Вы вошли как Гость |
Группа "Гости"
Главная | Мой профиль | Выход

[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 11
Форум » Размышления » О других интересных событиях » К ЮБИЛЕЮ СЕРГЕЯ ДОВЛАТОВА...
К ЮБИЛЕЮ СЕРГЕЯ ДОВЛАТОВА...
Валентина_КочероваДата: Четверг, 01 Сен 2016, 11:12 | Сообщение # 1
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5022
Статус: Offline

4 августа 2016.

Переполненный грустью: в Петербурге собирают подписи за установку памятника Довлатову

В Петербурге начнут сбор подписей в поддержку установки памятника Сергею Довлатову. Автор скульптуры, которую осталось только отлить в бронзе, известный в городе скульптор Вячеслав Бухаев. По его задумке, Довлатов изображён облокотившимся на входную дверь парадной.

Артём Шарипов, корреспондент: «Вещи, взятые в Штаты, Довлатову так и не понадобились, но интересно другое: на дне была газета "Правда" с портретом Маркса, а наверху фотография "дальнего родственника" Иосифа Бродского, а между ними, как сказал сам Довлатов, пропащая жизнь. Чемодан — это все что осталось у писателя от Родины. И сегодня Родина пробует возместить упущенное, но похвалы и признания уже не лезут в старый советский чемодан. Видимо, о них может рассказать, пока, только бронза».

Довлатов жив, и подтверждает это желание Петербуржцев установить ему памятник. Скульптура, возможно, появится в городе в сентябре этого года.

— Здесь Довлатов изображен несчастливым. Это памятник несчастливому человеку.

Несчастливый человек достоин памятника, как классик, говорит, проводя экскурсию, Лев Лурье. Довлатов очень точно описал абсурд нашей жизни, и в подтверждение абсурда был из страны выслан как диссидент, хотя ничего диссидентского никогда не писал. В таких ситуациях обычно кричат: за что? Но главное, понять мысль писателя способен каждый, она универсальна и проста.

Лев Лурье, историк:«Довлатов для города это как клуб "Зенит". Это местный бренд. На нем сойдутся все те, кто на одной поляне не валялся».

Памятник надеются поставить во дворе, где Довлатов жил. Туда памятник впишется удачно, потому что не монументален и не торжественен. Скульптура переполнена грустью. От одной только кривой коммунальной двери сразу становится тоскливо. Скульптор Вячеслав Бухаев именно так запечатлел свои воспоминания от личного знакомства с писателем. Памятник осталось сделать в бронзе, благо, поклонников для реализации идеи достаточно».


Дмитрий Никитин, бизнесмен: «Инициатива с памятником родилась давно, два года назад, принадлежит она, неожиданно, может быть, моему сыну, который задал вопрос мне, почему у нас в городе нет памятника Довлатову, прочитав книжку. Я тоже подумал, почему у нас нет памятника? Позвонил Вячеславу Борисовичу Бухаеву и предложил, давайте мы как-то восстановим эту справедливость».

Памятник будет отлит к осени, 3 сентября Довлатову исполнилось бы 75 лет. К юбилею организаторы начинают сбор подписей в поддержку установки скульптуры. Мнения жителей будут выслушаны, к акции присоединятся знаменитые жители города.

Сергей Боярский, советник губернатора, генеральный директор телеканала «Санкт-Петербург»:«В преддверии юбилея, 75-летия Сергея Донатовича, мы хотим произвести такой общественный опрос на улицах города, в том числе и во дворе, где он жил, понять, насколько жители хотят и высказываются положительно в пользу установки такого памятника, хотим подкрепиться мнением большого количества людей».

Подписи за установку памятника поставят многие петербуржцы, уверены организаторы. Свою любовь к Сергею Довлатову люди уже подтверждают, всем миром сбрасываясь на празднование юбилея. Необходимая сумма собрана заблаговременно.

