[ Правила форума · Обновленные темы · Новые сообщения · Участники · ]
  • Страница 1 из 1
  • 1
Форум » Размышления » О других интересных событиях » "ОТЕЧЕСТВО НАМ ЦАРСКОЕ СЕЛО..."
"ОТЕЧЕСТВО НАМ ЦАРСКОЕ СЕЛО..."
Валентина_КочероваДата: Среда, 21 Окт 2015, 22:15 | Сообщение # 1
Группа: Администраторы
Сообщений: 6051
Статус: Offline
Дай руку, Дельвиг! Что спишь?
Проснись, ленивец сонный!
Ты не под кафедрой сидишь,
Латынью усыпленный.


Такие шутки не оскорбляли и не причиняли вреда – о лености и сонливости Дельвига в классах ходили легенды.
Особенно мужали и сплачивались лицеисты в спорах и поэтических состязаниях. Недаром Пушкин отметил эту особенность «прекрасного союза» - «Срастался он под сенью дружных муз».
Педагоги поощряли литературное творчество, и вскоре в лицее обнаружилось много стихотворцев. Стихи писали Кюхельбекер, Дельвиг, Илличевский, Корсаков и Яковлев, но первенство Пушкина признавали все. И, конечно, не случайно, что именно Пушкину предложили написать стихотворение и прочесть его на экзамене 8 января 1815 года в присутствии знатных вельмож.
Лицеисты знали, что сам Державин – первый поэт XVIII века – будет среди именитых гостей. В оде «Воспоминания в Царском Селе» Пушкин прославил победу русского оружия в Отечественной войне 1812 года. Его привлекла патриотическая тема тесного союза ратного подвига и поэзии. В оде упоминался и Державин, воспевший «струнами громозвучных лир» полководческий талант Суворова.
Юный поэт прочел стихотворение «с необыкновенным оживлением». Державин был растроган и хотел его обнять. Позднее Пушкин придал этому событию особый смысл и воспринял прощальный привет Державина как естественную, закономерную смену поэтических поколений и эпох. Он осознал себя наследником национальных стихотворных традиций:

Старик Державин нас заметил
И, в гроб сходя, благословил.


Под печатным текстом «Воспоминаний в Царском Селе» Пушкин впервые поставил полную подпись: Александр Пушкин. Его имя стало известно за пределами лицея.
Вдохновение не покидало поэта в лицейские годы. По воспоминаниям современников, товарищи часто видели его хмурым, задумчивым, грызущим от нетерпения перо или с огненным взором читающим про себя только что сочиненные стихи.

В 1815 году в Петербурге возникает мысль о новом литературном обществе, простом, близком к жизни, которое и оформляется к осени.
В богатых домах Д.Н. Блудова и С.С. Уварова «заседало» общество «Арзамас». Членами его были и Н.М. Карамзин, и знаменитый партизан Денис Давыдов. Арзамасцы смеялись, не стесняясь, над всем, что казалось им смешным, устарелым, нелепым, отсталым.
В такое независимое, богатое общество был принят и Пушкин, правда – заочно. Он получил прозвище «Сверчок»: ему шел шестнадцатый год, он был лицеистом, ему приходилось сидеть «за печкой». Такого лестного приема добился для друга В.А. Жуковский.
И Пушкин на старшем курсе лицея уже отходит от своих школьных сверстников по официальной учебе, он ищет и находит новые знакомства и интересы. Он познакомился с П.Я. Чаадаевым, блестящим гусарским офицером, философом, человеком острого ума, мятежного духа. Юный лицеист восхищался им. Впоследствии Пушкин, по его собственному признанию, высоко оценивал значение Чаадаева для своего умственного и нравственного развития.
Беседы с Чаадаевым раскрыли перед молодым Пушкиным область мысли, смежную с историей, именно область культурно-философского, сравнительного рассмотрения судеб России и Европы.
Поэт позднее, во втором своем послании Чаадаеву, точно указал, чем он обязан этому мыслителю:

Ты был ценителем моих душевных сил;
О, неизменный друг, тебе я посвятил
И краткий век, уже испытанный судьбою,
И чувства, может быть спасенные тобою!..
Во глубину души вникая строгим взором,
Ты оживлял ее советом иль укором;
Твой жар воспламенял к высокому любовь;
Терпенье смелое во мне рождалось вновь;
Уж голос клеветы не мог меня обидеть:
Умел я презирать, умея ненавидеть.


