

Царит луна в прозрачности великой.
Ей хорошо с премирной высоты
Пылающей хрустальною веригой
Одаривать деревья и кусты.

Стою, гляжу на чудное свеченье
Прилунного морозного столбца…
Прекрасен мир! Зело добро творенье!
Но что сказать о Красоте Творца?


Самый счастливый человек


Полоцк

– Как узок наш путь спасения! – говорит отец Роман. – Слева – пропасть отчаяния, справа – пропасть уверенности в спасении. Нужно пройти между этими страшными пропастями. Нам оставлена надежда. И, как бы мы ни жили, какой бы ни была наша жизнь, – уныния от нас, лукавый, не дождешься!

И отец Роман рассказывает о том, что унывающих он иногда привозит к одной тяжело больной женщине: она потеряла способность двигаться и может шевелить только одним мизинцем. «Вы знаете, пока я была здорова, купалась в атеизме и не хотела жить, – говорит она. – А теперь у меня не те ручки и ножки, но я знаю Бога – и такая счастливая!..» Вспоминает отец Роман и другую больную, которой уже нет на земле. Тридцать лет лежала она неподвижно и даже говорить не могла – могла только прикрыть глаза в знак согласия. Отец Роман навестил ее и спросил: «Марина, скажите, а вы хотели бы принять монашество?» Больная закрыла глаза и улыбнулась… За неделю было сшито монашеское облачение, Марину постригли – и очень скоро ее не стало. «Тридцать лет страдал человек, чтобы сподобиться монашества, – говорит отец Роман. – И сейчас за нее так легко молиться!»

Наша машина въезжает в древний русский город Полоцк, который так сильно пострадал во время Великой Отечественной войны, что по-настоящему старых зданий на его улицах почти не осталось. Глубокую старину здесь помнит только река Полота да огромные камни на берегах с высеченными на них крестами и славянскими надписями. А еще – Спасо-Евфросиниевский монастырь XII века. Там в Преображенском соборе сохранилась крохотная келия святой Евфросинии Полоцкой – в век раздробленности Руси она молилась здесь о победе над «тьмой разделения». В преклонных годах преподобная совершила паломничество на Святую Землю и у Гроба Господня просила о том, чтобы ей умереть в Иерусалиме. Бог услышал ее молитву: святая Евфросиния слегла и, проболев около месяца, переселилась в Небесный Иерусалим. Имя ее – Евфросиния – в переводе с греческого означает «радость».

Неподалеку от монастыря, на улице Евфросинии Полоцкой, стоит дом друзей отца Романа – Алексея и Аннушки. Свежим деревом пахнет этот дом – большой, светлый, совсем новый, с льняными занавесками на окнах и глиняными чашками на полках. С особым чувством Алексей показывает нам баню: всё в ней сделано его собственными руками и ручками его маленького внука.

Уже проводив нас с Наталией в комнату на втором этаже, Алексей вполголоса говорит:

– Девочки, вы помогите, пожалуйста, Аннушке по хозяйству… На стол накрыть, посуду убрать. Она плохо себя чувствует.

– Мы постараемся, мы поможем…

– А я и не сомневаюсь. Если бы вы были без отца Романа, я бы мог еще сомневаться. Но ведь вы с отцом Романом приехали…

Мы уже знаем, что у Аннушки тяжелая болезнь – опухоль мозга – и сейчас она приходит в себя после курса химиотерапии. Отец Роман, как может, поддерживает ее и Алексея и, когда Аннушке делали операцию, был рядом с ними в больнице. Теперь вся семья молится и ждет, как будет развиваться болезнь, – а может быть, и совсем не будет? Вот почему у Алексея такой растерянный вид. И нам очень жалко его – такой сильный, большой – наверное, я не достану ему и до плеча, – с новым надежным домом, могучим автомобилем… и такими глазами.

Аннушка встречает нас внизу: маленькая, худенькая, в цветном халатике и платочке. И, хотя в эти дни мы видим много женщин в платках, нам ясно, что платочек Аннушка надела не только потому, что она ходит в церковь, и не в честь приезда отца Романа.

Аннушка виновато улыбается, прикладывает руку к голове – как будто силится что-то вспомнить.

– Вы меня простите, девочки, – говорит она. – Я с вами совсем недолго побуду. У меня голова болит, слабость очень большая. Наверное, давление низкое.

– Конечно, конечно, – говорим мы, не зная, что еще можно сказать.