Неудивительно, личность Довлатова цепляет сразу, с первых строк каждого предисловия: «Родился в эвакуации, умер в эмиграции».

http://topspb.tv/news/news109965/ (видеорепортаж можно посмотреть по этой ссылке)


22 августа 2016.

Комнату Довлатова в Петербурге сдали мигрантам, экскурсии продолжаются

Накануне 75-летия писателя Сергея Довлатова газета Metro выяснила, что комната в доме на улице Рубинштейна, где жил автор "Заповедника", "Чемодана" и "Компромисса" обрела новых квартирантов.



Речь идет о комнате в коммунальной квартире, поясняет издание. У шести комнат есть хозяева, а седьмая, в которой жил Довлатов, является общей и до последнего времени использовалась как кладовка. Однако полгода назад один из собственников, не посоветовавшись с соседями, сдал комнату мигрантам. Коммунальные службы разбираться в происходящем не стали.

Количество гостей из Узбекистана, которые расположились на жилплощади, установить не удалось, соседи говорят, что их может быть шесть-восемь человек. Квартиранты подтвердили журналистам, что готовы открывать двери для участников экскурсий, которые устраивает Литературный музей. Сами они с наследием писателя, от которого им достался зеленый камин и дверь с надписью "Приемная", не знакомы.

На улице Рубинштейна Довлатов прожил 31 год, в этой комнате были прописаны его жена Елена и дочь Катя. Он эмигрировал из СССР в 1978 году. В Советском Союзе его не печатали, писатель жаловался на преследование властей. В США Довлатов стал влиятельным эмигрантским журналистом, редактором газеты "Новый американец", а его рассказы и повести начали выходить на английском языке, в том числе в престижном журнале The New Yorker.

По последнему поводу Курт Воннегут даже написал Довлатову шутливое письмо: "Я родился в этой стране и воевал за нее, но мне так и не удалось продать ни одного рассказа "Нью-Йоркеру". А потом появился ты и - бах! - сразу сделал это". О прозе Довлатова высоко отзывались многие американские и отечественные литераторы, включая и Иосифа Бродского. Во время перестройки началась "реабилитация" Довлатова на родине, однако по-настоящему культовыми его книги стали после смерти писателя в 1990 году. Мемориальные доски в память о Довлатове есть в Уфе, Таллине и Санкт-Петербурге.

Дом на улице Рубинштейна был построен в 1912 году по проекту архитектора Александра Барышникова, впоследствии министра Временного правительства.

http://classic.newsru.com/cinema/22aug2016/dovl.html


31 августа 2016.

Власти согласовали установку памятника Сергею Довлатову в Петербурге

Установку памятника писателю Сергею Довлатову в Петербурге, сбор подписей в поддержку которой был объявлен в начале августа, согласовали у губернатора Санкт-Петербурга Георгия Полтавченко. Однако установить монумент к 75-летию писателя, которое отмечается 3 сентября, не успеют. Об этом ТАСС сообщил советник губернатора Петербурга, глава телеканала "Санкт-Петербург" Сергей Боярский.

По словам Боярского, во время фестиваля, посвященного писателю, памятник будет презентован, а дата его установки пока не определена. Советник губернатора уточнил, что памятник появится не во дворе дома 23 по улице Рубинштейна, как предлагалось ранее, а в непосредственной близости от него.

В свою очередь, автор скульптуры Вячеслав Бухаев сообщил ТАСС, что памятник можно будет установить после подготовки площадки под него. Монумент представляет собой двухметровую композицию - Довлатов изображен стоящим у открытой двери квартиры. По словам скульптора, фигура писателя уже создана на средства мецената Дмитрия Никитина.

Ранее историк Лев Лурье, который входит в оргкомитет по подготовке довлатовского фестиваля в честь 75-летия писателя, сообщал, что из-за проблем с коммуникациями во дворе дома 23 по улице Рубинштейна памятник предлагают установить в сквере неподалеку - на углу Поварского переулка и Стремянной улицы или на Загородном проспекте.

