Вы вошли как Гость |
Группа "Гости"
Главная | Мой профиль | Выход

[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
  • Страница 1 из 1
  • 1
Форум » Размышления » О других интересных событиях » ИЗ ЖИЗНИ ПУШКИНСКОГО ЗАПОВЕДНИКА... (к 95-летнему юбилею...)
ИЗ ЖИЗНИ ПУШКИНСКОГО ЗАПОВЕДНИКА...
Валентина_КочероваДата: Пятница, 17 Мар 2017, 19:56 | Сообщение # 1
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6142
Статус: Offline
Татьяна Разумовская:

ПУШКИНСКИЕ ГОРЫ

На каждой станции советую из коляски выбрасывать пустую бутылку; таким образом ты будешь иметь от скуки какое-нибудь занятие. (из письма С.А.Соболевскому)



Трудно писать о любви. Было бы наиболее точно обозначить это время моей работы в Пушкинских Горах набором восклицательных знаков. И всё было бы ясно. Но консерватизм... Но гуманитарное образование... В общем, начнём, как в литературе XIX века.

В 19** году я как-то потеряла себя. Исконно российские вопросы "что делать?", "кто виноват?" (да ты, дура, ангел мой, и виновата), не находили ответа. Было мне аж девятнадцать лет, и жизнь была кончена. И тут, как всегда, непрошенно-незванно, появился в моей жизни Волшебный Помощник и предложил поработать летний сезон в Пушкинских Горах экскурсоводом.

Я ехала туда экскурсионным автобусом и всю дорогу Ленинград-Псков-Пушкинские Горы безнадёжно пыталась отключиться от пытки заезженного гидовского голоса, с добросовестно-отработанным пафосом вещающего о Солнце Русской Поэзии. Нет, идея дохлая, если это требуется, я так никогда не смогу. В автобусе, на переднем сиденье, сидела колоритная личность - мужик-гора, проспавший до Луги. В Луге все блаженно вывалились поразмяться, да и вообще - надобность.

Я стояла у автобуса, дыша бензином и отдыхая от непрерывного и безобразного чтения пушкинских стихов. Рядом оказался человек-гора. Вблизи он оказался ужасен. Я привыкла считать себя довольно высокой девушкой, но тут моя макушка едва доставала ему до диафрагмы. Впрочем, диафрагма была загорожена гигантским брюхом, над которым, в моём ракурсе снизу вверх, нависал двойной валик подбородка, а над ним густые чёрные брови под узким лбом.

- Едете в Заповедник экскурсии водить, - мрачно и неприязненно буркнул незнакомец. Я отступила шага на три, шея немедленно заболела от запрокидывания головы.
- А откуда вы знаете?..
- Видно. Место это неплохое, можно за сезон отлично заработать. Главное, от официоза подальше.
- А...
- В Заповеднике можно дышать, туда советская власть ещё не до конца добралась.
- Слушайте, что же вы так сразу незнакомому человеку... Вы ведь не знаете, кто я...


Человек-гора пожал плечами.

- Что, я не вижу, кто передо мной? Ненавижу всю эту ложь, мерзость, тараканью трусливую власть мелких чиновников...

Я скосила глаза в сторону, не слушает ли кто, и робко сказала:

- Может, вам попробовать уехать? Загребут ведь.
- А чего мне уезжать?
- не понижая голоса, рявкнул визави. - Пусть они уезжают!

Тут экскурсовод пригласила нас в автобус, мой удивительный собеседник развернулся, втиснулся на своё сиденье и немедленно заснул. Так я познакомилась с Сергеем Довлатовым.

Оговорюсь сразу. Если кто-то ждёт подробных историй о Довлатове, я его разочарую. Я проработала в Заповеднике пять лет подряд, и с Довлатовым мы, конечно, всяко пересекались и там, и несколько раз в Ленинграде, где жили по-соседству, но не стали ни друзьями, ни близкими знакомыми. Велика была возрастная разница. Да, и вообще были более чем разными.

Я - неуверенная в себе толстая девушка, выросшая в узком мире дружеско-семейного пространства и ничего почти в жизни не знавшая, кроме как из художественной литературы. И Довлатов - взрослый мужчина, автор шести неизданных сборников прозы, прошедший огонь, воду, советскую армию и много чего ещё. Но без Довлатова Заповедник - не Заповедник, что вспомню, по мелочи, расскажу.


С дочерью Катей
http://energa.livejournal.com/159979.html

Довлатов поражал. Ростом. И совершенно неординарной манерой общения, нарушающей привычные нормы. Это было не только в нашу, вот эту, первую встречу, но всегда. С ним я терялась, потому что чувствовала, как он скучнеет и раздражается от любой банальной фразы, вроде "Здравствуйте!" или "Как дела?" Сам он банальностью никак не страдал, он был органически и сознательно вне её.

Когда, ближе к вечеру, мы подъехали к экскурсионному бюро Пушкиногорского Заповедника, я зашла вовнутрь вслед за девушкой-экскурсоводом и моим новым знакомым. Только открыла рот, чтобы что-то о себе сказать, как зазвучал могучий бас человека-горы:
- Вот, Лидочка, познакомьтесь! Наш новый экскурсовод. Всё отлично знает, можно завтра давать ей группу!

Я онемела. Светловолосая Лидочка воскликнула:

- Прекрасно! Сезон только начинается, нам не хватает людей. Значит, завтра в девять утра у вас Михайловское, а в час дня - Святогорский Монастырь. Как ваша фамилия?

- Нет, что вы! Это не совсем так... Я бы хотела несколько дней на подготовку - походить, послушать, почитать. Познакомиться с экспозицией...


Человек-гора посмотрел на меня презрительно и разочарованно, и вышел.

2

Няня заочно у вас, Ольга Сергеевна, ручки целует, голубушке моей. (из письма О.С. Пушкиной)

Пушкинские Горы в брежневские времена были действительно Очень Странным Местом. Проще сказать, за пять лет работы у меня никто ни разу не потребовал паспорта! Я могла назваться Агриппиной Филоклетовной Святополк-Демосфеновой и работать точно так же. За несколько дней экскурсовод узнавал свой график на ближайшую неделю. В конце дня заполнял наряд - листочек, где вписывались число, экскурсия и имя. Наряды сдавались в бухгалтерию, в начале месяца выдавалась зарплата. Вот и вся бумажная часть.
Если вдруг начинался грибной сезон, можно было прийти в бюро и сказать:

- Валя! (или) Лидочка! Я собралась за грибами, не ставь мне экскурсий на пару дней!

К этому относились с полным пониманием. Можно было прийти в бюро и сказать:

- Лидочка! (или) Валя! Тут ко мне друзья из Питера приезжают, нельзя ли их на три дня устроить на турбазу? С питанием, конечно.

В этом никогда не отказывали. За пять лет у меня перебывали все друзья, родственники, знакомые и друзья родственников знакомых.



Читать: https://www.litmir.co/br/?b=147453

Официальный приём на работу Довлатов описал в своей повести. После нескольких дней вождения экскурсий тебя прослушивал Хранитель каждого из четырех объектов музея, высказывал некоторые замечания, давал добро, и ты становился официальным экскурсоводом Заповедника.

Когда я увидела в толпе экскурсантов Хранительницу Михайловского, я струхнула, но довела экскурсию до конца, стараясь держаться в требуемых рамках. Дело в том, что я к тому времени прочла не только брошюру для экскурсоводов, с правильным набором цитат, и путеводитель Гордина, но и кое-что ещё: письма Пушкина, воспоминания его современников, его дневники. Иногда это мешало.

Но на прослушивании я не сплоховала, а говорила всё, как надо. Хранительница Михайловского меня одобрила. Единственное замечание было:

- В кабинете Пушкина вы привели верную цитату из "Онегина", но заменили одно слово.
- Какое?

- "...И этот бледный полусвет,
И лорда Байрона портрет,
И столбик с куклою чугунной,
Под шляпой с пасмурным челом,
С руками, сжатыми крестом"

Вы сказали "с сумрачным челом". Замена вполне культурная, но стоит избегать отсебятины.


Я пообещала, но не выполнила, отсебятина меня преследует и поныне.

Сезонные экскурсоводы снимали жильё в псковских деревушках, оказавшихся на территории Заповедника или примыкающих к нему. Мне чудесно повезло. Кто-то направил меня в деревушку Кириллово, лежащую чуть в стороне, вблизи дороги на Петровское - усадьбу двоюродного деда Пушкина, Петра Абрамовича Ганнибала. Хозяйка, бабка Маня, маленькая и шустрая, предложила мне застеклённую верандочку, с отдельным входом. Я увидела её и влюбилась. Там стояла только кровать, с набитым сенником, да крохотный столик. А окна выходили в густой яблоневый сад.

- Сколько стоит?
- А, живи так!


Ну, нет, я дала десятку, выложила из сумки городские лакомства - колбасу и сыр, которые баба Маня тут же прибрала. И потом ещё доплачивала, с каждой получки. И очень не прогадала. Хозяйская дочка Настя, тридцатилетняя перестарка, была на мать не похожа - огромная, могучая, благодушная.

- Насть, а чего ты замуж не вышла?
Она уголком платка хохочущий рот прикрывает.
- А на кой они мне, мужики-та? Пьють всё, да слабыи. Один полез, я как ему вдарю! Так он к матке опосля жалиться приходил, что болеет.

Действительно, на всю деревню мужиков пять, не больше. Все маленькие, скрюченные какие-то, испитые.

Настя работала на местном хлебозаводе. Однажды я напросилась с ней - посмотреть. Тёмный сарай. Внутри печи. И неразгаданное таинство - хлеб. Огромные дышащие квашни теста. Белые слабые хлеба на чёрных протвенях. А из печки выходят - могутные, румяные, весёлые. Ну, как Настя, которая эти тяжеленные подносы, как волейбольные мячи, швыряет из печи - на деревянные стойки.