15-летний Пушкин в своем творчестве уже касается основных, самых глубоких проблем человеческой истории. Он растет и мужает своим смелым духом, своим несравненным талантом… Про него накануне самой своей кончины Державин говорит своему любимцу, молодому Аксакову: «Мое время прошло… Скоро явится свету второй Державин – это Пушкин, который уже в лицее перещеголял всех писателей».

Лицеист Пушкин уже вращается в придворном свете, он пожинает первые лавры своих успехов. Летом 1816 года состоялся пышный праздник в соседнем с Царским Селом Павловске – великую княжну Анну Павловну, сестру царя, выдавали замуж за наследного принца Нидерландского Вильгельма. Шумели, рвались фейерверки, декламировались стихи Пушкина, за что поэту были высочайше пожалованы золотые часы.

Пушкин гениальной своей натурой уже в юности чуял, усматривал, прозревал основные темы жизни человеческой, как некие четкие константы, работал с ними, уходил от них и снова возвращался к ним. К тому же лицей ослабляет свои строгие рамки закрытого учебного заведения. В декабре 1816 года Сергей Львович везет молодого поэта к себе. В эти дни Пушкиных навещают друзья, среди которых В.А. Жуковский и новый человек для молодого поэта – П.А. Плетнев, бедный, незаметный человек из семинаристов, учившийся в педагогическом институте. Плетнева ввел к Пушкиным Жуковский, и Плетнев оставался верным другом и помощником Пушкина на всю его жизнь. Ему адресовано было при отдельном издании 4-й и 5-й глав «Онегина» посвящение, ставшее в полном издании романа в 1837 году – уже без его имени – посвящением ко всей поэме.

Подходили к концу лицейские дни. Открывая лицей для детей из дворянских семей, царь Александр Iхотел подготовить их для будущей государственной службы, воспитать верных себе слуг. Он жестоко ошибся. Лицей не оправдал его надежд. Подрастая, лицеисты все больше интересовались вопросами общественно-политической жизни, все больше набирались вольного духа.

Наступил день выпуска лицеистов.
Разлука ждет нас у порогу,
Зовет нас дальний света шум,
И каждый смотрит на дорогу
С волненьем гордых, юных дум…


Таким образом, лицейский период – пора ученичества и поисков самостоятельного пути – запомнился Пушкину и патриотическим подъемом 1812 года, и тесной лицейской дружбой, и первыми волнениями сердца, и свободолюбивыми мечтами, и началом его поэтической славы.

Расставаясь, лицеисты решили встречаться каждый год 19 октября - в день открытия лицея.
9 июня 1817 года Пушкин окончил лицей. Поэт «младых бесед оставя блеск и шум…» покинул стены школы, вступил во взрослую жизнь. Но память о нем хранится на аллеях Царскосельского лицея.



…Я памятник себе воздвиг нерукотворный.
К нему не зарастет народная тропа…


Памятник в садике возле Лицея был заложен 26 мая 1899 года, к столетию со дня рождения поэта. Открытие состоялось 15 октября 1900 года. Скульптору Р.Р. Баху (1859-1933) удалось воссоздать поэтический образ Пушкина-лицеиста, но поэт кажется старше, чем в лицейские годы. На пьедестале с двух сторон помещены строки из стихов, связанных с лицеем: «Младых бесед оставя блеск и шум…» («В.Ф. Раевскому», 1822) и «Друзья мои прекрасен наш союз!..» («19 октября», 1825).
С третьей стороны – 4 строки из первой строфы восьмой главы «Евгения Онегина».

http://uchitel-slovesnosti.ru/load....1-0-519


рис. Н.Рушевой

Дубравы, где в тиши свободы
Встречал я счастьем каждый день,
Ступаю вновь под ваши своды,
Под вашу дружескую тень.
И для меня воскресла радость,
И душу взволновали вновь
Моя потерянная младость,
Тоски мучительная сладость
И сердца первая любовь.