Хотя по правилам установки мемориалов в Санкт-Петербурге со дня смерти знаменитого человека должно пройти не менее 30 лет, губернатор может принять решение о нарушении процедуры. Именно так на улице Рубинштейна несколько лет назад появилась памятная доска на доме, где жил писатель.

Сергей Довлатов (1941-1990) родился в Уфе, куда были эвакуированы его родители. В 1944 году семья вернулась в Петербург. В 1959 году поступил на отделение финского языка филологического факультета Ленинградского государственного университета и учился там два с половиной года. Из университета был исключен за неуспеваемость.

Служил три года во внутренних войсках в охране исправительных колоний в Республике Коми, после чего поступил на факультет журналистики ЛГУ. Работал в студенческой многотиражке Ленинградского кораблестроительного института "За кадры верфям", писал рассказы.

В 1978 году Довлатов эмигрировал в США, умер в Нью-Йорке. Среди наиболее известных книг автора - "Чемодан", "Зона: Записки надзирателя", "Соло на ундервуде", "Заповедник".

В честь 75-летия писателя в Петербурге пройдет фестиваль "День Д". В программе - ретроспектива документальных фильмов о Довлатове, мероприятия на улице Рубинштейна, где жил писатель, квесты и экскурсии по довлатовским местам, выставки фотографий, открытые чтения и вечера воспоминаний, а также джазовый концерт.

http://classic.newsru.com/cinema/31aug2016/dovlatov.html
Прикрепления: 1034450.png(3Kb) · 8194561.png(9Kb) · 5495205.jpg(28Kb) · 4292064.png(9Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Суббота, 03 Дек 2016, 12:51 | Сообщение # 2
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5022
Статус: Offline
Владимир Соловьев:

Довлатов: ​сплетни и метафизика



В отличие от меня, Довлатов жил жизнью русскоязычной общины, писал про нее и писал для нее. От него я узнавал не только местные новости, но и уморительные истории из жизни эмигрантов. Помню историю про его соседа, которого Сережа спрашивает, как тот устроился в Америке: «Да никак пока не устроился. Все еще работаю…»

При всех Сережиных жалобах на эмиграцию, что здесь приходится тесно якшаться с теми, с кем в Питере рядом бы не сел, именно эмиграция послужила для него как для писателя кормовой базой, питательной средой. Помимо расширения его читательской аудитории – в разы больше, чем на родине, где он был, по словам Лены Довлатовой, его вдовы, «никто», – и тематической и сюжетной экспансии его прозы, еще и ее языковое обогащение. Ему не надо было ездить на Брайтон в Бруклин, потому как 108-я улица, главная эмигрантская магистраль в нашем Квинсе, где мы с ним были соседями и встречались ежевечерне, была так необходимой писателю его типа языковой средой. Впрочем, на Брайтоне он тоже часто бывал, привозя оттуда сюжеты, анекдоты, персонажей и речевые перлы. А потому защищал своих героев и читателей от своих литературных коллег, евреев от евреев, хотя сам был полукровкой: еврей армянского розлива, как прозвал его самый остроумный из нас Вагрич Бахчанян. А те в самоотрицании доходили аж до погромных призывов:

…нужен, дескать, новый Бабель,
дабы воспел ваш Брайтон-Бич.
Воздастся вам – где дайм, где никель!

Я лично думаю одно –
не Бабель нужен, а Деникин!
Ну, в крайнем случае – Махно.