Аннушка режет салат на разделочной доске, выпиленной Алексеем, но скоро кладет нож.

– Простите меня, девочки, я пойду, лягу… – и она уходит к себе, а следом за ней идет Алексей с аппаратом для измерения давления.

На другое утро Аннушка приходит к нам в комнату с фотоальбомом и показывает свою прошлую жизнь: маленького ребенка на детской площадке, весенний лес – он был виден из окна квартиры в Полоцке, где они жили, пока не построили дом. Показывает свой портрет в осеннем саду. До болезни Аннушка выглядела совсем по-другому: с длинными темными волосами, в элегантной, немного старомодной шляпе – яркая, необычная женщина. Но сейчас, худенькая, в платочке – она гораздо милее, гораздо подлиннее! Она кажется нам хрупким сосудом, ее страшно задеть, как-то ей повредить, и мы не знаем, что хорошего можем для нее сделать. Аннушка пишет записку о здравии и просит отвезти ее в Петербург, в часовню блаженной Ксении, – мы рады, что можем хотя бы это, но чем же еще ей помочь?!

Скоро мы уезжаем из Полоцка с подарками Алексея – платками, освященными на мощах святой Евфросинии, и ее житием. Прощаясь с нами у ворот, Алексей смотрит на нас с тем же растерянным видом. Мы отвозим записку о здравии к блаженной Ксении, мы поминаем тяжко болящую Анну в молитвах… и скоро узнаем, что отец Роман опять уехал в Полоцк. Позже, летом, Аннушка переносит еще одну операцию, лежит в реанимации, и отец Роман опять навещает ее. «Наше дело – молиться и бороться за жизнь», – пишет он.

Аннушка улыбается в ответ на слова о том, что мы передаем ей поклоны. А еще говорит своему мужу: «Я – самый счастливый человек на свете».

И это непостижимо.

Калина красная



Это был старый уютный дом на дачном участке где-то под Минском. На столе мягко горела свеча, стояло простое угощение: салаты, рыба, картошка, – приезжали и уезжали, сменяя друг друга, гости. Пожилой хозяин дома, Стефан Васильевич, сидел за столом, ссутулившись, и перебирал четки. Его жена, Валентина Иосифовна, мягкая и немногословная, прислуживала гостям, а когда выдавалась свободная минутка, с улыбкой присаживалась в стороне.

От отца Романа я слышала, что Стефан Васильевич любит поэзию, и он кажется мне интеллигентным романтиком, который, выйдя на пенсию, переселился за город, поближе к природе. За столом он вскользь говорит о том, что в знаменитом стихотворении Симонова «Жди меня» звучат мотивы поэзии Гумилева. Рассказывает, как был потрясен, прочитав в конце 1980-х годов в «Новом мире» статью философа Тростникова «Научна ли “научная картина мира”?». Вспоминает, как приехал к отцу Николаю Гурьянову с ребенком и попросил старца показать мальчику чудо – а тот, помолившись у икон, с улыбкой включил электрическую лампочку. «Зачем отец Николай это сделал? Ну какое это чудо!» – думал Стефан Васильевич, а потом, придя в домик, где он остановился, узнал, что электричество на острове отключено… И еще рассказывает, как ему приснился знакомый деревенский дом, во сне сиявший всеми цветами радуги, а наяву потом оказалось, что в том доме хранились старинные иконы и церковные книги.

Наступают сумерки, и хозяева выходят из дома, чтобы проводить последних гостей. Мы остаемся за столом втроем, и тут отец Роман говорит нам с Наталией:

– Стефан – генерал, а как смиряется, да?..

Генерал! Когда Стефан Васильевич возвращается за стол, я смотрю на него во все глаза. Ведь генерал – это военная выправка, четкость, авторитарность и – как мне всегда казалось – сокрытие или даже отсутствие теплых человеческих чувств. Нет, на генерала Стефан Васильевич совсем не похож!

А генерал начинает рассказывать о том, как однажды зимой он приехал в Ветрово. Было это в то время, когда иеромонах Роман был в затворе. Паломники приезжали в скит, писали отцу Роману вопросы, а он, тоже письменно, через щель в двери, отвечал.