Где-то через неделю после моего вселения, баба Маня покружила вокруг меня и спрашивает:
- А ты русская будешь, чи не?
- Нет, я еврейка.


Тут баба Маня пригорюнилась так искренне, погладила меня по плечу и сказала:
- Ну, ты не огорчайся, ты не похожа.
- Баба Маня, а где ж ты евреев видела?


Она закрестилась.
- Не видала я их, явреев-та. Мне сноха говаривала, что они от чёрта, Христа распяли.
- Врала сноха, баба Маня, не верь ты ей.
- И то. Она у меня подушку украла. Така вышитая подушка была. Я спрашую: "Игде?" А она грит: "Ни брала". А я знаю, она это!


Так был решён национальный вопрос в деревне Кириллово.

Баба Маня и Настя были верующими, до августовского Яблочного Спаса яблок не ели. А я, как нехристь, утречком, перед экскурсией выскакивала в сад и подбирала раннюю падалицу - позволяли мне. Ничего вкуснее в жизни не едала! Белый налив, с просвечивающими косточками, нежная розовка - мякоть вся в розовых прожилках, медовая китайка!

На экскурсию - двадцать минут хода через ржаное поле. Пока идёшь, подол сарафана весь вымокнет в росе, ещё десять минут до турбазы - высыхает. Поле меняется каждый день. Сперва светло-зелёное, потом цвет густеет. А после колоски набухают, сгибают головки, набирают золота. А между ними светятся ромашки с васильками. И разлёт холмов. И светлые рощи. И узкая лента Сороти.



Несколько лет я туда ездила. И каждый раз - выход из автобуса - вдох - и тебя переносит в другой мир. Как будто накрыли шалью клетку с пищащей птичкой, и она замолкла. Отпадает шелуха городских забот, личных неприятностей, нервов, мелкости. Расширяются лёгкие и толкаются в грудную клетку.

3

Adieu, belle dame
Весь ваш
Яблочный Пирог
(из письма А.П. Керн)

Жизнь моя в Пушкинских Горах походила на слоёный пирог.

Я водила экскурсии, каждый раз заново радуясь встрече с усадьбами и монастырём, долгим проходам по лесным и парковым дорожкам, ясной погоде, пушкинским стихам. Думаю, моя радость передавалась экскурсантам. Некоторые туристы приезжали на один день, обегали весь Заповедник разом и уезжали. Другие, более счастливые, останавливались на турбазе на несколько дней и могли знакомиться с Заповедником не торопясь.

Раз я приняла утреннюю группу, представилась: - Здравствуйте! Сегодня я буду вашим экскурсоводом, меня зовут Татьяна Львовна...

Вся группа взорвалась от хохота. Люди сгибались, хватались за животы, утирали слёзы, стонали, выли, висли, ослабев, друг на друге. Обалдев, я переводила взгляд с одного на другого: - Я... как-то не понимаю, в чём дело?

- Ой, не могу-у-у! Люсь, ты слышала? Она... она...
- Что, я?
- Их так специально подбираю-у-ут!
- Ну, скажите мне, пожалуйста, я тоже хочу посмеяться!
- О-о-о! Первый день мы были в Михайловском с Татьяной Викторовной. Во второй - в Тригорском, с Татьяной Ильиничной! Монастырь нам показывала Татьяна Петровна! А тут - Татьяна Львовна!

Действительно, смешно.

После экскурсии я прощалась с группой, ныряла в лес и попадала в совершенно иной слой пирога.
Урбанисты, этот отрывок не для вас, пропустите его. Лес - моя пожизненная любовь. В лесу мне не нужны спутники - мой спутник Лес. Мне не нужны собеседники - мы с Лесом постоянно разговариваем. Я никогда не брала в Лес книгу - зачем она нужна, когда вокруг тебя живой сказочный мир, с лешими, водяными, кикиморами болотными.

Туристы, кратковременные гости Заповедника, ходили, как муравьи, по протоптанным дорожкам, в лес не заглядывали. Местные жители своего леса не знали, боялись его, а если иногда бывали там по делу - по дрова или "ув клюкву", как говорят на псковском говоре - шли только большой гурьбой, многоголосым ауканьем отгоняя страх. Так что Лес был полностью моим. Или, вернее, я - его. Потому что Лес не терпит фамильярности, не открывает всех своих тайн, в глубине его доброжелательности всегда таится угроза.

Я бродила по Лесу часами. С собой у меня иногда был кусок хлеба, в Лесу всегда есть, чем перекусить. Первой поспевает земляника. Потом её сменяют заросли голубики и черники. За ними набирает силу брусника, малина, костяника. Щавель и кислица живут в Лесу почти всё лето. Сыроежки появляются первыми среди грибной братии - их очень вкусно есть сырыми - куда там вашим шампиньонам! А ещё вкуснее, насадив сыроежку на прутик, сунуть на полминуты в огонь, пока сок ни потечёт.

Я знала в Лесу два маленьких родника, со сладкой водой, которую пила из пригоршни. Перекрикивались птицы. Белки ссорились и роняли вниз шишки. Деловито пробирались ежи, на их иголках часто были наткнуты сухие листья, придававшие им какой-то потешно-карнавальный вид. Я никогда не уставала в Лесу, наоборот, набирала радостной силы.
Один раз ночью, когда я возвращалась в Кириллово, на освещенную луной дорогу вышло стадо диких кабанов. Впереди шёл огромный вожак, за ним кабаны поменьше, свиньи с кабанятами, я насчитала около двадцати взрослых особей. Они шли шумно, порыкивая, похрюкивая и стуча копытцами по сухой глине. Откуда-то из памяти всплыло знание, что кабаны - очень опасны, особенно, когда рядом детёныши. Я застыла. И стояла так с полчаса, пока стадо не стихло в отдалении. Лес меня не выдал.

Другая история случилась жарким днём. Высокое белёсое небо вдруг потемнело, опустилось, между ним и землёй заклубилась какая-то невиданно густая и тёмная туча. Деревья в Лесу грозно закачались, поднимая ветер, воздух похолодел, а тучу прорвало градом. Но каким! Самые крупные градины были размером с пинг-понговый шарик! Я не представляла, что такое вообще бывает. Встав под шатёр густой ели, я во все глаза смотрела на это немыслимое зрелище.

Поляна стала белой - ледяные шары лежали между цветами. Ударяясь об асфальтовую дорожку, градины подскакивали, сталкивались, звенели разным звоном. Через двадцать минут всё кончилось. Деревья перестали качаться, ветер опал, туча рассосалась, как не бывало, а жаркое солнце растопило лёд.

Потом мне говорили, что этот град побил урожай, что разбежался перепуганный колхозный скот, пострадало несколько людей, машины оказались попорчены. Меня же не задело ни одной градиной - Лес оградил.

Третьим слоем была деревня. Поначалу меня удивляло, как крестьяне совершенно утратили знания о природе. Из грибов знали одни только белые. Когда я в первый раз принесла кучу лисичек, подосиновиков, подберёзовиков, то сказала Насте:

- Давай, пожарим с картошкой?
- Ой! Выбрось, выбрось!
- Настя, да это прекрасные грибы!
- Выбрось, помрё-ошь!

Помирать я не стала, а отнесла грибы друзьям, и там мы их дружно оприходовали. Я, городская жительница, собирала и сушила травы на зиму: ромашку, чабрец, мяту. Душистые пучки висели у меня на веранде головками вниз. Мои хозяйки смотрели на меня с усмешкой: с придурью девка-та!
Раз я застала Настю в хлопотах вокруг какого-то странного агрегата, из него в мятое ведро капала мутная жидкость.

- Что это, Настя?
- Богородица сегодня. Гулять будем, приходи вечерять.

Мне стало интересно, я пришла. Настя как раз разорвала бумажный пакет с самыми дешёвыми леденцами и прямо всю эту слипшуюся массу бросила в ведро, наполовину полное самогоном. Сучковатой палкой размешала.

- Давай, я чем-нибудь тебе помогу.
- А вона хлеб порежь.

Я аккуратно нарезала большую буханку. Настя увидела мою работу и расхохоталась.

- Ой, уморила! Эта ж для порося только!

Смахнула все мои тонкие ломтики в кормушку для поросёнка, взяла нож и разделила каждую буханку на шесть огромных ломтей. Потом крупными кусками нарезала серо-розовое сало - дорогое угощение. Его называли в деревне мясом и ели редко, только по большим праздникам.

Стали приходить гости: соседки, молодые и старые, пару мужиков, несколько детей. Все после бани, бабы в чистых платках. Чинно заходили, здоровкались, с праздником поздравляли. Набилась полная изба.

Настя черпала ковшом из ведра самогон, разливала по гранёным стаканам. Я осторожно омочила губы и тихонько поставила свой стакан на стол. Постепенно народ разошёлся, запел песни, продолжая принимать стакан за стаканом. К моему ужасу, наливали этого пойла и детям, включая самых мелких. Я ещё чуть послушала песни, а потом, когда гулянье стало совсем шумным, незаметно слиняла к себе на веранду.
Лежала, читала при свете фонарика. Дверь дёрнулась, потом в неё стукнули, и пьяный мужской голос приглушённо крикнул: - Открой! Слышь, девка, открой!

Дверь опять дёрнулась, слабый крючок пискнул. Я осмотрела комнату - ну, ни палки, ничего нет! Рамы встроены намертво. Я быстро оделась.
- Откр-рой, грю! Слышь?
Тут - ура! - раздался голос бабы Мани:
- Матвей! Ишь, кого удумал! Насть, глянь на яво!
И Настя:
- Пошёл, козёл, пошёл! Натка, забирай свово!
Раздался многоголосый бабий гомон, сопротивляющегося Матвея всем миром забрали.