Если Бродский приехал в Америку сложившимся, состоявшимся и самодостаточным поэтом, оставив главные свои поэтические достижения в России, и здесь его литературная карьера рванулась вверх, per aspera ad astra, зато поэтическая судьба пошла под откос, то с Довлатовым все было с точностью до наоборот: в Америке он окончательно сформировался как писатель, и после шоковой задержки на старте иммиграционной жизни литературная карьера и писательская судьба, совпадая, пошли в гору. Полтора десятка новых книг и две подготовленные им, но вышедшие уже после его смерти – это после абсолютного блэк-аута на родине. С дюжину переводных публикаций в престижных американских журналах, а в «Ньюйоркере», вершителе литературных судеб в США, Довлатов стал не просто желанным – persona grata, но регулярным автором – рекордные 9 рассказов за несколько лет! Само по себе явление беспрецедентное: Курт Воннегут, не напечатавший в этом журнале ни одного слова, признался, что завидует Довлатову, а по словам Сережи, даже Бродский, порекомендовавший его в «Ньюйоркер», никак не ожидал, что он придется там ко двору и тоже не ровно дышал к его, считай, рутинным там публикациям. Это не говоря о первых переводных книжках, международных писательских конференциях в Лиссабоне и Вене, редактуре «Нового американца», фрилансеровской работе на радио «Либерти», систематических газетных публикациях, сольных литературных вечерах в Нью-Йорке и по Америке, тогда как в России был один-единственный, на котором Сережа читал рассказы, а я делал вступительное слово.

Я предварял своими выступлениями столько литературных вечеров – Юнны Мориц в Литературном музее, Фазиля Искандера в Центральном доме литераторов, Евтушенко и Межирова в Ленинграде, не упомню в каком Доме культуры, зато помню, что с конной милицией на прилегающих улицах, а уже здесь, в Нью-Йорке, тех же Искандера, Мориц и прочих – вот память моя и не удержала, что именно я говорил о Сереже на его авторском вечере. Разглядываю снимки Наташи Шарымовой, нашего фотоархивариуса сначала в Питере, а потом Нью-Йорке, с того вечера – вот я стою, держась за спинку стула, и что-то вещаю, а вот сидит Сережа и, уткнувшись в рукопись, читает свой рассказ – какой? – и перед ним портфель, как я помню, с другими его опусами. Чисто немое кино, но, увы, без титров. Само собой, я нахваливал его уморительно смешные абсурдистские рассказы, но – эврика! вспомнил! – упрекнул в том, что литература для него – как хвост для павлина. Сереже-то как раз это в память запало, коли он взял мой образ на вооружение и, как что, говорил: «Пошел распускать свой павлиний хвост».

Довлатов был дока по эмиграционной части, и я обращался к нему иногда за справками. Так случилось и в тот раз. Мне позвонила незнакомая женщина, сказала, что ей нравятся мои сочинения, и предложила встретиться. Я поинтересовался у Сережи, не знает ли, кто такая.

– Поздравляю, – сказал Сережа. – Ее внимание – показатель известности. Она предлагается каждому, кто, с ее точки зрения, достаточно известен. Секс для нее как автограф – чтобы каждая знаменитость там у нее расписалась. Через нее прошла вся эмигрантская литература, а сейчас, в связи с гласностью, она расширяет поле своей сексуальной активности за счет необъятной нашей родины, не забывая при этом и об эмигре. Вам вот позвонила. Коллекционерка!

Не знаю, насколько Сережа прав, но, сталкиваясь время от времени с этой дамой, я воспринимал ее согласно данной ей Сережей характеристике и всячески избегал участия в этом перекрестном сексе.

Удерживаюсь от пересказа таких анекдотов, чтобы не сместить мемуарный жанр в сторону сплетни, хотя кто знает, где кончается одно и начинается другое. Одному недописанному опусу я дал подзаголовок: роман-сплетня. Это эссе тоже, наверное, зашкаливает в сплетню. Ну и что? В «Записных книжках» Довлатова нахожу: «Бродский говорил, что любит метафизику и сплетни». И добавлял: «Что в принципе одно и то же». На самом деле чего Довлатов не знал, так как Бродский в разговорах часто опускал источник, эта мысль близка к высказыванию Эмиля Чорана: «Две самые интересные вещи на этом свете – это сплетни и метафизика».