А.С.Пушкин, 1818 г.
Прикрепления: 6661803.jpg(17.4 Kb) · 7227003.jpg(17.4 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Среда, 21 Окт 2015, 22:37 | Сообщение # 2
Группа: Администраторы
Сообщений: 6051
Статус: Offline


«Для Лицея отведен был огромный, четырехэтажный флигель дворца, со всеми принадлежащими к нему строениями. Этот флигель при Екатерине занимали великие княжны: из них в 1811 году одна только Анна Павловна оставалась незамужнею. В нижнем этаже помещалось хозяйственное управление и квартиры инспектора, гувернеров и некоторых других чиновников, служащих при Лицее; во втором — столовая, больница с аптекой и конференц-зала с канцелярией; в третьем — рекреационная зала, классы (два с кафедрами, один для занятий воспитанников после лекций), физический кабинет, комната для газет и журналов и библиотека в арке, соединяющей Лицей со дворцом чрез хоры придворной церкви. В верхнем — дортуары. Для них, на протяжении вдоль всего строения, во внутренних поперечных стенах прорублены были арки. Таким образом образовался коридор с лестницами на двух концах, в котором с обеих сторон перегородками отделены были комнаты: всего пятьдесят нумеров… В каждой комнате — железная кровать, комод, конторка, зеркало, стул, стол для умывания, вместе и ночной. На конторке чернильница и подсвечник со щипцами.

Во всех этажах и на лестницах было освещение ламповое; в двух средних этажах паркетные полы. В зале зеркала во всю стену, мебель штофная… При всех этих удобствах нам нетрудно было привыкнуть к новой жизни. Вслед за открытием начались правильные занятия. Прогулка три раза в день, во всякую погоду. Вечером в зале — мячик и беготня. Вставали мы по звонку в шесть часов. Одевались, шли на молитву в залу. Утреннюю и вечернюю молитву читали мы вслух по очереди. От 7 до 9 часов — класс, в 9 — чай; прогулка — до 10; от 10 до 12 — класс; от 12 до часу — прогулка; в час — обед; от 2 до 3 — или чистописанье, или рисованье; от 3 до 5 — класс; в 5 часов — чай; до 6 — прогулка; потом повторение уроков или вспомогательный класс. По середам и субботам — танцеванье или фехтованье. Каждую субботу баня. В половине 9 часа — звонок к ужину. После ужина до 10 часов — рекреация. В 10 — вечерняя молитва, сон. В коридоре на ночь ставили ночники во всех арках. Дежурный дядька мерными шагами ходил по коридору.

Форма одежды сначала была стеснительна. По будням — синие сюртуки с красными воротниками и брюки того же цвета: это бы ничего; но зато, по праздникам, мундир (синего сукна с красным воротником, шитым петлицами, серебряными в первом курсе, золотыми — во втором), белые панталоны, белый жилет, белый галстук, ботфорты, треугольная шляпа — в церковь и на гулянье. В этом наряде оставались до обеда. Ненужная эта форма, отпечаток того времени, постепенно уничтожилась: брошены ботфорты, белые панталоны и белые жилеты заменены синими брюками с жилетами того же цвета; фуражка вытеснила совершенно шляпу, которая надевалась нами, только когда учились фронту в гвардейском образцовом баталионе. Белье содержалось в порядке особою кастеляншею; в наше время была m-me Скалон. У каждого была своя печатная метка: нумер и фамилия. Белье переменялось на теле два раза, а столовое и на постели раз в неделю.