4

Наша связь основана не на одинаковом образе мыслей, но на любви к одинаковым занятиям. (из письма П.А. Катенину)

Мой дед, со стороны мамы, был забайкальским казаком, с монгольской примесью. От того могучего рода мне не досталось ничего, кроме исступлённой страсти к лошадям, которых я считаю одним из самых совершенных творений. Если в фильме показывают коней, мне уже всё равно, кто на них скачет - буденовские бойцы или мушкетёры короля. Я слежу за лошадьми.

Поэтому, когда на огромной поляне, где в июне отмечался день рождения поэта, ко мне подскакал гнедой, я ласково погладила его по шее и пошла. Но конь не отставал. Он стал делать вокруг меня круги, причём было видно, что начинает злиться: уши прижаты, глаза злобные. Зубами пытается укусить меня за голову, потом начинает лягаться. Убежать от него, понятно, не убежишь. Руки у меня пустые. Далеко, на краю поляны я приметила нескольких мужчин и крикнула, чтобы они меня выручили! Один из них пошёл к нам, но медленно, а мы со звереющим конём продолжаем наш танец по поляне. Босоножки слетели с ног, один раз от удара копыта меня спасло то, что я упала. Когда поднялась, конь цапнул меня зубами за ладонь, прокусив насквозь.
В это время подошёл мужик и бутылкой пива несколько раз стукнул гнедого по морде. Тот злобно заржал, но ускакал.
Я шла домой, рыдая. Больно было, да и обидно - за что? По пути прикладывала к ладони листья подорожников, кровь постепенно остановилась.

На другой день пришла в экскурсионное бюро с замотанной рукой, рассказала эту историю. Выяснилось, что я ещё очень легко отделалась, Сенька покалечил уже нескольких людей, а одна женщина, с проломленной головой, оказалась в больнице.

Вечерами экскурсоводы собирались в деревушке Березино, у Андрея Арьева. Никто никого специально не приглашал, каждый приходил с каким-то подношением для стола: бутылкой, жареными грибами, я часто приносила картошку в мундире, которую давали мне мои хозяйки. В жизни не едала более вкусной рассыпчатой картошки, а уж с маслом и солью это и вообще была пища богов! Там толклось довольно много народу, но тон задавали Арьев, Довлатов и Володя Герасимов, ещё один умница и эрудит.

Мне жаль, что я не смогу передать сегодня ни одной из искромётных бесед, касавшихся литературы, истории и вообще мировой гуманитарной культуры. Но прежде всего, литературы. Я тогда скромно помалкивала и слушала.

Одной из тем, конечно, были неизбежные экскурсоводческие байки. Из вопросов экскурсантов, которые упорно повторялись изо дня в день, от группы к группе, были следующие. "Покажите поляну, где Пушкин стрелялся с Дантесом (вар. Данзасом)". И второй: "Почему вы нам не показали спальню Натальи Николаевны?" Были и нестандартные вопросы. Раз, в комнатах Михайловского дома, выходящих окнами на Сороть и холмы за ней, экскурсант спросил меня, показывая на стадо: "А коровы настоящие или муляжи?"

Часто вечерами рассказывали очередную историю, произошедшую с Довлатовым.
Маленькое отступление. Прочтя позже рассказы Довлатова, где герой его почти всегда автобиографичен, я была в недоумении. Что-то мне мешало. Довлатов дал своему герою свою внешность, часть своей биографии, наделил его своими недостатками и чувством точного слова.
Но... литературный его герой гораздо шире приемлет окружающий мир, гораздо терпимее к людям, какой-то он немного мягкотелый, немного всепрощенец. Сам Довлатов был другой фактуры - он был нетерпим, обидчив и мог обидеть сам. Реакцией его на банальность, на серость было раздражение и мгновенный словесный выпад - как удар шпаги. При этом - и это только моё ощущение, которое я никому не навязываю - его литературный герой оказался меньше его самого, больший конформист, более ординарен. Более похож на меня, на всех нас тогдашних. Чем и полюбился читателям. Но он не дотянул до своего острого и не похожего ни на кого создателя.

Довлатов мог позволить себе, под настроение, нахамить экскурсантам. Но это ничего не меняло - группы, традиционно состоявшие на восемьдесят процентов из дам, умирали от восхищения: а рост! а голос! а обаяние!
Раз, где-то в Михайловском парке, Довлатов читал стихотворение, а молодой человек из группы положил руку на плечо своей девушки. Довлатов прервался и рявкнул: - А любовью надо заниматься в кустах!
Молодые люди отскочили друг от друга.

В другой раз он повёз группу в Псков. Сел в кресло экскурсовода и заснул. Народ разный ездит на экскурсии. Одни любят в тишине смотреть в окно. Другие есть. Третьи спать. Но некоторые хотят чего-то послушать. И вот один такой индивидуум подошёл с Довлатову, робко тронул его за плечо и спросил:
- Товарищ экскурсовод! А почему вы всё время молчите?

Довлатов проснулся. Хмуро включил микрофон. Сказал:
- Молчу, молчу, а могу и послать!
Выключил микрофон и заснул.

Реальный случай, как он в доме - музее в Михайловском, в комнате няни, на тяжелую с утра голову, стал читать: "Ты жива ещё моя старушка? Жив и я, привет тебе, привет!" - Довлатов описал в "Заповеднике".

С этой комнатой связана ещё одна моя любимая история. В то же лето в Заповеднике работала студентка Тартуского университета, Маша Л., моя с тех пор и по сегодняшний день близкая подруга. Умница, с богатой и культурной речью, знанием огромного количества стихов, эмоциональная, она прекрасно вела экскурсии, её слушали, открыв рот.
И вот к нам приехала очередная компания питерских друзей, и все они присоединились к Машиной группе. Заходят в комнату няни. Маша поворачивает свой породистый семитский профиль к барельефу на стене и говорит приподнято-вдохновенно:
- Вглядитесь в портрет Арины Родионовны! Вы видите низкий лоб... курносый нос... тяжёлые челюсти! Это типично русское лицо!
Группа внимала умилённо, реагируя не на слова, а на интонацию. А наши друзья, зажав себе рты, пулей выскочили в следующую залу.

5

Вздор, душа моя, не хандри... были бы мы живы, будем когда-нибудь и веселы. (из письма П.А.Плетневу)

О пушкиногорском музее-заповеднике написано много книг, и эти короткие записки, складывающиеся из осколков памяти, не место для рассказа о жизни Пушкина в Михайловском.

Но если долго-долго занимаешься поэтом, то через его сочинения, письма, дневники, воспоминания современников ты неизбежно оказываешься втянутым в личное общение с ним, входишь в ближайший круг. Тебе знакомы его хорошие друзья и дальние приятели. Его деловые партнёры и лица, приставленные за ним наблюдать. Ты посвящён в его кутежи, ссоры, обиды, романы. В курсе его бытовых привычек, денежных проблем и физических недомоганий. Внутрисемейных конфликтов. Отношений с женой.

Ты читаешь всё, что было им издано, и всё, что он издать не успел. И всё, что не дописал. И даже то, что вычеркнул. Ты где-то знаешь его лучше, чем его знакомые, потому что им открыта только одна его ипостась, а тебе - все. Да и тебе он ближе и внятнее многих тех, кто совпал с тобой во времени. Из молчаливого и внимательного читателя, живущего почти два века спустя, ты постепенно становишься собеседником, конфидентом. Невозможно оставаться дальним спокойным наблюдателем, ты уже участвуешь в так подробно открывающейся тебе жизни - сочувствуешь, смеёшься, споришь, раздражаешься.

Это оборачивается бережностью. Рассказывая людям посторонним и зачастую случайным о том, о ком тебе известно столь много, приходится быть осторожной. Нельзя рассказывать всё, что знаешь - это похоже на предательство доверия. Вылепливая своими словами образ, тщательно отбираешь информацию. Нет, не плоский и скучный апокриф создаёшь - эдакую раскрашенную мёртвую картонку, вызывающую оскомину, но скорее выстраиваешь героя собственной пьесы, разыгрываешь несколько картин из его жизни в декорациях Михайловского, Тригорского, Петровского и Святогорского монастыря.

Дальше занавес опускается, зрители расходятся. Кто захочет, пойдёт потом читать сам - всё доступно. Кому это не важно, запомнит именно тот образ, характер, который ты сумел ему показать.

Но вот в парке, если пройтись по безлюдным аллеям или встать у заднего крыльца, спиной к дому, лицом к Сороти и озеру Маленец и увидеть всё то настоящее, что не изменилось: холмы за рекой, медленный закат - то время свёртывалось, зазор его исчезал, и можно было запросто пообсуждать с хозяином имения содержание следующего номера "Современника" или поспорить по польскому вопросу.



Святогорский монастырь, где находится фамильное кладбище Пушкиных, был для меня местом живым. Замечательно хорош сам Успенский собор, выстроенный в традициях псковской архитектуры - могучие белые стены, высокие своды, в которые вмурованы кувшины-голосники, создающие особую акустику. Это всё подлинное, по этим ступеням поднимался владелец Михайловского, на эти стены падала его тень. Очень легко представляется здесь ярмарка, которая разворачивалась у монастыря несколько раз в год, со всей своей пестротой, шумом и дешёвой, но яркой завлекательностью, что очень любил автор "Бориса Годунова". И могила поэта, с небольшим строгим памятником белого мрамора, вызывает мысль: это очень правильное место.

Но потом наступает главное знание. Ты общаешься со всем кругом поэта, путешествуешь с ним по российским дорогам, от Москвы до Оренбурга, знаешь, иногда по часам, что он делал в какой-то день. Тебе знакома его невероятно активная и наполненная жизнь: журнальные заботы, хлопоты об имении, дела семейные, иногда самые потаённые мысли и страсти.