Так вот, именно в это немое, глухое время Стефан Васильевич приехал в Ветрово с каким-то серьезным вопросом во время Рождественского поста. О том, удалось ли ему разрешить свой духовный вопрос, Стефан Васильевич умолчал. Зато рассказал о том, как отец Роман решил вопрос с его питанием: передал ему через дверь пачку галет, которую пришлось растянуть на сутки. Уходил генерал из скита в 30-градусный мороз, был совсем без сил и с трудом шел по льду Лочкино вместе с двумя спутниками.

– И вдруг, – говорит Стефан Васильевич, – вижу: прямо на берегу реки стоит калина, вся сверху донизу усыпанная ярко-красными ягодами! Мы подошли к ней, стали есть, наелись досыта – и еще целый мешок ягод набрали! А потом, уже вернувшись домой, я понял: нет на берегу никакой калины. Не растет она там.

– Неправда! – говорю я. – Растет. У отца Романа есть такое стихотворение:

Ни забот, ни печали, ни дум,
И вокруг безобразия нет.
По огнистому снегу иду
И вбираю в себя чудный свет.

А душа безсловесно поет:
Как не петь в богозданном краю?
И калина калинку дает,
Как последнюю лепту свою…


– Да, если идти к отцу Роману через лес, там будет калина, – упорствует генерал. – А на берегу реки она не растет! Там одни камыши.

Вьюн над водой

Отец Роман часто напевает церковные песнопения и даже пытался научить петь нас с Наталией – но ни в Ветрово, ни в дороге мы ни разу не слышали, чтобы он пел свои песни. Да мы этого и не ждали: знали, что он давно не исполняет своих песнопений, за него это делают другие – но никто не может спеть песни иеромонаха Романа так, как пел их он сам. Как бы ни было хорошо другое исполнение – всё равно в нем утрачиваются та глубина и сокровенность, передать которые может только сам отец Роман.

Была глубокая ночь, когда мы с Наталией попрощались с отцом Романом, Стефаном Васильевичем и Валентиной Иосифовной и по крутой лестнице поднялись на второй этаж. Наталия взяла молитвослов, я открыла тетрадь – но не написала ни строчки, потому что снизу вдруг послышалось пение.

Я сразу узнала слова – это было стихотворение «Васильки», над которым отец Роман так долго работал прошлой зимой:

А помню – рожь и васильки,
И небеса вбираю в грудь…
А в детстве мы плели венки,
Но детство то нам не вернуть.


Мы с Наталией быстро спускаемся вниз, но песня про васильки уже кончилась. За столом поют другую песню, на этот раз народную, которую я тоже слышу в первый раз:

Вьюн над водой, вьюн над водой,
Ой да вьюн над водой завивается.
Парень молодой, парень молодой,
Ой да парень молодой собирается.

Вынесли ему, вынесли ему,
Ой да вынесли ему сундуки полны́ добра.
– Это не моё, ой, это не моё,
Ой да это не моё, это матушки моей.

Вывели ему, вывели ему,
Ой да вывели ему ворона добра коня.
– Это не моё, это не моё,
Ой да это не моё, это батюшки мово.

Вывели к нему, вывели к нему,
Ой да вывели к нему свет-Настасьюшку.
– Это не моё, это не моё,
Ой да это не моё, это брата моего.

Вынесли ему, вынесли ему
Ой да вынесли ему длинный посох да суму.
– Это вот моё, это вот моё,
Ой да это вот моё, Богом сýжденноё…


– Обычно в этой песне не поют последний куплет, – тихо говорит Валентина Иосифовна. – Заканчивают на том, что вывели свет-Настасьюшку, и парень отвечает: «Это вот моё…» И поют эту песню именно как свадебную. А куплет про длинный посох да суму поют только отец Роман и Пелагея.

– О чем эта песня? – говорит отец Роман. – Вот смотрите: вынесли ему сундуки полны добра – символ земного богатства. Потом вывели добра коня – предлагают власть, почет. Потом вывели свет-Настасьюшку – это радость семейной жизни. Но он от всего отказывается и выбирает посох и суму: то, что дает Бог. А счастье человека – в приятии Божьего.

Любышь


Свято-Введенский храм с. Любышь

«Любы́шь» – название такое же говорящее, как и «Дивеево». И похоже оно не столько на слово «любовь», сколько на церковнославянское «любы́»: «Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любы Бога и Отца, и Причастие Святаго Духа, буди со всеми вами…» А еще, наверное, так можно назвать ребенка – «ты мой любыш». Или «моя любышь» – если девочка.