Обед состоял из трех блюд (по праздникам четыре). За ужином два. Кушанье было хорошо, но это не мешало нам иногда бросать пирожки Золотареву в бакенбарды. При утреннем чае — крупитчатая белая булка, за вечерним — полбулки. В столовой, по понедельникам, выставлялась программа кушаний на всю неделю. Тут совершалась мена порциями по вкусу. При нас было несколько дядек: они заведовали чисткой платья, сапог и прибирали в комнатах. Между ними замечательны были Прокофьев, екатерининский сержант, польский шляхтич Леонтий Кемерский, сделавшийся нашим домашним restaurant. У него явился уголок, где можно было найти конфекты, выпить чашку кофе и шоколаду (даже рюмку ликеру — разумеется, контрабандой)…

Жизнь наша лицейская сливается с политическою эпохою народной жизни русской: приготовлялась гроза 1812 года. Эти события сильно отразились на нашем детстве. Началось с того, что мы провожали все гвардейские полки, потому что они проходили мимо самого Лицея; мы всегда были тут, при их появлении, выходили даже во время классов, напутствовали воинов сердечною молитвой, обнимались с родными и знакомыми; усатые гренадеры из рядов благословляли нас крестом. Не одна слеза тут пролита!
Пушкин, с самого начала, был раздражительнее многих и потому не возбуждал общей симпатии: это удел эксцентрического существа среди людей. Не то чтобы он разыгрывал какую-нибудь роль между нами или поражал какими-нибудь особенными странностями, как это было в иных; но иногда неуместными шутками, неловкими колкостями сам ставил себя в затруднительное положение, не умея потом из него выйти. Это вело его к новым промахам, которые никогда не ускальзывают в школьных сношениях. Я, как сосед (с другой стороны его нумера была глухая стена), часто, когда все уже засыпали, толковал с ним вполголоса через перегородку о каком-нибудь вздорном случае того дня; тут я видел ясно, что он по щекотливости всякому вздору приписывал какую-то важность, и это его волновало. Вместе мы, как умели, сглаживали некоторые шероховатости, хотя не всегда это удавалось. В нем была смесь излишней смелости с застенчивостью, и то и другое невпопад, что тем самым ему вредило… Главное, ему недоставало того, что называется тактом, это — капитал, необходимый в товарищеском быту, где мудрено, почти невозможно, при совершенно бесцеремонном обращении, уберечься от некоторых неприятных столкновений вседневной жизни. Все это вместе было причиной, что вообще не вдруг отозвались ему на его привязанность к лицейскому кружку, которая с первой поры зародилась в нем, не проявляясь, впрочем, свойственною ей иногда пошлостью. Чтоб полюбить его настоящим образом, нужно было взглянуть на него с тем полным благорасположением, которое знает и видит все неровности характера и другие недостатки, мирится с ними и кончает тем, что полюбит даже и их в друге-товарище. Между нами как-то это скоро и незаметно устроилось…

Лицейское наше шестилетие, в историко-хронологическом отношении, можно разграничить тремя эпохами, резко между собою отделяющимися: директорством Малиновского, междуцарствием (то есть управление профессоров: их сменяли после каждого ненормального события) и директорством Энгельгардта… При самом начале — он наш поэт. Как теперь вижу тот послеобеденный класс Кошанского, когда, окончив лекцию несколько раньше урочного часа, профессор сказал: „Теперь, господа, будем пробовать перья: опишите мне, пожалуйста, розу стихами“. Наши стихи вообще не клеились, а Пушкин мигом прочел два четверостишия, которые всех нас восхитили. Жаль, что не могу припомнить этого первого поэтического его лепета. Кошанский взял рукопись к себе. Это было чуть ли не в 1811 году… Пушкин потом постоянно и деятельно участвовал во всех лицейских журналах, импровизировал так называемые народные песни, точил на всех эпиграммы и проч. Естественно, он был во главе литературного движения, сначала в стенах Лицея, потом и вне его, в некоторых современных московских изданиях.