И вот тут ты начинаешь понимать: тебе не дано присутствовать при том, как он творит. Можно перечитывать без конца стихи и прозу, открывая для себя всякий раз ещё что-то. Это такой волшебный фокус - вроде всё из сундучка уже вынуто, ан нет - снова достаёшь драгоценный камешек.
Но вот - как? В это таинство не допускается никто: ни близкий друг, ни любимая женщина, ни ты - верный почитатель.

И значит, ты не переходишь магической черты, а остаешься в толпе тех, кто вносит малую копеечку в общую память, как дочка местного попа, Акулина Илларионовна Скоропостижная, которая вспоминала: "Очень они любили с моим тятенькой потолковать. Тятенька был совсем простой человек, но ум имел сметливый, и крестьянскую жизнь и всякие пословицы и приговоры весьма примечательно знал. Я так про себя полагаю, что Пушкин через евонные разговоры кой-чего хорошего в свои сочинения прибавлял!"

2007

http://www.netslova.ru/razumovskaya/pg.html

Татьяна Разумовская до 1988 года жила в Ленинграде, теперь в Иерусалиме. По образованию - русский филолог с искусствоведческим креном. Пишет, стихи, в последнее время - больше прозу. Публиковалась в израильской русскоязычной периодике, пару раз в американской. Четыре года назад в Петербурге вышел сборник стихов "Через запятую".

http://www.netslova.ru/razumovskaya/
Прикрепления: 2762521.jpg(47.9 Kb) · 5936631.jpg(28.8 Kb) · 7320724.jpg(22.6 Kb) · 5770948.jpg(43.2 Kb) · 7711337.jpg(17.1 Kb) · 2918301.jpg(39.5 Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Пятница, 17 Мар 2017, 21:07 | Сообщение # 2
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6142
Статус: Offline
Ещё раз о Пушкинских праздниках



Мне посчастливилось много раз побывать на Пушкинских праздниках, более полусотни раз. Все они в своём роде прекрасны и удивительны. Но три из них самые запоминающиеся.

1942 год. Шла война. Мы — в оккупации. Казалось бы какие здесь могут быть радостные события для живущих среди немцев? Но в Святых горах, в ближайших к ним деревнях появились объявления: 6-ого июня в Михайловском утренник и праздничные гуляния в честь дня рождения А.С. Пушкина. Люди, знавшие всевозможные причуды немцев, пожимали плечами, думали, как это понимать и принимать.

Но молодёжь, не задумываясь, ринулась в Михайловское. Могли ведь и угнать в неволю. Всё могло быть! Но немцы в этот раз решили показать себя на высоте.

По берегу Сороти стояли в почётном карауле. А в Михайловском, на пепелище, среди груды камней и кирпичей, был организован своеобразный митинг.
Первым выступал высокий немец в очках, с блокнотом в руках. На ломаном русском языке он восхвалял арийский порядок, арийскую культуру. Говорил, что немцы ценят и русскую культуру и преклоняются перед российскими гениями. И самым великим из них он назвал Пушкина. Заверял, что он, как и многие образованные германцы, знает десятки его незабываемых творений. В заключение прочёл, заглядывая в блокнот: «Я Вас любил, любовь ещё быть может!»

Был позван скрипач из Косохново, исполнивший довольно недурно несколько народных мелодий. А дальше было многолюдное народное гуляние: играли русские и немецкие
гармошки, громко смеялись немцы и улыбались русские. Среди нас ходили и немецкие офицеры с какими-то дамами.

Запомнилась одна юмористическая картинка. Молча шествует длинноногий немец, его поддерживает разряженная мадам (к сожалению, наша, русская). Откуда ни возьмись юркий мужичишка, забегает то с одного боку, то с другого, заглядывает им в глаза, егозит: «Татьяна, Татьяна, шпациру, скажу камраду!» И побежал, довольный своим набором слов в немецком языке.
Я поинтересовалась, что это за тип. Ответили: «Местный староста!» Да, в то время, как и во всякое, наряду с добрыми, умными людьми, водились прохвосты и негодяи. Но всему приходит конец. Нет войны! Плачем и смеёмся!

1949 год. 150 лет со дня рождения Александра Сергеевича. О, это было что-то фантастическое. Чтобы увидеть наших современников со всей планеты Земля, совсем не надо было делать кругосветного путешествия, томиться от африканской жары. Нужно было просто добраться до Святых Гор и Михайловского.

На поляне, как в автобусе в час-пик, стоим плечо в плечо с неграми, китайцами, японцами, американцами и англичанами. И читают на эстраде стихи на всевозможных языках. Даже на тех, которые ещё не изучены и не найдёшь на земле переводчика. Десятки тысяч улыбающихся людей, больше всех радуемся этому мы, русские. Самые знаменитые певцы, музыканты, поэты выступали на эстраде.

Несмотря на нелёгкое послевоенное положение, торговые палатки ломились от яств, икра красная и чёрная горками лежала на прилавках. Она стоила так дёшево, что можно не поверить. Странно, она немногим нравилась. Большинству была непривычной. Женщин привлекали яркие ситцы, и продавцы, ловко орудуя метром, удовлетворили их запросы. Дети забавлялись мороженым.

Не обошлось и без трагичного. Разразилась страшная гроза. Молнией, под высокой сосной, убило пятерых человек. Тогда не было ещё моста, железнодорожный был разрушен, и люди добирались домой на лодках, которые часто опрокидывались, и не умеющих плавать спасали тут же. Но никто не раскаивался, что пошёл, поехал, плыл или летел на этот, мирового значения, праздник. Воспоминания о нём сохранились на всю жизнь.

И, наверно, счастливейшими из смертных, можно назвать тех, кому довелось дожить до 200-летия Александра Сергеевича. К этим счастливцам я отношу и себя. Иные люди, иные времена! Всё иное. Но неизменной остались любовь к русскому гению и его незабываемым творениям.
И давайте позавидуем тому, кто спит сном вечности у нас, у Святогорского монастыря. Его имя будет звучать, пока не погаснет Солнце!

Валентина Николаева

Из псковского альманаха
Прикрепления: 0873894.jpg(46.7 Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Понедельник, 17 Апр 2017, 09:09 | Сообщение # 3
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6142
Статус: Offline
Объявлен конкурс на проект памятника няне Пушкина в пушкиногорском Бугрово

На официальном сайте Государственного музея-заповедника А.С. Пушкина «Михайловское» опубликованы программа и условия открытого конкурса на лучший проект памятника няне Пушкина - Арине Родионовне Яковлевой (Матвеевой).



В документе прописаны порядок и сроки проведения конкурса, требования к его участникам, ряд обязательных условий и критериев, которые учредители конкурса — Федеральное государственное бюджетное учреждение культуры «Государственный мемориальный историко-литературный и природно-ландшафтный музей-заповедник А.С. Пушкина «Михайловское» (Пушкинский Заповедник)» и ООО «Литературные отели» - предъявляют к работе.

Предполагается, что памятник Арине Родионовне будет установлен в деревне Бугрово Пушкиногорского района, возле дома № 1, то есть на площадке рядом с главным корпусом литературного отеля «Арина Р.». При этом, подчеркивается в документе, его установка будет проводиться всецело на средства, поступившие в виде добровольных пожертвований юридических и физических лиц, причём сбор средств и последующие финансирование конкурса, создание и установку памятника обеспечивает ООО «Литературные отели».

Документ оговаривает особо, что в проекте должны быть учтены историческое правдоподобие образа, а также привязка памятника к местности и его архитектурная целесообразность; всё сооружение (композиция) не должно быть более четырёх метров в высоту и семи — протяженностью по линии, недопустимы и чрезмерно активные цветовые решения.

В открытом конкурсе могут принять участие все желающие, имеющие соответствующую профессиональную квалификацию - в том числе скульпторы, художники, дизайнеры, архитекторы, студенты художественных вузов, а также профильные организации (авторские коллективы).

Конкурсные заявки и проекты принимаются со дня публикации документа на официальном сайте Пушкинского Заповедника и до 30 апреля 2017 года включительно. Победитель конкурса, указано в документе, получает денежную премию в размере 100 тысяч рублей. Оговаривается и право учредителей дополнительно установить другие, поощрительные премии.

«Программа и условия открытого конкурса на лучший проект памятника А.Р. Яковлевой (Матвеевой) (няне Пушкина)» утверждены директором Пушкинского Заповедника Георгием Василевичем и учредителем ООО «Литературные отели» Анатолием Секериным и согласованы с главой администрации городского поселения «Пушкиногорье» Олегом Шляхтюком. Полностью с документом можно познакомиться на официальном сайте Пушкинского заповедника

14.01.2017. Псковская Лента Новостей

http://pln-pskov.ru/culture/265445.html
Прикрепления: 6131429.jpg(31.7 Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Среда, 16 Авг 2017, 09:46 | Сообщение # 4
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6142
Статус: Offline

06.06. 2017.

ЗАКОЛЬЦОВАННЫЕ ПУШКИНЫМ

Со 2 по 4 июня в Пушкиногорье прошел 51-ый Всероссийский Пушкинский праздник поэзии. Каждый год поэты приезжают в Михайловское, чтобы отметить день рождения Александра Сергеевича, прочитать стихи на большой поляне, поклониться могиле поэта. Редактор ruspioner.ru Елена Жихарева побывала на празднике, чтобы своими глазами увидеть место, где было написано "Я помню чудное мгновенье", и выяснить у молодых авторов, зачем они выбирают судьбу поэта.

Вот уже 51 год подряд в начале июня в разных уголках России поэты собирают чемоданы и едут на вокзал, чтобы сесть в поезд «N - Псков». Поэты - опытные и молодые, известные и не очень - едут в Пушкинские горы на праздник поэзии. Из Москвы до Пскова - всего ночь, потом полтора часа на автобусе, и ты оказываешься на краю географической России и в самом центре поэтической.