Главной причиной Сережиного злоречия была, мне кажется, вовсе не любовь к красному словцу, которого он был великий мастер, а прорывавшаяся время от времени наружу затаенная обида на людей, на жизнь, на судьбу, а та повернулась к нему лицом, увы, post mortem. Посмертный триумф. Я говорю о его нынешней славе на родине, где он идолизирован и превращен в китч. Мне не на кого жаловаться: я сам принял в этом посильное участие, сделав полнометражный фильм «Мой сосед Сережа Довлатов» и три совместные с Леной Клепиковой книжки о нем, а в последней, «Путешествие из Петербурга в Нью-Йорк», посвятив ему большой раздел.

Я видел – и помню – Довлатова разным. Далеко не всегда веселым. Иногда – мрачным, расстроенным. По разным поводам – семейным или денежным, точнее, безденежным. Однажды – когда «Либерти» сократило ассигнования на фрилансеров – основной доход Довлатова. Тяжело переживал всю ту гнусь, которую на него обрушил Игорь Ефимов. Был огорчен разрывом с Вайлем-Генисом, которые составляли его свиту, а оказались – по словам Сережи – предателями: не мне судить, да и не больно интересно. Так же как и, из-за чего эти литературные сиамские близнецы вдруг оторвались друг от друга и даже прекратили общаться. Речь сейчас о Сереже, который многое принимал слишком близко к сердцу.

Довлатов был журналистом поневоле. Главной страстью оставалась литература, на ниве которой он был не просто трудоголик. Как сказал наш общий земляк Виктор Соснора, «на каторге словес тихий каторжанин». Довлатов был тонкий стилист, его проза прозрачна, иронична, жалостлива – я бы назвал ее сентиментальной, отбросив приставший к этому слову негатив.

Сережа любил разных писателей – Хемингуэя, Фолкнера, Зощенко, Чехова, Куприна, но примером для себя полагал прозу Пушкина, и, может быть, единственный из современных русских прозаиков слегка приблизился к этому высокому образцу. Вот почему пущенное в оборот акмеистами слово «кларизм» казалось мне как нельзя более подходящим к его штучной, ручной прозе, я ему сказал об этом, слово ему понравилось, хоть мне и пришлось объяснить его происхождение: от латинского clarus – ясный.

Иногда, правда, его стилевой пуризм переходил в пуританство, корректор брал верх над стилистом, но проявлялось это скорее в критике других, чем в собственной прозе, которой стилевая аскеза была к лицу. Он ополчался на разговорные «пару дней» или «полвторого», а я ему искренне сочувствовал, когда он произносил полностью «половина второго»:

– И не лень вам?

Звонил по ночам, обнаружив в моей или общего знакомого публикации ошибку. Или то, что считал ошибкой, потому что случалось, естественно, и ему ошибаться. Помню нелепый спор по поводу «диатрибы» – я употребил в общепринятом смысле как пример злоречия, а он настаивал на изначальном: созданный киниками литературный жанр небольшой проповеди. Либо о том, где делать ударение в американских названиях: я говорил «Бóстон», с ударением на первом слоге, а на радио «Либерти» придерживались словарно-совкового произношения с ударением на последнем, и Сережа сотоварищи обвиняли меня в американизации русской речи. Еще помню, как жалился мне Миша Швыдкой, что его интервью все время прерывают и просят изменить ударение в том или другом слове: «В конце концов, кому лучше знать: мне, живущему в Москве, или им, живущим в Нью-Йорке?» А Сережа, помню, поймал меня на прямой ошибке: вместо «халиф на час» я сказал в микрофон, а потом повторил печатно в статье «факир на час». Но и я «отомстил» ему, заметив патетическое восклицание в конце его статьи о выборах нью-йоркского мэра – что-то вроде «доживу ли я до того времени, когда мэром Ленинграда будет еврей, итальянец или негр». Ну еврей – куда ни шло, но откуда взяться в Питере итальянцу, а тем более негру!