Расскажу вам историю гогель-могеля, которая сохранилась в летописях Лицея. Шалость приняла серьезный характер и могла иметь пагубное влияние и на Пушкина и на меня, как вы сами увидите. Мы, то есть я, Малиновский и Пушкин, затеяли выпить гогель-могелю. Я достал бутылку рому, добыли яиц, натолкли сахару, и началась работа у кипящего самовара. Разумеется, кроме нас были и другие участники в этой вечерней пирушке, но они остались за кулисами по делу, а в сущности один из них, а именно Тырков, в котором чересчур подействовал ром, был причиной, по которой дежурный гувернер заметил какое-то необыкновенное оживление, шумливость, беготню. Сказал инспектору. Тот, после ужина, всмотрелся в молодую свою команду и увидел что-то взвинченное. Тут же начались опросы, розыски. Мы трое явились и объявили, что это наше дело и что мы одни виноваты.

Исправлявший тогда должность директора профессор Гауеншильд донес министру. Разумовский приехал из Петербурга, вызвал нас из класса и сделал нам формальный строгий выговор. Этим не кончилось, — дело поступило на решение конференции. Конференция постановила следующее: 1) Две недели стоять на коленях во время утренней и вечерней молитвы, 2) Сместить нас на последние места за столом, где мы сидели по поведению, и 3) Занести фамилии наши, с прописанием виновности и приговора, в черную книгу, которая должна иметь влияние при выпуске. Первый пункт приговора был выполнен буквально. Второй смягчался по усмотрению начальства: нас, по истечении некоторого времени, постепенно подвигали опять вверх. При этом случае Пушкин сказал: „Блажен муж, иже/ Сидит к каше ближе“.

На этом конце стола раздавалось кушанье дежурным гувернером. Третий пункт, самый важный, остался без всяких последствий. Когда при рассуждениях конференции о выпуске представлена была директору Энгельгардту черная эта книга, где только мы и были записаны, он ужаснулся и стал доказывать своим сочленам, что мудрено допустить, чтобы давнишняя шалость, за которую тогда же было взыскано, могла бы еще иметь влияние и на всю будущность после выпуска. Все тотчас же согласились с его мнением, и дело было сдано в архив.
Вообще это пустое событие (которым, разумеется, нельзя было похвастать) наделало тогда много шуму и огорчило наших родных, благодаря премудрому распоряжению начальства. Все могло окончиться домашним порядком, если бы Гауеншильд и инспектор Фролов не вздумали формальным образом донести министру…

Впрочем, надо сказать: все профессора смотрели с благоговением на растущий талант Пушкина. В математическом классе вызвал его раз Карцов к доске и задал алгебраическую задачу. Пушкин долго переминался с ноги на ногу и все писал молча какие-то формулы. Карцев спросил его наконец: „Что ж вышло? Чему равняется икс?“ Пушкин, улыбаясь, ответил: нулю! „Хорошо! У вас, Пушкин, в моем классе все кончается нулем. Садитесь на свое место и пишите стихи“. Спасибо и Карцеву, что он из математического фанатизма не вел войны с его поэзией. Пушкин охотнее всех других классов занимался в классе Куницына, и то совершенно по-своему: уроков никогда не повторял, мало что записывал, а чтобы переписывать тетради профессоров (печатных руководств тогда еще не существовало), у него и в обычае не было; все делалось à livre ouvert (без подготовки, с листа – прим. ред.).
На публичном нашем экзамене Державин, державным своим благословением, увенчал юного нашего поэта. Мы все, друзья-товарищи его, гордились этим торжеством. Пушкин тогда читал свои „Воспоминания в Царском Селе“. В этих великолепных стихах затронуто все живое для русского сердца. Читал Пушкин с необыкновенным оживлением. Слушая знакомые стихи, мороз по коже пробегал у меня. Когда же патриарх наших певцов в восторге, со слезами на глазах бросился целовать его и осенил кудрявую его голову, мы все, под каким-то неведомым влиянием, благоговейно молчали. Хотели сами обнять нашего певца, его не было: он убежал!..