Пушкинские горы - территория безвременья. Время тут как будто остановилось. Точнее, оно закольцевалось вокруг одного человека, чье имя, как магнит, просто одним своим звучанием, притягивает не только поэтов и писателей, но и любого русского человека. Все вокруг так или иначе связано с Пушкиным: любой указатель, название гостиниц, картины в холле, афиши и объявления на любой стойке информации - все связано с тем, кто прославил это место и в какой-то степени освятил его. Все, кто едут в Михайловское, прежде всего паломники, а потом уже просто туристы.

Территория, не зараженная вай-фаем, заставляет взять в руки книгу. И вот ты уже идешь по турбазе «Пушкиногорье» в поисках библиотеки. Счастье ситуации еще и в том, что даже сотовые операторы не позаботились поставить здесь пару дополнительных вышек, поэтому звонки проходят через один, а о мэссенджерах можно просто забыть: если хочешь сказать что-то важное - запиши; если человек в соседнем номере - постучи; а если не хочется делать ни того, ни другого, то стоит ли вообще… Пушкинские горы экономят слова, сохраняют их и нас для чего-то лучшего и большего.



51-ый Пушкинский праздник поэзии открыл Дмитрий Дюжев, прочитав «Евгения Онегина» в сопровождении оркестра Псковской Областной филармормонии. На фоне пустынных улиц казалось, что все гости и жители Пушкинских гор находятся в зале. И ведь знаешь еще со школы, как все будет, но каждый раз проживаешь и письмо Татьяны, и отчаяние Онегина во второй части, и вздрагиваешь от смертельного для Ленского выстрела.

После этого директор Музея-заповедника «Михайловское» Георгий Василевич объявил праздник открытым:

- 51-ый Пушкинский праздник поэзии возвращается в чем-то к своим основам. Много лет тому назад все начиналось так: на большой праздничной поляне собирались сотни людей, которые приезжали к Пушкину в Михайловское на его день рождения. Собирались для того, чтобы читать Александра Сергеевича Пушкина. И мы сегодня начинаем вновь большую праздничную программу со стихов поэта.

В этом году исполняется 200 лет со дня первого приезда Александра Пушкина в Михайловское. Сразу после лицея молодой Александр Сергеевич приехал в имение своего деда Ганнибала, вырвавшись на свободу из ученических стен.


Под вашу сень, Михайловские рощи,
Являлся я - когда вы в первый раз
Увидели меня, тогда я был -
Веселым юношей, беспечно, жадно
Я приступал лишь только к жизни; - годы
Промчалися - и вы во мне прияли
Усталого пришельца.

Потом он посетит имение в 1819 году, но самое долгое пребывание поэта в Псковской губернии будет связано с его ссылкой с 1824 по 1826 год.

В Михайловском Пушкин написал около ста произведений: трагедию "Борис Годунов", с конца 3-й и по начало 7-й главы романа "Евгений Онегин", поэму "Граф Нулин", окончил поэму "Цыганы", задумал "маленькие трагедии». Стихотворения "Деревня", "Пророк", "Я помню чудное мгновенье", "Вновь я посетил" были написаны именно здесь.

Во время ссылки Александр Сергеевич жил в Михайловском один - вся семья уехала в Петербург. Жалуясь в письмах на скуку здешних мест в самом начале ссылки, он и подумать и не мог, насколько это уединение было ему нужно. Через 10 лет, вспомнив об этом, Пушкин напишет:

Здесь меня таинственным щитом
Святое провиденье осенило,
Поэзия, как Ангел-утешитель, спасла меня
И я воскрес душой.

"Знаешь ли мои занятия? - писал он брату Льву во время своей ссылки, - до обеда пишу мои записки, обедаю поздно, после обеда езжу верхом, вечером слушаю сказки - и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания."


У посетителей усадьбы было гораздо больше развлечений, чем у поэта. В праздничные июньские дни Михайловское точно не кажется уединенным местом. На огромной поляне - две сцены, «Деревенька мастеров», Почтовый городок, ремесленная ярмарка, конные прогулки. Белые пластиковые фигуры Александра Сергеевича расставлены по всей поляне, так что любой желающий может сфотографироваться с поэтом. Думал ли он, гуляя по этим местам, что его картонные двойники будут принимать гостей в Михайловском и двести лет спустя.





На малой работает площадка «Открытый микрофон». И если Пушкин читал свои стихи в ссылке одной Арине Родионовне, то у молодых поэтов, собравшихся на праздник в Михайловском, было гораздо больше слушателей.



Холодная погода сковывает по рукам и ногам. В поисках тепла и домашнего уюта идешь по указателям «Музей-усадьба», по дороге выпиваешь чашку кофе в кафе «Березка» (первое название, не связанное с Пушкиным на моем пути), читаешь одну главу из «Повестей Белкина», купленных в сувенирном магазине, и понимаешь, что пора посмотреть, где же Александр Сергеевич написал «Бориса Годунова» и «Пророка».

Сейчас перед домом возвышается огромный дуб, но при жизни Пушкина его тут не было. Дерево посадил его сын Григорий уже после смерти отца. Экскурсионные группы, обгоняя друг друга, заходят в баньку, на кухню и только потом в главный дом. Баньку по-другому еще называют домом Арины Родионовны. На протяжении всей жизни, когда Пушкину было плохо, он шел к ней за утешением и теплом, которого никогда не получал от своей матери. И в ссылке его верная няня была рядом.





В кабинете Пушкина все по музейному точно и аккуратно, а на самом деле тут всегда царил беспорядок, и горы рукописей лежали на столе и под столом. Сохранилась маленькая скамеечка Анны Керн (жила недалеко от Михайловского). На этой скамеечке очень любил сидеть Пушкин. Может, на ней он и написал «Я помню чудное мгновенье». Сейчас скамеечка под стеклом – мемориальный экспонат.

Из окна кабинета хорошо видна подъездная дорога, по которой однажды приехал лицейский друг Пушкина - Иван Пущин. Он провел в усадьбе всего один день. Но радость от этой встречи теперь в веках. Как и природа Пушкинских гор, которая стала частью самого Пушкина, который любил выходить на задний двор и часами смотреть на раскинувшиеся леса, где река Сороть цепляет озеро Кучане. Пушкин любил купаться и делал это каждый день, если верить экскурсоводу. Нам же с такой погодой оставалось только потеплее укутаться в куртки. Такое начало июня не входило в планы организаторов, но даже несмотря на тучи и ветер, люди приехали на праздник. И вечером все были вознаграждены. Вышло долгожданное солнце, осветив и согрев на несколько часов праздничную поляну. И когда все уже сидели в автобусах, готовые разъехаться по своим делам, закатное солнце продолжало отражаться от белых пластиковых фигур Александра Сергеевича.

Елена Жихарева

http://ruspioner.ru/honest/m/single/5469
Прикрепления: 4076555.png(4.2 Kb) · 6255073.jpg(47.6 Kb) · 9944277.jpg(28.6 Kb) · 3485014.jpg(37.2 Kb) · 3876636.jpg(47.1 Kb) · 3898629.jpg(63.6 Kb) · 7470381.jpg(51.2 Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Четверг, 24 Май 2018, 22:46 | Сообщение # 5
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6142
Статус: Offline
Пушкинский заповедник в современной культурной политике



И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал...

А.С. Пушкин

Есть музеи, которые наряду с Третьяковской галереей, Эрмитажем, Русским и Историческими музеями, литературными Ясной Поляной, Тарханами, Мелихово и другими, художественными заповедниками Поленово и Пенатами не требуют особого представления читателю, они - своего рода «неприкосновенный запас» русской культуры, и мы неслучайно бываем там многократно. До тех пор, пока они существуют, возможны какие угодно смелые эксперименты в области культуры - мы знаем, что у нас есть надёжный тыл - запас подлинной культуры, на который можно опереться в любых испытаниях.

Таков и Пушкинский заповедник, неслучайно один из самых востребованных ещё с середины 19 века. Открытие памятника А.С. Пушкину в Москве (1880), первый праздник пушкинской поэзии (1899) отразили своего рода «взросление» народа, когда в общественном сознании Пушкин преобразился из сочинителя в Поэта и национальный символ. Сохранившаяся старинная «Книга посетителей могилы А.С. Пушкина» содержит сотни имён: русской культурой был открыт «Пушкинский уголок» - Михайловское, Тригорское, Святогорский монастырь.

В литературе его стали называть «поэтической Меккой», т.к. здесь созданы произведения, во многом ставшие лицом нашей культуры и сегодня. В 20-м веке его знаменитые ландшафты, усадьбы и парки изуродованы войнами и неслучайно дважды с великими трудами восстанавливались народом. Много сказано о заповеднике в письмах, книгах, статьях учёных и, отзывах простых гостей края: … «Бродить по Пушкинскому заповеднику и легко и тяжко. Легко потому, что везде витает дух Пушкина. Тяжело – от сознания, что не сохранилось в неприкосновенности ни одно строение в Михайловском, Тригорском. Петровском. Но все они – сама усадьба, «домик няни», помещичий дом в Тригорском – восстановлены с такой любовью к тени и памяти Пушкина, что эта любовь помогла его душе вернуться в эти места, и теперь мы ощущаем его присутствие явственно и полно».*

Немало сказано и о творчестве его знаменитого послевоенного директора, автора книг С.С. Гейченко. «Мне… много думалось о том, как воспринимают люди реально существующий в Пушкиногорье мир Пушкина. В чем сказывается его влияние на человека, к чему его подталкивает, от чего удерживает, как выверяет его жизненный путь...». По сути этот круг мыслей продолжение пушкинского:

Я здесь от суетных оков освобождённый
Учуся в Истине блаженство находить
Свободною душой закон боготворить,
Роптанью не внимать толпы непросвещённой,
Участьем отвечать застенчивой мольбе
И не завидовать судьбе
Злодея иль глупца – в величии неправом…


Добавить к вещим строкам поэта нечего, да и не нужно. Это классика, на которой воспитано не одно поколение. Но в конце 20 века оказалось, что на ту же тему может быть и другое мнение:

Любимая, я в Пушкинских Горах,
Здесь без тебя уныние и скука,
Брожу по заповеднику как ...
И душу мне терзает жуткий страх…


«…Я ненавижу музеи больше всего на свете после природы и шахмат», - писал их автор С.Д. Довлатов (письмо Л.Штерн 1 июля 1969).