Но вообще-то Любышь – это село в Брянской области, настолько маленькое и простое, что я не запомнила в нем ничего, кроме белого Введенского храма. В этом храме иеромонах Роман служил Божественную Литургию в праздник святых жен-мироносиц. Это была первая Литургия, которую отец Роман совершил на родной Брянской земле – поэтому, наверное, в начале проповеди ему было трудно говорить. Он замолчал на несколько мгновений – а потом продолжил:

– Дорогие, я хотел бы, чтобы вы запомнили три прекрасных духовных закона – может быть, они помогут вам выжить. Мы с вами часто скорбим, а первый из этих законов говорит: смиренный уже не страдает. Не страдает, когда понимает, что любая болезнь, любая боль, любая клевета – это духовное лекарство. Тогда его скорбь уже растворяется надеждой. А когда мы еще и благодарим за болезнь, то душой выздоравливаем!

Второй закон духовный: без причины и пользы никто не страдает. Мы все находимся в том состоянии, которым сами подаем причину нашим скорбям и страданиям. Не так воспитывали детей: обували, одевали – а самого главного не дали. Ведь те дети, у которых мать или отец не научились чтить Бога, вряд ли будут почитать родителей. На Руси прежде никогда не было домов престарелых – это был бы позор. А в Европе это уже стало законом. Старики там сами не хотят мешать молодым и идут в дома престарелых – ведь молодые должны только развлекаться. Это страшно!

И еще один закон: любящему Бога всё во благо. Когда человек это усваивает, ему очень легко жить! Нам трудно и тяжко только потому, что мы забываем о Боге, о том, что Он нас любит и лечит.

После службы мы едем к настоятелю храма, отцу Владимиру – он живет в четырех километрах от села, в городке Дятьково. Пока в большой зале накрывают на стол, мы с Наталией заглядываем в комнату поменьше – наверное, это детская. У окна там стоит письменный стол, а на нем новый глобус, голубой-голубой в солнечном свете. Перед глобусом – иеромонах Роман и девочка лет пяти в розовом платье, младшая дочка отца Владимира.

– Где ты живешь? – спрашивает она.
– Давай я покажу тебе, где мой скит, – говорит отец Роман, поворачивая глобус.

Девочку зовут Лизой – в честь преподобномученицы Елисаветы Феодоровны. Отец Роман так бережно обращается с ней, а она не отходит от него ни на шаг, с улыбкой заглядывает в лицо, тянется обнять.

За столом отец Владимир держится очень скромно и как будто виновато, а его жена, матушка Ольга, прислуживает гостям и только в конце обеда садится за стол – поближе к двери, ведущей на кухню. Но чувствуется, что настоящая хозяйка в доме – это теща отца Владимира, большая властная женщина, и удивительно, что Лиза – бело-розовая пушинка – так на нее похожа. И Лизе, и ее старшей сестре Софии быстро надоедает сидеть за столом: они не любят подолгу жевать и слушать взрослые разговоры. София начинает с загадочной улыбкой кружить вокруг стола, а Лиза опять подходит к отцу Роману и обнимает его за плечи.

– Чувствуешь, у меня там монашеский параманчик? – спрашивает отец Роман.

Лиза улыбается.

– Хочешь иметь такой же?
– Да! – звонко отвечает она. – Я хочу стать монашкой!

За столом все дружно кивают: да, действительно хочет!

У меня осталась фотография: все участники того обеда перед белым домом отца Владимира. Девочка в розовом платье и розовой шапочке стоит рядом с седобородым иеромонахом, и рука отца Романа лежит у нее на плече. Конечно, вряд ли мне доведется об этом узнать, но все-таки очень хотелось бы: станет ли Лиза монахиней? А если нет, то какова будет ее судьба?

Дом печали



Куда бы мы ни приехали, отец Роман представлял нас своим друзьям так: «Со мной питерцы: Наталия, художница, Ольга, писательница». Сама я никогда не называю себя писательницей – это или слишком громко, или просто смешно, после знакомства с отцом Романом это стало еще очевиднее. Да и отца Романа мне теперь трудно назвать поэтом, но по обратной причине: поэт – слишком легковесное для него слово.