Из-за ранней смерти, однако, его педантизм не успел превратиться в дотошность. Отчасти, наверное, его языковой пуризм был связан с работой на радио «Свобода» и с семейным окружением: жена, мама и даже тетка – все были профессиональными корректорами. Однако главная причина крылась в Сережиной подкорке: как и многие алкаши-хроники, он боялся хаоса в самом себе, противопоставляя ему самодисциплину и системность. Я видел его в запое – когда спозаранок притаранил ему для опохмелки початую бутыль водяры.

Как-то Сережа целый день непрерывно названивал мне из Бруклина от Али Добрыш, шикарной такой блондинки в теле – блондинки, но в хорошем смысле, кое-кто сравнивал ее с Настасьей Филипповной: Сережа уползал к ней, как зверь-подранок в нору. «Только русская женщина способна на такое…  – добрая, ласковая, своя в доску!» – расхваливал он на все лады свою брайтонскую всепрощающую и принимающую его каков есть полюбовницу на черный день. Я не выдержал и в ответ на дифирамбы русской женщине сказал банальность: «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет» – и прикусил язык. Но на другом конце провода раздалось хихиканье, и Сережа сбавил на тон пафос и откликнулся анекдотом на некрасовскую метафору. Какой – не помню, а врать не хочу: столько анекдотов про эту троицу – конь на скаку, горящая изба и русская женщина.

А Нора Сергеевна, его мать-армянка родом из Тбилиси, даже за день до его смерти предупреждала по телефону: «Не смей появляться перед Леной в таком виде». Зато перед Алей – можно в любом. Помню, тогда, пересказывая мне мучившие его галлюцинации, Сережа внес нечто новое в искусствознание, когда сказал, что Босх со своими апокалиптическими видениями, скорее всего, тоже был алкаш.

Что говорить, Сережа сам был не подарок, но дома его держали в черном теле, а он взбрыкивал, бунтовал, скандалил. Верховодила в доме Нора Сергеевна, женщина умная, острая на язык, капризная и властная. И одновременно – глубоко несчастная, бедная, почти нищенка, одно платье на все случаи жизни, жаловалась она, ни кола ни двора, голову негде прислонить – так тесно, как в коммуналке, и так убого все время жили, бедствовали, едва перебивались, в доме шаром покати. Помню, Юнна Мориц, которую Сережа приютил у себя, пока его родные были на даче, жаловалась мне, что у него в холодильнике пусто, какие-то залежалые котлеты – было это за месяц-полтора до его смерти.

Во всех отношениях я остался у Сережи в долгу – в долгу как в шелку! Он публиковал меня в «Новом американце», свел с «Либерти» и «Новым русским словом» (моему возвращению в эти русские пенаты я обязан ему), помог мне освоить шоферское мастерство, написал обо мне защитную статью, принимал у себя и угощал чаще, чем я его, дарил мне разные мелочи, оказывал тьму милых услуг и даже предлагал зашнуровать мне ботинок...

За месяц до смерти Сережа позвонил мне, рассказал о спорах на радио «Свобода» о моей горячечной питерской исповеди «Три еврея» и напрямик спросил:

– Если не хотите дарить, скажите – я сам куплю.

Он зашел за экземпляром романа, в издании которого принимал косвенное участие: дал дельный совет издательнице по дизайну обложки и увидел сигнальный экземпляр раньше автора – когда явился в нью-йоркское издательство Word по поводу своих собственных книг «Филиал» и «Записные книжки». Он позвонил мне и сказал, что меня ждет сильное разочарование, а в чем дело – ни в какую. На следующий день я помчался в издательство – и действительно: в корейской типографии (самая дешевая) почему-то решили, что «Три еврея» вдвое толще, и сделали соответствующий корешок. В итоге – на корешке крупно название книги, а имя автора на сгибе. Сережа меня утешал: книга важнее автора. В этом случае так и оказалось. А до двух своих книжек он не дожил – вышли посмертно.

Так случилось, что «Три еврея» стала последней из прочитанных им книг. Уже посмертно до меня стали доходить его отзывы. Сначала от издательницы Ларисы Шенкер – что Сережа прочел книгу залпом. Потом от его вдовы: «К сожалению, всё правда» – сказал Сережа, дочитав роман. Да – к сожалению. Я бы тоже предпочел, чтобы в Ленинграде всё сложилось совсем, совсем иначе. Тогда, правда, и никаких «Трех евреев» не было бы – мой шедевр, как считают многие. И никто бы из России не уехал: ни Довлатов, ни Бродский, ни мы с Леной.

А в тот день Сережа засиделся. Стояла августовская жара, он пришел прямо из парикмахерской и панамки не снимал – считал, что стрижка оглупляет. Нас он застал за предотъездными хлопотами – мы готовились к нашему привычному в это тропическое в Нью-Йорке время броску на север.

– Вы можете себе позволить отдых? – изумился он.  –  Я – не могу.

И в самом деле – не мог. Жил на полную катушку и, что называется, сгорел, даже если сделать поправку на традиционную русскую болезнь, которая свела в могилу Высоцкого, Шукшина, Юрия Казакова, Венечку Ерофеева. Сердце не выдерживает такой нагрузки, а Довлатов расходовался до упора, что бы ни делал: писал, пил, любил, ненавидел, да хоть гостей из России принимал – весь выкладывался. Он себя не щадил, но и другие его не щадили, и, сгибаясь под тяжестью крупных и мелких дел, он неотвратимо шел к своему концу. Этого самого удачливого посмертно русского прозаика всю жизнь преследовало чувство неудачи, и он сам себя называл озлобленным неудачником. И уходил он из жизни, окончательно в ней запутавшись.

Его раздражительность и злость отчасти связаны с его болезнью, он сам объяснял их депрессухой и насильственной трезвостью, мраком души и даже помрачением рассудка. Но не является ли депрессия адекватной реакцией на жизнь? А алкоголизм? Я понимал всю бесполезность разговоров с ним о нем самом. Он однажды сказал:

– Вы хотите мне прочесть лекцию о вреде алкоголизма? Кто начал пить, тот будет пить.

Ему была близка литература, восходящая через сотни авторских поколений к историям, рассказанным у неандертальских костров, за которые рассказчикам позволяли не трудиться и не воевать, – его собственное сравнение из неопубликованного письма. Увы, в отличие от неандертальских бардов, Довлатову до конца своих дней пришлось трудиться и воевать, чтобы заработать на хлеб насущный, и его рассказы, публикуемые в «Ньюйоркере» и издаваемые на нескольких языках, не приносили ему достаточного дохода. Кстати, гонорар от «Ньюйоркера» – 3 тысячи долларов (по-разному, поправляет меня Лена Довлатова) – он делил пополам с переводчицей Аней Фридман. Таков был уговор – Аня переводила бесплатно, на свой страх и риск.

Сережа, конечно, лукавил, называя себя литературным середнячком. Не стоит принимать его слова на веру. Скромность паче гордости. На самом деле знал себе цену. В этом тайна Довлатова. Однако его самооценка все же ближе к истине и к будущему месту в литературе, чем нынешний китчевый образ. Увы, нам свойственно недо- либо, наоборот, переоценивать своих современников. На долю Довлатова выпало и то и другое. Ну да, лицом к лицу лица не увидать.



Нью-Йорк

http://kstati.net/dovlatov-spletni-i-metafizika/
Прикрепления: 1956478.jpg(25Kb) · 1015656.png(20Kb)
 
Форум » Размышления » О других интересных событиях » К ЮБИЛЕЮ СЕРГЕЯ ДОВЛАТОВА...
Страница 1 из 11
Поиск:

Савченкова Анастасия © 2017
Сайт управляется системой uCoz