Вполне понятно, почему автор не стал шахматистом, ботаником или художником-пейзажистом. Но по меньшей мере странно, что это убеждение не помешало Сергею Донатовичу в 1976 году настойчиво проситься на работу в пушкинский музей экскурсоводом, не имея для этого особых оснований (при незаконченном высшем). И начать свои труды здесь вопреки самому себе.

Редкий по тем временам случай - организатор и директор Экскурсионного бюро при заповеднике Алексей Николаевич Иванов не состоял в партии, никому не навязывал своих мнений, работал наравне со всеми «чернорабочим культуры», как назвал в те годы экскурсоводов академик Д.С. Лихачёв. Свобода творчества и доверие подразумевались, поэтому Бюро стало своего рода «нишей» для самостоятельно и творчески мыслящих гуманитариев, делавших своё дело за привычно скромную плату. В этой «нише» нашлось место и для нового сотрудника - Сергея Довлатова. Здесь трудились увлечённые люди - сотрудники Пушкинского Дома, находили признание будущие доктора и кандидаты наук, авторы книг, создатели новых музеев, заслуженные учителя и деятели культуры.**

Высокий уровень экскурсий тех лет здесь для музейного сообщества был общеизвестен и отражён в сотнях писем и публикаций. В заповедник приезжали для обмена опытом, проходили практику студенты филологи, ставшие для музея кадровым резервом. Своим слушателям через Пушкина экскурсоводы не давали забыть исторические имена прошлого, имена историков, деятелей Церкви, дворянские фамилии.

Будущий автор «Заповедника» попал в новый, непонятный для него круг людей. Что заставило Довлатова сочинить своих далёких от реальности персонажей и «населить» ими подлинный заповедник, остаётся только гадать. Но таков метод, известный и по другим произведениям автора. Хотя, конечно, цепь художественно изложенных анекдотов (кстати, известных в профессиональной среде гораздо ранее «Заповедника») увлекает читателя, как его эпатажные умозаключения.

Первый, американский издатель повести, Игорь Ефимов, хорошо знавший Довлатова, весьма обоснованно назвал автора «талантливым очернителем», и Сергей Донатович (к его чести) вынужден был с этим согласиться. Объясняясь с издателем, автор отвечал: «Справедливо и то, что по натуре я очернитель, как-бы я ни старался представить этот порок творческим занятием, но это правда» ***. Тем не менее Довлатов весьма творчески связал своё имя с выдающимся явлением культуры, которое во многом обеспечило его известность: в Пушкинском заповеднике сделано множество публикующихся фотографий автора. Однако сочинителю, пожалуй, самого известного его произведения, надо было пожить в Америке и побывать в других странах, чтобы позже в послании другу отозваться о заповедном крае: «Я побывал в 13 странах, но лучше места, чем Пушкинские Горы не видел».

О творческом кризисе литератора (так называл себя Довлатов) в Америке сейчас говорят и пишут его друзья и поклонники. Фактически эмиграция, помогла ему осознать крах своего творческого метода. Кризис обусловил и его раннюю смерть. Вероятно, именно об этом и мог бы быть поставлен спектакль по «Заповеднику». Но сегодня московский театр (Студия театрального искусства) решил иначе. В «соавторы» спектакля Сергею Донатовичу приглашён… сам Пушкин (!?).

Дети на спектакль не допускаются, целомудренно предупреждает театр, поскольку в сценическом варианте «полностью сохранён авторский текст»: звучит «ненормативная лексика», а также содержатся сцены курения. Но за что же платят свои кровные (и немалые!) обычные зрители? За произнесённую вслух на сцене «ненормативную лексику»? За авторские домыслы «туристы - свиньи и невежды»? за писательские эмоции – «ненавижу, ненавижу это псковское жлобьё»? за застольный трёп «Пушкин был олимпийски равнодушным» (!?), за радостное откровение, что Анна Керн была «просто шлюхой», услышать о заповеднике новость, что это «дурацкие затеи товарища Гейченко, который мечтает создать здесь парк культуры и отдыха»? И узнать, как при этом задыхался без свободы талант, который, разумеется, также, как Пушкин (!) здесь страдал....

Вслед за автором припомнить «законное», по его словам, мнение тайного агента 3-го отделения Его императорского Величества канцелярии, ведавшего политическим и полицейским наблюдением - ловкого журналиста, сочинителя Фаддея Булгарина о гибели поэта: «Великий был человек, а пропал как заяц». Даром, что Пушкин называл журнальные писания Булгарина «пошлым балагурством». Награждённый за свои труды тайного осведомителя тремя бриллиантовыми перстнями, Булгарин служил исправно своему шефу А.Х. Бенкедорфу, который «употреблял» его по своему усмотрению. От критики Пушкина Булгарин искал защиты у самого царя и на свой лад, конечно, обрадовался гибели поэта, в котором видел прежде всего конкурента. Ну, и, разумеется, автору, а вслед за ним и театру, важно припомнить горькие слова царя Бориса Годунова из одноимённой трагедии А.С. Пушкина: «Они ценить умеют только мёртвых» в приложении к нашему писателю, а посему должна быть уважена его просьба к читателю: «Взгляните на меня с любовью» - и никак иначе…Будто и не писал классик вещих слов: «Толпа жадно читает исповеди, записки ets., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок как мы! Врёте, подлецы. Он и мал, и мерзок - не так, как вы - иначе...». (ноябрь 1825. П.А. Вяземскому). По ироничному слову того же автора «Порок любезен, и в романе, И там уж торжествует он». Будто мы уже и не знаем вещих слов Анны Ахматовой, что в любых мнениях о гибели поэта семейная история вообще не должна обсуждаться, ибо речь идет о гибели Поэта, а не просто мужа Н.Н. Пушкиной. Не помним слов А.Блока «Пушкина убила не пуля Дантеса – его убило отсутствие воздуха». Помним, конечно помним. Но касса, касса... Сборы. И что же - теперь любой ценой?

Мы, сегодня такие свободные-свободные. И раскованные. Научились панибратски к месту и не к месту похлопывать «наше всё» по плечу, использовать его образ в рекламе чего угодно, изображать в любых ситуациях, какие вздумаются художнику, и даже смело, с ловкостью жонглёра склонять, как существительное (нашего всего, нашему всему, о нашем всём...). Ладно, от Пушкина не убудет: от мнения «толпы непросвещённой» своим творчеством он защитит себя сам.

Но что же происходит с нами?

В житейской практике, пожалуй, нет более спекулятивного понятия, чем свобода, о которой печётся довлатовский персонаж Борис. Если Пушкин по слову А.А. Григорьева действительно «наше всё», то, вероятно, нам должно быть сегодня интересно, что же он, натерпевшийся от властей, думает о свободе?

Написав оду «Вольность» (1817), входящий в литературу юный поэт, очень скоро понял, что вольность и свобода далеко не синонимы: «Пётр I не страшился народной свободы...», - рассуждает он уже через пять лет. Свобода - высшее достояние. С этим весьма удовлетворённо согласится любой человек, и прежде всего творческий. Но у этого утверждения имеется продолжение: «…неминуемого следствия просвещения». В разных вариациях оно входит в содержание творчества поэта. Просвещение, по мысли Пушкина, выстраивает в человеке систему ценностей, понятий и представлений, которые им понимаются и принимаются им не как навязанные «сверху», а как норма внутренней жизни, личное убеждение. Проще говоря просвещение (конечно, в широком смысле) утверждает человеческое начало в человеке. И в «Воображаемом разговоре с Александром I,» написанном в конце 1824 года, не случайно задним числом автор именует свое раннее, по его словам, «детское», произведение не Вольностью, но Свободой.

В.А. Жуковский видел в Пушкине «надежду нашей словесности», но не уставал напоминать ему: «…Я ненавижу, всё, что ты написал возмутительного для порядка и нравственности. Наши отроки (то есть всё зреющее поколение), при плохом воспитании, которое не даёт им никакой подпоры для жизни, познакомилось с твоими буйными, одетыми прелестию поэзии мыслями; ты уже многим нанес вред неисцелимый. Это должно заставить тебя трепетать. Талант – ничто. Главное величие нравственное. - Извини, это строки из катехизиса. (12 апреля 1826, в Михайловское). И в том же году Пушкин вторит ему в записке «О народном воспитании»: «Воспитание, или лучше сказать, отсутствие воспитания есть корень всякого зла».

Свобода – не самоцель, но только следствие. По Пушкину есть Свобода и свобода.

Реальная Свобода - с прописной буквы - Свобода творческой мысли, художественного самовыражения во имя исследования и утверждения человеческого в человеке. У истоков поэзии «Божественный глагол» и только поэтому, по его словам - «Поэзия выше нравственности». Это Свобода лучших умов человечества. Её невозможно заменить идеологическими установками: подлинный талант в них не нуждается, т.к. он по своей природе выше них изначально. Легион писателей недавнего прошлого прочно забыт именно потому, что в своих трудах они имели в виду только установки. Но имена мучеников подлинной Свободы советских лет широко известны. Ничего нового, но почему-то забытого на радостях свободы от чиновников – идеологов, следивших именно за установками. Нам стало удобно говорить о свободе вообще и под этим флагом разрешать себе практически всё, не особенно утруждаясь вопросом: во имя чего? Как будто нам уже и неизвестно, - есть свобода «вообще», не желающая знать ничего, кроме "Я хочу...", "Я так считаю, а посему дайте мне свободу...», широко открывающая ворота для манипуляции сознанием читателя – прежде всего молодого. Ему ещё нечего противопоставить внешне эпатажным фразам.