У дворцовой гауптвахты, перед вечерней зарей, обыкновенно играла полковая музыка. Это привлекало гуляющих в саду, разумеется, и нас, l’inévitable Lycée, как называли иные нашу шумную, движущуюся толпу. Иногда мы проходили к музыке дворцовым коридором, в который между другими помещениями был выход и из комнат, занимаемых фрейлинами императрицы Елизаветы Алексеевны. Этих фрейлин было тогда три: Плюскова, Валуева и княжна Волконская. У Волконской была премиленькая горничная Наташа. Случалось, встретясь с нею в темных переходах коридора, и полюбезничать; она многих из нас знала, да и кто не знал Лицея, который мозолил глаза всем в саду?
Однажды идем мы, растянувшись по этому коридору маленькими группами. Пушкин, на беду, был один, слышит в темноте шорох платья, воображает, что непременно Наташа, бросается поцеловать ее самым невинным образом. Как нарочно, в эту минуту отворяется дверь из комнаты и освещает сцену: перед ним сама княжна Волконская. Что делать ему? Бежать без оглядки; но этого мало, надобно поправить дело, а дело неладно! Он тотчас рассказал мне про это, присоединясь к нам, стоявшим у оркестра. Я ему посоветовал открыться Энгельгардту и просить его защиты. Пушкин никак не соглашался довериться директору и хотел написать княжне извинительное письмо. Между тем она успела пожаловаться брату своему П.М. Волконскому, а Волконский — государю. Государь на другой день приходит к Энгельгардту. „Что ж это будет? — говорит царь. — Твои воспитанники не только снимают через забор мои наливные яблоки, бьют сторожей садовника Лямина, но теперь уже не дают проходу фрейлинам жены моей“.

Энгельгардт, своим путем, знал о неловкой выходке Пушкина, может быть, и от самого Петра Михайловича, который мог сообщить ему это в тот же вечер. Он нашелся и отвечал императору Александру: „Вы меня предупредили, государь, я искал случая принести вашему величеству повинную за Пушкина; он, бедный, в отчаянии: приходил за моим позволением письменно просить княжну, чтоб она великодушно простила ему это неумышленное оскорбление“. Тут Энгельгардт рассказал подробности дела, стараясь всячески смягчить кару Пушкина, и присовокупил, что сделал уже ему строгий выговор и просит разрешения насчет письма. На это ходатайство Энгельгардта государь сказал: „Пусть пишет, уж так и быть, я беру на себя адвокатство за Пушкина; но скажи ему, чтоб это было в последний раз. La vieille est peut-être enchantée de la méprise du jeune homme, entre nous soit dit“ („Старая дева, быть может, в восторге от ошибки молодого человека, между нами говоря“ — прим. ред.), — шепнул император, улыбаясь, Энгельгардту. Пожал ему руку и пошел догонять императрицу, которую из окна увидел в саду.

…Мы все были рады такой развязке, жалея Пушкина и очень хорошо понимая, что каждый из нас легко мог попасть в такую беду. Я, с своей стороны, старался доказать ему, что Энгельгардт тут действовал отлично: он никак не сознавал этого, все уверяя меня, что Энгельгардт, защищая его, сам себя защищал. Много мы спорили; для меня оставалось неразрешенною загадкой, почему все внимания директора и жены его отвергались Пушкиным; он никак не хотел видеть его в настоящем свете, избегая всякого сближения с ним. Эта несправедливость Пушкина к Энгельгардту, которого я душой полюбил, сильно меня волновала. Тут крылось что-нибудь, чего он никак не хотел мне сказать; наконец я перестал настаивать, предоставя все времени…