И только один раз отец Роман представил меня: «Ольга…» – и замолчал. Это было в доме престарелых на окраине Брянска, а писателей с журналистами в таких местах не очень-то ждут. В доме престарелых лежит друг юности отца Романа, Владимир: когда-то в сельском доме культуры он был директором, а Александр Матюшин – худруком. Мы слышали, что Владимир был человеком безбожным, но в последние годы всё хотел увидеть отца Романа, ждал его, любил прихвастнуть: «Я знаю Матюшина!..» Владимир сильно выпивал и, наверное, поэтому прошлой зимой был найден на обочине шоссе в тяжелом состоянии: его сбил автомобиль. Долгое время Владимир был в коме, потом вернулся в сознание – и снова звал отца Романа, а вот теперь…узнает ли его?

Я всё жду, что вот сейчас нас остановят – ведь это дом престарелых, сюда посторонним нельзя. Но нас проводят на второй этаж, мы идем по длинному коридору с мутно-зелеными стенами и оказываемся в палате, где на каталках лежат три полуголых человека. Двое из них, похоже, перенесли инсульт – руки у них неестественно скрючены, во взгляде детское непонимание, – а третий, очень бледный, с каким-то съехавшим на сторону лицом, лежит с закрытыми глазами.

– Владимир, Владимир, – склоняется над ним отец Роман, но тот, как в бреду, говорит несуразицу.

Отец Роман выпрямляется. Лицо его печально.

– И как за него теперь молиться? – говорит он. – А причащать его в таком состоянии нельзя…

Он помазывает больному лоб освященным маслом – и тот успокаивается, обмякает, лежит совсем неподвижно. Долгожданный Матюшин стоит у его кровати, но Владимир этого не понимает, а почему так сложилось – кто знает?

В палату входит медсестра в синем халате – высокая, крепкая, с короткой стрижкой – и помогает сесть больному с соседней каталки. Она берет ложку и кормит его супом, и это поражает меня, потому что в одной петербургской больнице я видела совсем другую картину. Медсестра просто ставила тарелку на тумбочку у постели тяжело больного человека, клала рядом ложку – и уходила, а через полчаса возвращалась и уносила нетронутую еду.

– Давайте я и вас помажу маслицем, – говорит отец Роман медсестре, и та, словно школьница, встает перед ним навытяжку, шмыгая носом.

Я выхожу в коридор и слышу, как в женской палате напротив работает телевизор. Там идет передача о жизни Челентано, и голос диктора страстно говорит от лица певца: «Почему я – старик? Ведь у меня тот же самый голос! Я могу петь!..»

Сквозь приоткрытую дверь вижу бесформенные старушечьи фигуры перед экраном. И здесь, в доме престарелых, не нужные никому, они продолжают обманывать себя, проживая чужую, выдуманную жизнь.

Дом печали, дом печали…
И такое тоже – жизнь.


Иеромонах Роман выходит из палаты, и мы вновь идем за ним по длинному коридору. Наверное, это очень тяжело – вот так выходить от умирающего друга, которого нельзя причастить, за которого не знаешь, как молиться. Но я верю отцу Роману, я знаю, что Владимир не останется сиротой.

Хорошие лица


Село Удельные Уты. Фото ВюБезгрешнова

В село Удельные Уты, соседнее с Рябчёвском, мы приезжаем поздно вечером – и видим выстроившихся у храма людей с зажженными свечами в руках.

– И на Пасху не собиралось здесь столько народа! – с удивлением говорит настоятель церкви, и у нас действительно возникает ощущение, что мы снова вступаем в пасхальную ночь. Между двумя рядами людей проходим в храм – а там красные пасхальные облачения, и свет такой особый, какой бывает только в святую ночь.

– Христос воскресе! – восклицает отец Роман, делая ударение на первом слове.
– Воистину воскресе! – отвечает народ.

– Меня явно с кем-то спутали, – вполголоса говорит иеромонах Роман. Беседовать с утинцами отец Роман идет в сельскую школу – в ней он учился один год, когда был девятиклассником.

– Сколько живых душ! Русь еще жива… – говорит нам отец Роман у школьного крыльца. – Помолитесь, чтобы Господь через мое косноязычие коснулся чьего-то сердца.

Мы проходим в спортивный зал, который, наверное, совсем не изменился с тех пор, как Саша Матюшин занимался здесь физкультурой. На стенах по-прежнему нарисованы разноцветные геометрические фигуры и силуэты спортсменов, крупными буквами написаны строки: «О спорт! Ты мир!», «Выше, дальше, быстрее!». Несколько рядов стульев заняты сельчанами – я смотрю на их лица и с удивлением замечаю, что они интереснее городских. В городе как будто есть какой-то канон (вовсе не иконописный), которому все стремятся соответствовать и потому делаются безликими. А тут, хотя об иконописи тоже говорить не приходится, все лица индивидуальны, авторской работы, словно вылепленные вручную сосуды. Здесь легко можно встретить героев пьес Островского, и не надо ничего выдумывать, чтобы увидеть Катерину, или Тихона, или Кабаниху.