Вольницы в творчестве не знали, да и не стремились к ней ни Пушкин, ни Лермонтов, ни Гоголь, ни Достоевский…

Известна большая и трудная история взаимоотношений великого драматурга Александра Островского с цензурой. И это не помешало никому из них стать тем, кем они стали. Отстаивали свои убеждения, доказывали, спорили, «нравственное величие» (Жуковский) помогало преодолевать сопротивление. А порой платили жизнью. История культуры полна исковерканных судеб, забвений, конфликтов. Писательство по определению вредная и опасная работа. У писателя не бывает выходных, праздников и отпусков: его мысль всегда в работе. Для Пушкина борьба тоже входит в понятие творческая жизнь, он живёт как на вулкане, - на то он и писатель: «Дружина учёных и писателей, какого-бы рода они ни были всегда впереди во всех набегах просвещения, на всех приступах образованности. Не должно им малодушно негодовать на то, что вечно им определено выносить первые выстрелы и все невзгоды, все опасности». Да, в письме к жене писал о трудности жить в России «с умом и талантом». Но П.Чаадаеву признавался в сокровенном: «Я далеко не восторгаюсь всем тем, что вижу вокруг себя; как литератора меня раздражают, как человек с предрассудками – я оскорблён, - но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал» (19 окт.1836). И каким же образом А.С. Пушкин, стоящий на противоположных позициях, вдруг стал для театра «соавтором» автора «Заповедника»?

Естественно, что за четыре с половиной месяца пребывания в Пушкинских Горах не без проблем (вопреки современным мифотворцам Довлатова, имея весьма посредственные рецензии) входящий в экскурсионную жизнь, ненавидящий музеи будущий автор «Заповедника», смог едва увидеть только внешнюю оболочку жизни советского заповедника 1970-х годов. Его неизбежную вообще для всей тогдашней жизни идеологическую «упаковку». В ней работали тогда все писатели, театры, редакции журналов, газет, музеи, киностудии и др. Автор это понимал и оговаривал, что его «Заповедник» - символ. Но он прошёл мимо главного: подлинный талант универсальнее, умнее любой цензуры.

«Истина сильнее царя», - полагал А.С. Пушкин. Иначе творческая жизнь остановилась бы вообще. Но этого не произошло. Да, по тем же законам жил и Пушкинский заповедник. При этом на послевоенную разруху заповедник ответил возрождением Михайловского и Святогорского монастыря. (Кстати, в созданном в соборе музее, вопреки идеологам, объективно, в культурный контекст возвращалась религиозная проблематика).

«Оттепель» - вызвала к жизни дворянскую усадьбу в Тригорском – «Дом Лариных» (1962), «Застой» отмечен новым музеем африканских предков поэта в Петровском (1977). «Дикость, подлость и невежество не имеют нужды в прошедшем, пресмыкаясь перед настоящим», - напоминал он гостю словами поэта. Музей ничего и никому не навязывал, но через доверие людей к Пушкину, даже далёкому историко-литературных интересов человеку давал пищу для мысли. И тот, кто хотел это понимать – понимал. Пушкина невозможно ни во что «упаковать». Он - единственное в своём роде явление - вечное и развивающееся (В.Г. Белинский).

«Как показать Михайловское эпохи застоя?»- рассуждают сегодня авторы спектакля. Оказывается, в этом была трудность. Отвечаем: так и показывать – честно, не через «ненавижу музеи» и «взгляните на меня...», а через реального, а не придуманного Пушкина.

Житель города Архангельска Борис Михайлович Егоров стал инициатором создания первого на Севере Литературного музея. Мало того - он решил создать книгу переводов знаменитого стихотворения русской любовной лирики – «Я помню чудное мгновенье», на разные языки мира. Для этого он обратился в Министерство иностранных дел РФ, через посольства разных стран вступил в переписку с переводчиками. В результате издана книга переводов одного стихотворения на 210 языков мира. Но для чтобы увидеть результат своих трудов инициатору пришлось продать квартиру...

Хорошо это или плохо? Риторический вопрос: наш современник совершил гражданский, творческий подвиг. Благодаря ему многие страны мира расширили свои представления о России. Человек реально обогатил культуру. А в истории остаётся своего рода шедевр, созданный действительно в соавторстве с автором. «Горд за мой родной Русский язык, объединивший разноязычные переводы в дивный венок поэтического вдохновения», - пишет составитель во вступлении. Но не Борис Егоров приглашён в Михайловское на праздник поэзии, где ему вся стать быть почётным гостем, уже потому, что отсюда начали свой путь в мир упоминавшиеся стихи. Не Борис Егоров объявлен «человеком года». Не Борису Егорову вручена в Пушкинском Лицее ежегодная Царскосельском премия. Она вручена… директору частного т.н. «музея С. Довлатова» вблизи Михайловского...(!). Но почему же подвиг замечательного современника, подлинного деятеля культуры почти не известен? И такое яркое событие культуры страны так и осталось где-то на периферии внимания?

Частный музей эпатажного «Заповедника», оказавшийся при реальном заповеднике - не частная сапожная мастерская. Частным не может быть противоположный по смыслу музей в заповедном пространстве. Такой музей может быть в собственной квартире - как у одного из поклонников Сергея Есенина, - Павла Пропалова, в Вязьме. Музей – труд жизни его собирателя. Здесь хранятся раритеты. Но за вход и экскурсию можно оставить только благодарственный отзыв.

Вход в «музей Довлатова» платный. Снаружи и внутри «музей» «вылеплен» по довлатовскому тексту и является своего рода «цитатником» произведения, главный экспонат - кровать, на которой спал писатель. Официально это частное учреждение позиционирует себя как «музей С. Довлатова в заповеднике», заявляет о себе в рекламе, указателях, имеет свой сайт и т.п. Издаёт журнал, проводит свои фестивали. Ясно, что подобный музей не мог возникнуть в зоне Республики Коми, которую в другом произведении - «Зона» - также описывает Довлатов (автор проходил там службу как конвоир). Фактически государственный заповедник поставляет частному туристов. Но при этом перед посетителем группой поклонников автора, установлено «кривое зеркало» в виде «Заповедника». Поскольку в этом произведении немалое место занимает алкогольная тема – в качестве «интерактива» при музее планируется рюмочная, о чём сообщает сайт этого частного учреждения. Странным образом оба музея тянут посетителя в разные стороны, словно классические «лебедь, рак и щука». Но мы по традиции награждаем не людей, а их чины.

Знаменитая когда-то книга «У Лукоморья» С.С. Гейченко издавалась пять раз по 100 000 экземпляров каждый тираж. Книги «разлетались» мгновенно. Но шестое, востребованное и сегодня издание, в наши дни дочери легендарного директора пришлось издавать самостоятельно. В историю заповедника вплетены людские трагедии, творческие искания. Вокруг его реальной жизни не случайно возникла немалая литература. Почему бы театру не заинтересоваться ею? Как и в десятках подобных случаев вам ответят: не тот «тренд», «неформат».

«Тренд» и «формат» предполагает скандалы, разоблачения, конфликты. Если их нет, то надо придумать, создать скандальный миф… У нас сформировалась литература рекламного эпатажа. Но на эпатаже строил своё писательство и журнальную политику антипод Пушкина, а посему отнюдь не бедствовавший Фаддей Булгарин (по Пушкину Фиглярин, Флюгарин). Пушкин называл этот род литературы «цигарочным» и замечал, что интерес нему быстро «упадает» (если внимание к нему не «раскручивает» такая же, весьма среднего уровня пресса).

«Пушкинские места – это чудо. Здесь Пушкин воскресает, окружает нас, будит в нас самое доброе, учит жить. Но с ним вместе оживает и старая, великая, многовековая культура, культура открытая, гостеприимная, дружественная ко всем народам, ко всем другим культурам мира. Когда-нибудь день рождения Пушкина будет днём русской культуры. Я в этом уверен. И когда-нибудь здесь будет воздвигнут памятник нашим подлинным героям – создателям и хранителям наших музеев. Они – герои, ибо работа их – героическая борьба за русское культурное наследие, борьба со временем, со старением, которое несёт время. Но и борьба с невежеством, косностью, непониманием, скрытым и явным сопротивлением…» - записывал академик Д.С. Лихачёв в книге почётных посетителей заповедника ещё в 1978 году. Но и сегодня музея общепризнанного создателя послевоенного заповедника и сложившейся вокруг него культуры не существует – хотя организация такого музея была бы одним из актов изучения опыта его создателей, развития заповедника и сохранения его творческих традиций.

Каждая эпоха жизни страны оставила в судьбе заповедника свой след. Нет смысла сейчас перечислять множество литературных произведений, к нему обращённых. Велика изобразительная пушкиниана Михайловского, о нём созданы повести и романы, сняты фильмы, созданы стихи. Полотна, тематически связанные с подлинным заповедником, хранятся в Третьяковской галерее. Т.е. существует огромный, фактически невостребованный «культурный слой», необходимый новым поколениям.

В советский период преодолевать идеологические преграды можно было по-разному. В условиях жесточайшей идеологической цензуры выдающийся писатель Константин Паустовский создал не одно произведение о смысле существования Михайловского. Известен случай, когда перед писателем публично опустилась на колени зарубежная кинодива Марлен Дитрих. О его произведениях она узнала из рекомендательного списка литературы для немецкого юношества. Писатель, в творчестве которого очень значительна пушкинская тема, оставил классический литературный образ заповедника, который пробуждает стремление вникнуть в смысл творчества поэта. Образ, созданный писателем, помог возрождению памятника после войны. Но эта литература не переиздаётся и практически неизвестна современному посетителю заповедника. Константин Георгиевич открыл путь в литературу другому писателю – Юрию Николаевичу Куранову, переведённому впоследствии на 19 языков мира.



В тех условиях он по-своему отстаивал право писателя на своё видение заповедника: «Ключи нашего сердца лежат не там где нам на них укажут, а там, где сами найдём их...», - писал он 1960-е годы. Своё убеждение автор вынес в эпиграф книги «Сердце ключей» о создателях заповедника и о том, что такое вообще музейная жизнь. Достаточно вспомнить, что почти пятьдесят лет заповедник поднимали из руин ветераны войны, местные жители. И дело не в «обиде» или «не в обиде», как полагают восторженные публикаторы, поклонники «Заповедника». Вопрос гораздо важнее.

Неизбежно уходят созидатели, хранители, собиратели, выдающихся учёные, авторы книг, знаменитые экскурсоводы Пушкинского заповедника. Очевидно, что у сотрудника нового поколения и гостя должно быть место, где он может узнать не заповедник анекдотического мифа, но увидеть целостную картину жизни этого священного места. Именно потому, что культура у нас по Конституции Свободна, своё место в Литературном музее, в рамках деятельности государственного заповедника, наряду с К.Паустовским, С.Гейченко, Ю.Курановым, другими писателями и поэтами может занять и С.Довлатов, по-своему отразивший кризис общественного сознания почти полувековой давности. Создание такого музея упрощается тем, что общественный музей «Писатели России в Пушкинском заповеднике» уже существует с 2009 года и на благотворительной основе успешно действует в Пушкинских Горах.

В течение более, чем ста лет заповедник создавался, погибал и вновь воссоздавался нашими выдающимися предшественниками, прежде всего Академией наук тогдашнего государства. В 1995 году на основе прежних разработок сотрудников почти до 10000 гектаров расширены границы заповедника. Появились новые возможности приёма гостей, ожидалось строительство новых музеев, вместе новыми территориями заповедник введён в число Особо ценных объектов культуры народов России. Но в то же время абсолютизировалась роль рынка.

Под развитием музея стало подразумеваться развитие инфраструктуры обслуживания. На заповедную территорию началось агрессивное наступление гостиниц, кафе, ресторанов, туристских лагерей и коттеджей… Парадокс: при значительной заповедной площади фактически усадебный мир Пушкина съеживается до локальных островков Михайловского, Тригорского, Петровского, Святогорского монастыря, в то время как чисто номинально заповедными считаются пустынные сегодня новообретённые в 1995 году ближние Голубово, Воскресенское, Велье... Дело не только в средствах: с 1936 по 1954 год заповедник входил в состав Академии наук, что обеспечивало его послевоенное восстановление и развитие на строгой научной основе в русле деятельности Пушкинского Дома. И это понятно: на практике театр, школа, пушкинские музеи и заповедники - единая кровеносная система. Её сердце - Пушкинский Дом. Выход в практику обогащал, творческую мысль и самих пушкинистов. Но с начала 1990-х годов единая система разрушена и, как таковая, фактически находится в параличе (если не считать начатых при С.С. Гейченко приездов школьников и студентов для помощи по уборке территорий). И, если театр заботливо ограждает свой спектакль от детей, то учителя-энтузиасты «углублённо изучают» то же произведение на уроке литературы… (см. напр. Г.Доброзракова "Я иду на урок" //ж. Литература, №11, 2006).

В 1980-е годы в ряде вузов после сорокалетнего перерыва была возрождена подготовка музееведов, стал вновь издаваться профильный журнал «Советский музей» (сегодня – «Мир музея»). Государством было осознано, что музей и литература вокруг него не «развлечение», и далеко не «сфера услуг». Полноценная жизнь музея требует профессионального понимания, опоры на филологические, искусствоведческие и социально-психологические знания. Но где же эти специалисты? Кто будет в дальнейшем выстраивать музей как инструмент культурной политики, развивать его важнейший гуманитарный смысл? Сегодня, в период подготовки к столетию заповедника менее всего нужны победные реляции о посещаемости, выставках и т.п. Нельзя далее уходить от тревожных вопросов самого существования пушкинского «рабочего кабинета».

На судьбе Пушкинского заповедника всегда отражалось отношение власти к самому поэту. При всём сложном отношении к А.С. Пушкину, царь Николай I поддержал предложение В.А. Жуковского вскоре после гибели поэта создать «трогательный памятник» на поэтической родине Пушкина - в Михайловском. При Николае II усадьба выкуплена у наследника «в общественную пользу».

Советская власть рассмотрела в А.С. Пушкине спутника по пути к коммунизму и учредила заповедник. Наше поколение в начале 1990-х годов пережило новую революцию и вступило в эпоху яростного отрицания всего советского. Возник конфликт ценностей и «ценностей». При этом общечеловеческие нравственные понятия и представления стали трактоваться как советские, а значит «устаревшие» и «ханжеские». Мы не сразу заметили, например, как в городской среде Петербурга на равных правах со школами оказались кафе «Гадкий койот», «Мама, я не пил!», «Проходимец». Рядом с ними нашлось место и «ресто-бару» «Синий Пушкин» - на равных правах с Всероссийским музеем А.С. Пушкина; в Пскове ресторан "Александр Невский" соседствует с храмом Александра Невского… Примеров, увы, немало. «На брегах Невы» у открытого недавно памятника Довлатову, обосновались не библиотеки и книжные магазины, но опять же разных форматов рюмочные. Та же участь ждёт пространство у «музея Довлатова» на пороге Михайловских рощ. Но причём же здесь заповедник и его праздники пушкинской поэзии? И почему сегодня мы удивляемся их упадку?

Сегодня ясно, что жить бесконечным отрицанием прошлого, а тем более искажать его, невозможно: когда-то нужно переходить и к созиданию. Необычайно проникновенно напоминала об этом первая хранительница Михайловского писательница Варвара Васильевна Тимофеева (Починковская):



«Революция перевернула жизнь, упразднила царский трон, но пагубная косность – обычное наследие застарелых устоев рабского прошлого притупила в нас благородную способность истинно культурных людей – помышлять не только о своих утробных делах и делишках, но о судьбах всего Отечества. Беда стране, где забывают об этом! Её сметут со сцены другие народы, и она утратит связь с тысячелетней историей». «Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений», - полагал А.С. Пушкин. Можно считать эту позицию идеалистической. Но отрицать наработанное в недавнем прошлом – значит «рубить сук, на котором сидим».

На Совете по культуре в декабре минувшего года от одного из выступавших (писателя В.Я. Курбатова) прозвучал законный вопрос: почему из сегодняшней практики мы «с мясом» выдрали всё советское? Добавим: не ценим наработанный опыт, не изучаем ошибки прошлого и недавних лет? И как без этого можно строить будущее?

Мы входим в период подготовки одного из самых значительных наших музеев-заповедников к его столетию в 2022 году и есть надежда на лучшее в его судьбе. Ведь сказал же глава государства на исходе минувшего года: «Необходимо в целом самым серьезным образом обновить государственную гуманитарную политику, в которой культуре отведена, безусловно, ключевая роль».

Иосиф Будылин

*Чехонин Л. Письмо в редакцию //ж.Москва, 1999. №2
**См. об этом подробно Будылин И.Т. «Мы очень благодарны вам…» Интернет-ресурс Проза.ру
***Довлатов С.Д. Эпистолярный роман с Игорем Ефимовым М., 2001 С. 417, 434



Иосиф Теодорович Будылин: культуролог, кандидат педагогических наук (по музееведению). Зав. музеем-усадьбой Тригорское в 1995-2000 гг. (период реконструкции) Автор книг «Золотая точка России» (три издания), «Деревенский Пушкин» (пять изданий), «Пушкинский заповедник: музей и жизнь», «Святые Горы» (автор-составитель), «Лето в Михайловском», «Пушкинская энциклопедия «Михайловское» (науч. рук.). Публикации в отечественной и зарубежной печати.

16.03. 2018. ПЛН (Псковская лента новостей)

http://pln-pskov.ru/news/306146.html
Прикрепления: 8615577.jpg(48.6 Kb) · 0374314.jpg(51.5 Kb) · 9550983.jpg(10.1 Kb) · 7370991.jpg(21.0 Kb) · 7558240.jpg(10.9 Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Среда, 30 Май 2018, 23:12 | Сообщение # 6
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6142
Статус: Offline
МЕЖДУНАРОДНЫЙ ФЕСТИВАЛЬ «ИНТЕРМУЗЕЙ-2018»

31 мая - 3 июня 2018 года

Международный фестиваль «Интермузей» - главное музейное событие года. Юбилейный XX фестиваль в Москве на ВДНХ в павильоне № 75. Фестиваль объединит около 400 музеев из России, стран ближнего и дальнего зарубежья.

Пушкинский Заповедник является постоянным участником этого большого музейного события. Каждое участие дает возможность показать новые явления и события, появившиеся в жизни музея, поделиться этим с коллегами. Так, в свое время на Интермузее были представлены уроки письма, проект «Музейная почта», занятия по офорту и лубку.

В этом году Пушкинский Заповедник во время фестиваля работает на детской площадке с музейным проектом «Кукольный театр «Петрушкина баловня». Зрителям будет предложено интерактивное кукольное представление «Колобок» по мотивам одноименной русской народной сказки. Хорошо известная всем с раннего детства сказка предстанет в новом формате – это будут деревенские посиделки.



Зрители увидят, как простые предметы домашней утвари превратятся в сказочных персонажей, услышат старинные псковские песни и говор, поиграют в народные традиционные игры из Сундучка игротеки.

http://pushkin.ellink.ru/2018/news/news6.asp
Прикрепления: 9681663.jpg(40.1 Kb)
 
Форум » Размышления » О других интересных событиях » ИЗ ЖИЗНИ ПУШКИНСКОГО ЗАПОВЕДНИКА... (к 95-летнему юбилею...)
  • Страница 1 из 1
  • 1
Поиск:

Савченкова Анастасия © 2018
Сайт управляется системой uCoz