Невозможно передать вам всех подробностей нашего шестилетнего существования в Царском Селе: это было бы слишком сложно и громоздко; тут смесь и дельного и пустого. Между тем вся эта пестрота имела для нас свое очарование. С назначением Энгельгардта в директоры школьный наш быт принял иной характер: он с любовью принялся за дело. При нем по вечерам устроились чтения в зале (Энгельгардт отлично читал). В доме его мы знакомились с обычаями света, ожидавшего нас у порога Лицея, находили приятное женское общество. Летом, в вакантный месяц, директор делал с нами дальние, иногда двухдневные, прогулки по окрестностям; зимой для развлечения ездили на нескольких тройках за город, завтракать или пить чай в праздничные дни; в саду, на пруде, катались с гор и на коньках. Во всех этих увеселениях участвовало его семейство и близкие ему дамы и девицы, иногда и приезжавшие родные наши. Женское общество всему этому придавало особенную прелесть и приучало нас к приличию в обращении. Одним словом, директор наш понимал, что запрещенный плод — опасная приманка и что свобода, руководимая опытной дружбой, останавливает юношу от многих ошибок. От сближения нашего с женским обществом зарождался платонизм в чувствах; этот платонизм не только не мешал занятиям, но придавал даже силы в классных трудах, нашептывая, что успехом можно порадовать предмет воздыханий…»

Полный текст : http://az.lib.ru/p/pushin_i_i/text_0030.shtml
Прикрепления: 2646150.jpg(19.3 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Воскресенье, 22 Окт 2017, 14:10 | Сообщение # 3
Группа: Администраторы
Сообщений: 6051
Статус: Offline
ОБНЯТЬ И НЕ СТРАШИТЬСЯ

100 лет назад революция оборвала историю Пушкинского лицея и погубила почти всех лицеистов 73-го курса.

...В пиру лицейском очутиться,
Всех остальных еще обнять
И новых жертв уж не страшиться.

А.С. Пушкин, 1831

В канун 19 октября я получил письмо от человека, который всю свою жизнь посвятил истории Императорского Царскосельского (с 1843 года - Александровского) лицея. Светлана Васильевна Павлова - ведущий научный сотрудник Мемориального музея-лицея в городе Пушкино. Много лет она посвятила поиску сведений о судьбах последних лицеистов. Если вы встретите в ее письме знакомые имена, то напишите нам или в Музей-лицей.

Дорогие читатели "Календаря поэзии"!

В этом году у Лицея две юбилейные даты: 200 лет со дня первого - Пушкинского! - выпуска в 1817 году и 100 лет последнего выпуска, состоявшегося в 1917 году. О первом выпуске вспоминали много, и это справедливо. Юбилей же последнего выпуска прошел почти незамеченным, и это обидно.

В 1917-м Императорский лицей окончили воспитанники 73-го курса. В "Памятной книжке лицеистов", изданной за рубежом много лет спустя, - список курса, в нем 51 имя. Читая его , невольно думаешь о том, какая горькая судьба ждала этих юношей, как мало многим из них оставалось жить.


Лицеисты у памятника Пушкину в Лицейском саду. Снимок сделан незадолго до 1917 года. Фото из фондов Мемориального Музея-Лицея

Еще в 1916-м был убит в бою поручик Гвардии Преображенского полка Андрей Малевский-Малевич. Спустя несколько месяцев после выпуска в Могилеве погибнет поэт Влас Данилов. В 1917 году в декабре под Таганрогом убьют Михаила Неклюдова. В следующем, 1918-м, под Ростовом-на-Дону погибнет Борис Климонтович. В 1919 году умрет от холеры граф Николай Граббе, а на бронепоезде в Армении погибнет Григорий Султан-шах Гирей. В 1920 году в бою под Каховкой будет убит Михаил Киселевский. Где-то в конце 1920 года в Крыму большевики расстреляют Сергея Хвостова...