Отец Роман садится за школьную парту в центре зала, перед ним ставят старенький микрофон в гирлянде скотча, и он начинает рассказывать о том, как впервые задумался о монашеской жизни. А я снова вглядываюсь в окружающих людей. Возле меня сидит маленькая женщина с иссиня-черными волосами и фиолетовыми ногтями. Она уже немолода, на ногах у нее – черные лосины и белые кроссовки. Настроена она скептически и комментирует слова отца Романа себе под нос.

Вот говорит он:

– А монах – он каждый день делает новый шаг к Богу…
– Или в обратную сторону, – бормочет моя соседка.

Но проходит полчаса, и она уже не отпускает ядовитых замечаний. Она сидит, подперев щеку рукой, и шумно, по-бабьи вздыхает.

– А теперь, дорогие, задавайте вопросы, – говорит отец Роман. – Только постарайтесь не спрашивать ничего личного: ведь вам тут потом жить друг с другом.

Молодая женщина тянет руку, встает.

– А вот как быть, если муж изменяет? – срывающимся голосом спрашивает она. – Если двое маленьких детей, и он через это переступает?..

Я поражена. Ведь эта женщина всё равно что на площади открыла свою беду! Здесь собралась половина села, и если кто-то и не услышал ее признания, наверняка узнает о нем завтра.

А вот поднимает руку другая женщина, усталая, с бледным веснушчатым лицом.

– Мне тридцать лет, – говорит она. – И я очень хочу родить ребенка. Но я боюсь… Ведь неизвестно, что будет дальше с нашей страной, что ждет всех нас…

«У него хорошее лицо», – часто говорит о ком-нибудь иеромонах Роман. Как я понимаю, хорошим он называет такое лицо, на котором запечатлены следы внутренней работы. А «хорошие глаза» – это такие глаза, в которых отражается живая душа, глаза, которые не разучились плакать. Хорошие лица, по словам отца Романа, были у пожизненно заключенных, которых он навещал в тюрьме. А однажды к нему приехал знакомый и стал рассказывать, что вчера в ресторане он встретил блудницу, которая с тоской сказала: «Может, в монастырь уйти?»

– Батюшка, хотел привезти ее к вам, – сказал знакомый.
– И что же не привезли?
– Батюшка, простите, она у меня в машине…

Они сели на лавочке возле дома, и отец Роман спросил:

– Плакать еще не разучились?

Женщина заплакала, и слезы стали смывать краску с ее лица.

– Скажите, чего бы вы хотели больше всего?
– Больше всего мне хочется простого человеческого счастья. Чтобы был муж, семья…

– А не растоптали ли вы свое простое человеческое счастье? – сказал отец Роман. – Вот смотрите: если выйдете замуж, вам придется скрывать от мужа такую страшную тайну. Выдержите ли? Или захочется всё ему открыть… И тогда неизвестно, сможет ли выдержать он.

Потом отец Роман узнал, что эта женщина вышла замуж, у нее родились дети… и всё благополучно в ее семье.

И мне вспоминается старое песнопение иеромонаха Романа, в котором пересказывается евангельский эпизод о блуднице, омывшей ноги Христа слезами. Господь простил ей многие ее грехи – за то, что она возлюбила много. А завершает отец Роман евангельский рассказ своими собственными строками:

Целую пожелтелые листы,
Святые покаянные страницы.
Душé моя, блудница – это ты.
Да даст тебе Господь любовь блудницы!


11 августа 2016.

http://www.pravoslavie.ru/96086.html
Прикрепления: 1956087.jpg(25Kb) · 4189267.jpg(32Kb) · 2031040.jpg(45Kb) · 2790620.jpg(57Kb) · 7303214.jpg(35Kb) · 3644363.jpg(31Kb) · 6252329.jpg(17Kb)
 
Форум » Размышления » Пост с молитвой сердце отогреет... » В ВЕЯНИИ ТИХОГО ВЕТРА... (04.05. 2016. Столетие.Ru)
Страница 1 из 11
Поиск:

Савченкова Анастасия © 2017
Сайт управляется системой uCoz