Оставшихся в живых лицеистов не обошла и Вторая мировая. Николай Гамильтон служил начальником разведки дивизии на Ленинградском фронте. Николай Давыдов, правнук Дениса Давыдова, был переводчиком. В 1935 году его выслали из Ленинграда, а в 1942-м Николай Давыдов вступил в партизанский отряд "За Родину".

Дмитрий Голицын воевал в составе французского кавалерийского полка, был награжден орденом Почетного легиона. Из числа других лицеистов 73-го курса, ставших известными в эмиграции, следует назвать Николая Дмитриевича Татищева. С лицейских лет увлеченный литературным трудом, он стал философом, поэтом и издателем.

Литературным творчеством занимался в эмиграции еще один выпускник 73-го курса - Александр Гвидонович Больто фон Гогенбах. В эмиграции жил в Италии и во Франции. Писатель, исследователь Африки. Преподаватель университета в Палермо.

Выпускник 73-го курса Иван Васильевич Лебедев снимался во многих известных американских фильмах, в том числе в небольшой роли в фильме "Снега Килиманджаро".

Лицеистов 73-го курса, оставшихся в России, было не более десяти человек, и судьбы большинства из них сложились трагически. Прежде всего следует вспомнить Константина Петровича Турцевича. Оставшись в Ленинграде, он работал научным сотрудником Института экономических исследований. Арестованный по "делу лицеистов", был приговорен к высшей мере наказания. Расстрелян в Ленинграде 3 июля 1925 года.

Михаил Дмитриевич Бронников. Талантливый пианист, драматург и поэт. После военной службы Михаил Бронников состоял в студии переводчиков при Петроградском Доме искусств. Увлекался кино. Изучал жизнь и творчество американской киноактрисы Мэри Пикфорд. Арестованный в 1932 году, отбывал срок сначала на Беломорканале, затем в Мурманской области, где погиб не позднее 1942 года.

Владимир Владимирович Егорьев - сын крупного военачальника. Служил в Народном комиссариате иностранных дел, играл заметную роль в аппарате Лиги Наций. Министр иностранных дел Литвинов именно с Егорьевым готовил проект определения понятия "агрессор". В ночь на 23 августа 1939 года Егорьева арестовали. Два года провел в одиночной камере в Лефортово, лишившись всех зубов. Скончался в 1943 году в лагере.

Александр Александрович Шумахер работал старшим экономистом завода "Красный химик". Как "социально опасный элемент" в марте 1936 года был выслан в Омск. Поступил на работу старшим экономистом обувной фабрики. Спустя полтора года арестован и расстрелян.

Князь Сергей Петрович Волконский во время Гражданской войны служил прапорщиком в войсках Колчака. После Гражданской войны жил в Красноярске. Был арестован по обвинению в антисоветской деятельности и осужден на пять лет. После освобождения жил в Сибири. Опубликовал там работу "Разведение кроликов в Сибири. Практическое руководство", а затем вернулся в Ленинград, где заведовал курсами по изучению иностранных языков. В 1939 году арестован по обвинению в шпионаже в пользу германской разведки и расстрелян.

Василий Петрович Рахманинов в 1921 году поселился в городе Козлове Тамбовской области, где преподавал музыку в местной школе. В 1939-м был убит.

Неизвестна дальнейшая судьба Михаила Ивановича Саранчова, высланного из Ленинграда в 1935 году.

Одним из немногих лицеистов, кого не коснулись репрессии, был Михаил Митрофанович Красовский. Преподавал на курсах повышения квалификации бухгалтеров. О своих лицейских годах никому не рассказывал. Но лицейские реликвии бережно хранил.

Дмитрий Шеваров
22.10.2017. Российская газета


https://rg.ru/2017....ia.html
Прикрепления: 4553706.jpg(82.2 Kb)
 

Форум » Размышления » О других интересных событиях » "ОТЕЧЕСТВО НАМ ЦАРСКОЕ СЕЛО..."
  • Страница 1 из 1
  • 1
Поиск: