Вы вошли как Гость |
Группа "Гости"
Главная | Мой профиль | Выход

[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 4 из 4«1234
Форум » Размышления » Поэтические строки » ПАМЯТИ РУССКИХ ПОЭТОВ...
ПАМЯТИ РУССКИХ ПОЭТОВ...
Валентина_КочероваДата: Среда, 04 Окт 2017, 20:46 | Сообщение # 46
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5556
Статус: Offline

худ. Марк Порунин

Здравствуй, дорогой Сергей Есенин!
Мы пришли, стихи твои любя,
Здесь поэты разных поколений -
Все, кто шёл приветствовать тебя!
...
Не уйти тебе в закат янтарный,
И твоим напевам не стихать;
Ты живёшь - и люди благодарны
Правде сердца твоего стиха!
Н.Тихонов



Да, это чудо из чудес-
Рязанское раздолье.
Кругом, куда не глянешь - лес,
Куда не глянешь - поле.

Не зря, наверное, не зря
Однажды в день осенний
Дала поэта здесь земля
С красивым именем: Есенин.
Р.Ковалев



Растеклась пелена осенняя,
распогодилась при луне.
Я возьму, перечту Есенина:
"Шаганэ моя... Шаганэ..."

Потеряются между строчками
и хандра моя и печаль.
Листья падают многоточием..
То ли жаль мне их...То ль не жаль...

Растворяется мгла осенняя,
новым чувством волнуя кровь.
Осень - это душа Есенина
и, конечно, его любовь.
С.Семенов



Не надо в осень пожитей весенних,
Без чуда так легко понять сейчас,
Что жив певец земли - Сергей Есенин,
Доступный сердцу каждого из нас.

Советуют равнины и нагорья
Любить, как он, и у судьбы просить
Не глубину есенинского горя,
А широту есенинской Руси.

Мы, как и он - Земли своей растенья
Её, родимой, впитывая кровь.
Россию любим, как любил Есенин
И это - неподдельная любовь.
В.Симонов



Скорей бы, скорей осенний
Уже начался листопад,
Великий Сергей Есенин,
Вернуть бы тебя назад...

Ты смог бы ещё поведать
Нам тайны сего бытия,
Раскрыть бы души секреты,
Тревожась, скорбя и любя...

Писал бы ты вновь о мире,
И Родину бы любил.
Стихи свои золотые
Ты снова бы нам дарил.

Ты был бы таким же грустным,
Но очень понятным нам.
Когда на душе мне пусто,
К твоим прибегаю стихам...

Спасибо, Поэт от Бога!
Нежный, грустный, осенний.
Ты очень открыл нам много,
Великий Сергей Есенин...
Н.Кравченко


худ. М.Лянглебен

Маленькие, бедные домишки...
Снегом белым белым все поля одеты...
Здесь когда-то жил парнишка,
Ставший лучшим на земле поэтом.

Здесь стихи он первые писал,
Здесь когда-то в первый раз влюбился,
И сюда вернуться он мечтал
В год, когда в Европе очутился.

Здесь, в сожженной ханами Рязани,
И пошла дорога под откос.
Этот мальчик с синими глазами
Себя в жертву Родине принес.

Здесь по тихим улочкам ходил
Медленной, нетвердою походкой...
Да, свою он молодость пропил,
Заливая грусть и горе водкой...

Но навеки улицы Рязани
Сохранили образ золотой
Хулигана с синими глазами
И с больной, израненной судьбой...
С.Пересветова



Люблю его особенной любовью,
Проникшись всеми силами души
В его стихи, пропитанные болью,
Рожденные раздумьями в тиши.

Он лишь ему присущим нежным слогом
Делился всеми чувствами, как мог,
Но не успел нам рассказать о многом,
Не дописал простых, красивых строк.

В родной "стране березового ситца"
С растерзанной, измученной душой,
Он, раненая коршунами птица,
Обласкан был природою одной.

И как береза в хмурый день осенний,
Склонил вдруг ветви до самой земли,
Ты не один грустишь, Сергей Есенин,
Позволь с тобою погрустим и мы.
С.Майская



Любой березняк –
По Есенину звонница!
Никто уже так
Перед ней не помолится.

У нас деревень
Нынче тыщи разрушено.
И злато полей
По ветрам буйным пущено.

Увечье земли
Как от гнёта тиранского.
К чему мы пришли
Без уклона крестьянского?

Как храм, березняк
В честь Поэта возносится.
Никто уже так
На нож правды не бросится.
Т.Смертина



Полыхает зарницею запад
Горизонт весь багрянцем горит,
И душистой черемухи запах
Про Есенина мне говорит.

Про его бесшабашную юность,
Пылкость страсти и нежность души,
Про печаль, про любовь, и угрюмость
Под Рязанью. В деревне, в тиши.

Был поэт чисто-русской закваски,
Он, любил беззаветно свой край.
Его песни про Русь, – словно сказки
Про березовый, ситцевый рай…..

Не лукавил душой. Не чурался
С мужиками сидеть в кабаках.
Напивался частенько, ругался.
И мечтами парил в облаках.

Для него, как лекарство от стресса;
Верный друг Айседора Дункан,
Словно фея из венского леса
Танцевала французский канкан.

«Шаганэ» ему нежно и мило
Напевала восточный мотив,
А луна серебрилась уныло,
Осветив весь персидский залив.

Рок зловещий, в рулетку играя,
Смысл жизни, как ластиком стёр.
Довела черствость быта, до края.
Жизнь прожглась, как рябины костер.

Небо в звездах. С востока на запад,
Ночь, всю землю одела в вуаль.
И душистой черемухи запах,
Уплывает в безмолвную даль.

Спи поэт. Да, земля тебе пухом.
Время лечит унынье и грусть.
О тебе, возрожденная духом.
Будет помнить, Великая Русь!
дачник



Догорает костер рябиновый.
Снова осень. Плачут дожди.
Я вернусь к тебе, Константиново!
Ты чуть-чуть меня подожди.

Я вернусь к тебе обязательно,
Мне теперь без тебя не жить.
Поняла теперь окончательно,
Что нельзя тебя не любить.

Под курлыканье журавлиное
Я зайду в тот знакомый сад.
Полыхает костер рябиновый
И горит над рекой закат.

Обниму я знакомый тополь,
По тропинке к реке пройдусь.
Ни Босфор, ни Константинополь
Не заменят матушку-Русь.

Догорает костер рябиновый.
Скоро, скоро туда вернусь!
Я люблю тебя, Константиново!
Я люблю тебя, моя Русь!
С.Пересветова
Прикрепления: 8901214.jpg(23Kb) · 8046988.jpg(19Kb) · 2536333.jpg(26Kb) · 5279080.jpg(30Kb) · 0319291.jpg(32Kb) · 6688779.jpg(18Kb) · 4999936.jpg(21Kb) · 2763283.jpg(28Kb) · 3065196.jpg(29Kb) · 4405796.jpg(15Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Пятница, 10 Ноя 2017, 15:26 | Сообщение # 47
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5556
Статус: Offline
ВЕЛИМИР ХЛЕБНИКОВ. Растворяясь во времени

9 ноября 1885 года родился Велимир Хлебников


1913г.

Велимир Хлебников — это культ, и не поп-культ, как может показаться на первый взгляд, а культ узкоконфессиональный. Но благодаря этому сейчас, больше века спустя, ясно: он оказался самым долгоиграющим поэтом из плеяды российских гениев, заявивших о себе в начале двадцатого века. Великих имён та эпоха оставила множество. Но с Хлебниковым случилась особая история.

У Хлебникова тьма фанатов. Ни один из поэтов Серебряного века не получил такого числа исследователей и внимательных почитателей, как он. Секрет здесь вот в чём: наследие Хлебникова представляется столь сложным и многогранным, что для его постижения требуется гораздо больше интеллектуальных ресурсов, чем для изучения творений Маяковского или какого-либо другого поэта. Велимир в своих безумных дерзаниях вылетал далеко за рамки литературы (некоторые поэты — например, Георгий Иванов, — вообще не считали его достойным внимания поэтом). Он был больше, чем поэт, больше, чем литератор. Поэтому литературоведы и искусствоведы просто не обладают достаточным инструментарием для полного анализа его трудов, и к делу подключаются математики, физики, историки, лингвисты, психологи, философы… Часто — самые неортодоксальные из них, работающие на грани фола (а то и за гранью).

Часто исследования творчества Хлебникова принимают сугубо специальные, узкопрофессиональные формы, а рядовой массовый читатель как не читал Хлебникова (в отличие от того же Маяковского), так и не читает. Потому что для массового читателя тексты Хлебникова сложны, не всегда понятны и вообще — слишком уж нетрадиционны.

Большинству образованных людей известны ставшие хрестоматийными «Кузнечик», «Бобэоби», «Смехачи» и, может быть, сверхповесть «Зангези». Плюс-минус пара стихотворений. Ну и два-три термина, которые обычно используют для разговора о поэзии Хлебникова: «словотворчество», «заумь», «мифотворчество», «будетлянин». Остальное – удел специалистов и поклонников.


Велимир в мордовской шапке. Рис. Веры Хлебниковой, 1910-12гг.

Сначала Хлебников был близок к символистам – посещал «башню» Вячеслава Иванова и «Академию стиха» при журнале «Аполлон». С символистами его роднило увлечение славянской мифологией, историей, эксперименты в области формотворчества (свободный стих, ритмизованная проза). Но вскоре становится ясно, что он вовсе не символист. При всем внимании к прошлому, он слишком ориентирован на будущее… Впрочем, футуристом его тоже до конца назвать нельзя. Во-первых, он не пользовался этим термином, предпочитая собственный неологизм «будетляне», а, во-вторых, его идеи сильно выходили за рамки каких бы то ни было условностей (к числу которых, несомненно, принадлежит деление поэзии на группы и движения).

Теснее всего он общался с Вячеславом Ивановым, Давидом Бурлюком и с Маяковским. Все трое не сомневались в гениальности Хлебникова. Вспоминает Николай Асеев: «Вяч. Иванов признавал, что творчество Виктора Хлебникова – творчество гения, но что пройдет не менее ста лет, пока человечество обратит на него внимание… Когда я спросил его, почему он, зная, что уже есть гениальный поэт, не содействует его популярности (в это время отзыв В. Иванова был обеспечением книги на рынке) и не напишет, что творчество Хлебникова — исключительно, В.Иванов с загадочной улыбкой ответил: “Я не могу и не хочу нарушать законов судьбы. Судьба же всех избранников — быть осмеянными толпой ”».


Хлебников с подругой. Херсон, 1912.

Всех, кто с ним сталкивался, он поражал. Одних – своей рассеянностью, других – своим талантом. Замечательно впечатление Бенедикта Лифшица от одного только вида хлебниковских рукописей. Он рассказывает о них как о беспорядочном ворохе разноформатных бумаг, бумажек и обрывков самого неожиданного происхождения (вплоть до вырванных из бухгалтерской книги). На них мельчайшим бисерным почерком в разных направлениях разлетались, перекрывая одна другую, записи самого разнообразного содержания. Столбцы слов, даты исторических событий, математические формулы, черновики писем, собственные имена, колонны цифр. Во всем этом с большим трудом можно было угадать элементы организованной речи.

«То, что нам удалось извлечь из хлебниковского половодья, - пишет Лифшиц, - кружило голову, опрокидывало все обычные представления о природе слова. <…> Все мое существо было сковано апокалиптическим ужасом. <…>, ибо я увидел воочию оживший язык. Дыхание довременного слова пахнуло мне в лицо. И я понял, что от рождения нем.

Весь Даль с его бесчисленными речениями крошечным островком всплыл среди бушующей стихии. Она захлестывала его, переворачивала корнями вверх застывшие языковые слои, на которые мы привыкли ступать как на твердую почву. Необъятный, дремучий Даль сразу стал уютным, родным, с ним можно было сговориться: ведь он лежал в одном со мною историческом пласте и был вполне соизмерим с моим языковым сознанием. А эта бисерная вязь на контокоррентной бумаге обращала в ничто все мои речевые навыки, отбрасывала меня в безглагольное пространство, обрекала на немоту. Я испытал ярость изгоя и из чувства самосохранения был готов отвергнуть Хлебникова.

Конечно, это был только первый импульс. Я стоял лицом к лицу с невероятным явлением. <…> Процесс, мыслившийся до сих пор как функция коллективного сознания целого народа, был воплощен в творчестве одного человека. <…> Обнажение корней, по отношению к которому поражавшие нас словоновшества играли лишь служебную роль, было и не могло быть ничем иным, как пробуждением уснувших в слове смыслов и рождением новых. Именно поэтому обречены на неудачу всякие попытки провести грань между поэтическими творениями Хлебникова и его филологическими изысканиями.

<…> Во что превратилась бы вся наша живопись, если бы в один прекрасный день мы вдруг проснулись со способностью различать сверх семи основных цветов солнечного спектра еще столько же? Самые совершенные холсты утратили бы свою глубину и предстали бы нам графикой. Все живописные каноны пришлось бы создавать заново. Слово, каким его впервые показал Хлебников, не желало подчиняться законам статики и элементарной динамики, не укладывалось в существующие архитектонические схемы и требовало для себя формул высшего порядка. Механика усложнялась биологией. Опыт Запада умножался на мудрость Востока. И ключ к этому лежал у меня в ящике письменного стола, в папке хлебниковских черновиков.

Путь Хлебникова был для меня запретен. Да и кому, кроме него, оказался бы он под силу?»



Автопортрет

в декабре 1912 года появился программный сборник футуристов «Пощечина общественному вкусу». Тот самый, в котором впервые раздались призывы сбросить Пушкина и Лермонтова с парохода современности, и где были декларированы главные принципы нового искусства. Хлебников, разумеется, в этом поучаствовал. Но в 1915 году сказал: «Будетлянин – это Пушкин в освещении мировой войны, в плаще нового столетия, учащий праву столетия смеяться над Пушкиным 19 века. Бросал Пушкина «с парохода современности» Пушкин же, но за маской нового столетия».

Для самого Хлебникова программной была, скорее, изданная им в том же 1912 году книжица «Учитель и ученик». Там в форме диалога между учителем и учеником дан своего рода свод задач, которые поэт ставит перед собой и своим творчеством. Рассуждения о «внутреннем склонении слов» и кое-что о математическом исчислении законов, управляющих историческими событиями. В этом тексте Хлебников, опираясь на разработанный им метод прогнозирования, предсказывает, что в 1917 году произойдет очередное падение великого государства.

Более подробный свод своих вычислений Хлебников даёт в трактате «Доски судьбы» (который выглядел настолько дико, что его никто не хотел публиковать). Великая поэзия перемежается в этой книжке с дикой визионерской прозой и взрывается вихрем математических вычислений и невероятных таблиц, посредством которых Хлебников пытается преподнести человечеству открытые им законы времени.(«Таким я уйду в века — открывшим законы времени», — писал он в одном из писем.)

По мнению Хлебникова, исторические события повторяются, как волны. Время циклично. Каждое определенное количество лет появляются в новых телах и культурах все те же личности, которые творят на новом витке истории все те же (но в новых формах) свершения. Например, себя он считал фараоном Эхнатоном, затем – Омаром Хайямом, а в предыдущем перерождении – Лобачевским.

«Законодательная деятельность» Хлебникова (он объявил себя «Королем Времени» и «Председателем Земного Шара», и писал «законы времени») была во многом, конечно же, литературной игрой. Но было в ней и много научного. Хлебников был прекрасно знаком с теорией относительности, а в университете учился на математика. В своих вычислениях – опирался на то, что пространство и время это не отдельные категории, а одна, цельная – «пространство-время». «Человек есть местовременная точка», – говорил он. И уточнял: «Жизнь есть частное числа дел и количества времени».


В.ХлеБников, 1913.

Основной тезис Хлебникова сформулирован в «Досках судьбы» так: «Я понял, что время построено на степенях двух и трёх, наименьших чётных и нечётных чисел. Я понял, что повторное умножение само на себя двоек и троек есть истинная природа времени... Там, где раньше были глухие степи времени, вдруг выросли стройные многочлены, построенные на тройке и двойке, и моё сознание походило на сознание путника, перед которым вдруг выступили зубчатые башни и стены никому неизвестного города... Я не выдумывал эти законы: я просто брал живые величины времени, стараясь раздеться донага от существующих учений, и смотрел, по какому закону эти величины переходят одна в другую, и строил уравнения, опираясь на опыт».

Там же Хлебников приводит огромное количество исторических примеров, призванных подтвердить правомерность этого "опытного закона степеней двоек и троек". К сожалению, во многих вычислениях при внимательном рассмотрении обнаруживаются ошибки. Но это ничуть не умаляет величину поэтической интуиции Хлебникова. Ведь то, о чем он говорил (концепция «пространство-времени», волновая природа времени и тому подобные вещи) сейчас стало вполне общепризнанной частью физической науки (например, работы Кондратьева и Чижевского по волнообразным колебаниям социальных сред и другие родственные теории).

На языке науки то, чем пытался заниматься поэт Хлебников, называется спектральным анализом, то есть – выявлением подобий (в данном случае – в истории). Основанное на этом методе прогнозирование сейчас активно практикуется физиками. Ученые обнаруживают циклические закономерности, проявляющиеся в самых разных средах, и, анализируя эти закономерности, выводят прогнозы, которые часто поражают своей точностью. Просто Хлебников пытался выразить все это слишком поэтически: «Язык человека, строение мяса его тела, очередь поколений, стихии войн, строение толп, решетка множества его дел, самое пространство, где он живет, чередование суши и морей – все подчиняется одному и тому же колебательному закону».

Велимир Хлебников — это культ, и не поп-культ, как может показаться на первый взгляд, а культ узкоконфессиональный. Но благодаря этому сейчас, больше века спустя, ясно: он оказался самым долгоиграющим поэтом из плеяды российских гениев, заявивших о себе в начале двадцатого века. Великих имён та эпоха оставила множество. Но с Хлебниковым случилась особая история.

У Хлебникова тьма фанатов. Ни один из поэтов Серебряного века не получил такого числа исследователей и внимательных почитателей, как он. Секрет здесь вот в чём: наследие Хлебникова представляется столь сложным и многогранным, что для его постижения требуется гораздо больше интеллектуальных ресурсов, чем для изучения творений Маяковского или какого-либо другого поэта. Велимир в своих безумных дерзаниях вылетал далеко за рамки литературы (некоторые поэты — например, Георгий Иванов, — вообще не считали его достойным внимания поэтом). Он был больше, чем поэт, больше, чем литератор. Поэтому литературоведы и искусствоведы просто не обладают достаточным инструментарием для полного анализа его трудов, и к делу подключаются математики, физики, историки, лингвисты, психологи, философы… Часто — самые неортодоксальные из них, работающие на грани фола (а то и за гранью).

Часто исследования творчества Хлебникова принимают сугубо специальные, узкопрофессиональные (и даже порой «конфессиональные») формы, а рядовой массовый читатель как не читал Хлебникова (в отличие от того же Маяковского), так и не читает. Потому что для массового читателя тексты Хлебникова сложны, не всегда понятны и вообще — слишком уж нетрадиционны.

Большинству образованных людей известны ставшие хрестоматийными «Кузнечик», «Бобэоби», «Смехачи» и, может быть, сверхповесть «Зангези». Плюс-минус пара стихотворений. Ну и два-три термина, которые обычно используют для разговора о поэзии Хлебникова: «словотворчество», «заумь», «мифотворчество», «будетлянин». Остальное – удел специалистов и поклонников. Которых немало, и которые, как уже было сказано, гиперактивны (вот, например, несколько ссылок на собрания трудов разной степени продвинутости, посвященных Хлебникову: раз, два, три, четыре).

Сначала Хлебников был близок к символистам – посещал «башню» Вячеслава Иванова и «Академию стиха» при журнале «Аполлон». С символистами его роднило увлечение славянской мифологией, историей, эксперименты в области формотворчества (свободный стих, ритмизованная проза). Но вскоре становится ясно, что он вовсе не символист. При всем внимании к прошлому, он слишком ориентирован на будущее… Впрочем, футуристом его тоже до конца назвать нельзя. Во-первых, он не пользовался этим термином, предпочитая собственный неологизм «будетляне», а, во-вторых, его идеи сильно выходили за рамки каких бы то ни было условностей (к числу которых, несомненно, принадлежит деление поэзии на группы и движения).

Теснее всего он общался с Вячеславом Ивановым, Давидом Бурлюком и с Маяковским. Все трое не сомневались в гениальности Хлебникова. Вспоминает Николай Асеев: «Вяч. Иванов признавал, что творчество Виктора Хлебникова – творчество гения, но что пройдет не менее ста лет, пока человечество обратит на него внимание… Когда я спросил его, почему он, зная, что уже есть гениальный поэт, не содействует его популярности (в это время отзыв В. Иванова был обеспечением книги на рынке) и не напишет, что творчество Хлебникова — исключительно, В. Иванов с загадочной улыбкой ответил: “Я не могу и не хочу нарушать законов судьбы. Судьба же всех избранников — быть осмеянными толпой ”».

Всех, кто с ним сталкивался, он поражал. Одних – своей рассеянностью, других – своим талантом. Замечательно впечатление Бенедикта Лифшица от одного только вида хлебниковских рукописей. Он рассказывает о них как о беспорядочном ворохе разноформатных бумаг, бумажек и обрывков самого неожиданного происхождения (вплоть до вырванных из бухгалтерской книги). На них мельчайшим бисерным почерком в разных направлениях разлетались, перекрывая одна другую, записи самого разнообразного содержания. Столбцы слов, даты исторических событий, математические формулы, черновики писем, собственные имена, колонны цифр. Во всем этом с большим трудом можно было угадать элементы организованной речи.

«То, что нам удалось извлечь из хлебниковского половодья, - пишет Лифшиц, - кружило голову, опрокидывало все обычные представления о природе слова. <…> Все мое существо было сковано апокалиптическим ужасом. <…>, ибо я увидел воочию оживший язык.

Дыхание довременного слова пахнуло мне в лицо.

И я понял, что от рождения нем.

Весь Даль с его бесчисленными речениями крошечным островком всплыл среди бушующей стихии.

Она захлестывала его, переворачивала корнями вверх застывшие языковые слои, на которые мы привыкли ступать как на твердую почву.

Необъятный, дремучий Даль сразу стал уютным, родным, с ним можно было сговориться: ведь он лежал в одном со мною историческом пласте и был вполне соизмерим с моим языковым сознанием.

А эта бисерная вязь на контокоррентной бумаге обращала в ничто все мои речевые навыки, отбрасывала меня в безглагольное пространство, обрекала на немоту. Я испытал ярость изгоя и из чувства самосохранения был готов отвергнуть Хлебникова.
Конечно, это был только первый импульс.

Я стоял лицом к лицу с невероятным явлением.

<…> Процесс, мыслившийся до сих пор как функция коллективного сознания целого народа, был воплощен в творчестве одного человека. <…> Обнажение корней, по отношению к которому поражавшие нас словоновшества играли лишь служебную роль, было и не могло быть ничем иным, как пробуждением уснувших в слове смыслов и рождением новых. Именно поэтому обречены на неудачу всякие попытки провести грань между поэтическими творениями Хлебникова и его филологическими изысканиями.

<…> Во что превратилась бы вся наша живопись, если бы в один прекрасный день мы вдруг проснулись со способностью различать сверх семи основных цветов солнечного спектра еще столько же? Самые совершенные холсты утратили бы свою глубину и предстали бы нам графикой. Все живописные каноны пришлось бы создавать заново.

Слово, каким его впервые показал Хлебников, не желало подчиняться законам статики и элементарной динамики, не укладывалось в существующие архитектонические схемы и требовало для себя формул высшего порядка. Механика усложнялась биологией. Опыт Запада умножался на мудрость Востока. И ключ к этому лежал у меня в ящике письменного стола, в папке хлебниковских черновиков.

Путь Хлебникова был для меня запретен. Да и кому, кроме него, оказался бы он под силу?»

В декабре 1912 года появился программный сборник футуристов «Пощечина общественному вкусу». Тот самый, в котором впервые раздались призывы сбросить Пушкина и Лермонтова с парохода современности, и где были декларированы главные принципы нового искусства. Хлебников, разумеется, в этом поучаствовал. Но в 1915 году сказал: «Будетлянин – это Пушкин в освещении мировой войны, в плаще нового столетия, учащий праву столетия смеяться над Пушкиным 19 века. Бросал Пушкина «с парохода современности» Пушкин же, но за маской нового столетия».

Для самого Хлебникова программной была, скорее, изданная им в том же 1912 году книжица «Учитель и ученик». Там в форме диалога между учителем и учеником дан своего рода свод задач, которые поэт ставит перед собой и своим творчеством. Рассуждения о «внутреннем склонении слов» и кое-что о математическом исчислении законов, управляющих историческими событиями. В этом тексте Хлебников, опираясь на разработанный им метод прогнозирования, предсказывает, что в 1917 году произойдет очередное падение великого государства.

Более подробный свод своих вычислений Хлебников даёт в трактате «Доски судьбы» (который выглядел настолько дико, что его никто не хотел публиковать). Великая поэзия перемежается в этой книжке с дикой визионерской прозой и взрывается вихрем математических вычислений и невероятных таблиц, посредством которых Хлебников пытается преподнести человечеству открытые им законы времени.( «Таким я уйду в века — открывшим законы времени» , — писал он в одном из писем.)

По мнению Хлебникова, исторические события повторяются, как волны. Время циклично. Каждое определенное количество лет появляются в новых телах и культурах все те же личности, которые творят на новом витке истории все те же (но в новых формах) свершения. Например, себя он считал фараоном Эхнатоном, затем – Омаром Хайямом, а в предыдущем перерождении – Лобачевским.

«Законодательная деятельность» Хлебникова (он объявил себя «Королем Времени» и «Председателем Земного Шара», и писал «законы времени») была во многом, конечно же, литературной игрой. Но было в ней и много научного. Хлебников был прекрасно знаком с теорией относительности, а в университете учился на математика. В своих вычислениях – опирался на то, что пространство и время это не отдельные категории, а одна, цельная – «пространство-время». «Человек есть местовременная точка», – говорил он. И уточнял: «Жизнь есть частное числа дел и количества времени».

Основной тезис Хлебникова сформулирован в «Досках судьбы» так: «Я понял, что время построено на степенях двух и трёх, наименьших чётных и нечётных чисел. Я понял, что повторное умножение само на себя двоек и троек есть истинная природа времени... Там, где раньше были глухие степи времени, вдруг выросли стройные многочлены, построенные на тройке и двойке, и моё сознание походило на сознание путника, перед которым вдруг выступили зубчатые башни и стены никому неизвестного города... Я не выдумывал эти законы: я просто брал живые величины времени, стараясь раздеться донага от существующих учений, и смотрел, по какому закону эти величины переходят одна в другую, и строил уравнения, опираясь на опыт».

Там же Хлебников приводит огромное количество исторических примеров, призванных подтвердить правомерность этого "опытного закона степеней двоек и троек". К сожалению, во многих вычислениях при внимательном рассмотрении обнаруживаются ошибки. Но это ничуть не умаляет величину поэтической интуиции Хлебникова. Ведь то, о чем он говорил (концепция «пространство-времени», волновая природа времени и тому подобные вещи) сейчас стало вполне общепризнанной частью физической науки (например, работы Кондратьева и Чижевского по волнообразным колебаниям социальных сред и другие родственные теории, о которых на Переменах подробно рассказывал Олег Доброчеев).

На языке науки то, чем пытался заниматься поэт Хлебников, называется спектральным анализом, то есть – выявлением подобий (в данном случае – в истории). Основанное на этом методе прогнозирование сейчас активно практикуется физиками. Ученые обнаруживают циклические закономерности, проявляющиеся в самых разных средах, и, анализируя эти закономерности, выводят прогнозы, которые часто поражают своей точностью (собственно, еженедельно публикуемый на Переменах Календарь Перемен основан как раз на этом методе). Просто Хлебников пытался выразить все это слишком поэтически: «Язык человека, строение мяса его тела, очередь поколений, стихии войн, строение толп, решетка множества его дел, самое пространство, где он живет, чередование суши и морей – все подчиняется одному и тому же колебательному закону».

При этом филология, история и математика никогда не были для него чем-то отделенным от поэзии. Все это было тесно переплетено в спонтанных озарениях. И именно это ставит на рискованную грань между безумием и дерзостью любую попытку всерьез рассматривать его историософские концепции и «законы времени» с научных позиций. Однако совсем не замечать этой части деятельности Хлебникова и видеть в нем исключительно автора гениальных стихотворений тоже не вполне правильно. Ведь легендарные словотворческие и мифотворческие свершения, на которых держатся почти все его стихи, имеют один общий корень с его математическими построениями.

Этот корень – попытка открыть всеобщий закон мировой жизни, который позволил бы человеку ощутить свою тождественность со вселенной, уничтожить иллюзорную границу между временем и пространством и познать будущее в настоящем. Настоящее при таком подходе одновременно вмещает в себя и прошлое, и будущее. Что и нашло свое отражение в футуристической концепции преодоления времени. Как писал Маяковский, «Слушайте! / Из меня / слепым Вием / время орет: / Подымите / подымите мне / веков веки!»

Отсюда и интерес к прошлому, к архаике, к мифологии и фольклору, к корням слова и живому взаимодействию с ними. Отсюда и штудирование сборника Афанасьева и странные, на первый взгляд хаотичные путешествия Хлебникова по России. «Словотворчество – враг книжного окаменения языка и, опираясь на то, что в деревне около рек и лесов до сих пор язык творится, каждое мгновение создавая слова, которые то умирают, то получают право бессмертия, переносит это право в жизнь писем», - писал Хлебников в еще одном программном своем тексте – «Наша основа» (пожалуй, самом простом и отлично подходящем для начала знакомства с его теориями).

Стоит добавить, что, в конце концов, Хлебников, по-видимому, все-таки открыл для себя этот всеобщий закон мировой жизни и растворился во времени и мифах, которые сам же и оживил. А та постоянная активность, которую проявляют сейчас его внимательные читатели (таких читателей нет больше ни у одного поэта), делает его самым долгоиграющим и культовым поэтом Серебряного века и неизменно укрепляет мифологическое поле вокруг Председателя Земного Шара и Короля Времени.

Глеб Давыдов, веб-журнал "Перемены"

http://www.peremeny.ru/column/view/930
Прикрепления: 3414616.jpg(19Kb) · 1409593.jpg(16Kb) · 5671473.jpg(49Kb) · 4061573.jpg(9Kb) · 6804974.jpg(16Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Пятница, 10 Ноя 2017, 15:52 | Сообщение # 48
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5556
Статус: Offline


Когда над полем зеленеет
Стеклянный вечер, след зари,
И небо, бледное вдали,
Вблизи задумчиво синеет,
Когда широкая зола
Угасшего кострища
Над входом в звездное кладбище
Огня ворота возвела,
Тогда на белую свечу,
Мчась по текучему лучу,
Летит без воли мотылек.
Он грудью пламени коснется,
В волне огнистой окунется,
Гляди, гляди, и мертвый лег.
1912.

***
Когда умирают кони — дышат,
Когда умирают травы — сохнут,
Когда умирают солнца — они гаснут,
Когда умирают люди — поют песни.
1912.

***
Мне мало надо!
Краюшку хлеба
И капля молока.
Да это небо,
Да эти облака!
1912, 1922.

***
И пока над Царским Селом
Лилось пенье и слезы Ахматовой,
Я, моток волшебницы разматывая,
Как сонный труп, влачился по пустыне,
Где умирала невозможность,
Усталый лицедей,
Шагая напролом.

А между тем курчавое чело
Подземного быка в пещерах темных
Кроваво чавкало и кушало людей
В дыму угроз нескромных.
И волей месяца окутан,
Как в сонный плащ, вечерний странник
Во сне над пропастями прыгал
И шел с утеса на утес.

Слепой, я шел, пока
Меня свободы ветер двигал
И бил косым дождем.
И бычью голову я снял с могучих мяс и кости
И у стены поставил.
Как воин истины я ею потрясал над миром:
Смотрите, вот она!

Вот то курчавое чело, которому пылали раньше толпы!
И с ужасом
Я понял, что я никем не видим,
Что нужно сеять очи,
Что должен сеятель очей идти!
Конец 1921 - начало 1922

***
Мне гораздо приятнее
Смотреть на звезды,
Чем подписывать смертный приговор.

Мне гораздо приятнее
Слушать голоса цветов,
Шепчущих «это он!».

Когда я прохожу по саду,
Чем видеть ружья,
Убивающих тех, кто хочет
Меня убить.

Вот почему я никогда,
Никогда
Не буду правителем!

***
Еще раз, еще раз,
Я для вас
Звезда.
Горе моряку, взявшему
Неверный угол своей ладьи
И звезды:
Он разобьется о камни,
О подводные мели.

Горе и вам, взявшим
Неверный угол сердца ко мне:
Вы разобьетесь о камни,
И камни будут надсмехаться
Над вами,
Как вы надсмехались
Надо мной.
Май 1922.

***
Я победил: теперь вести
Народы серые я буду,
В ресницах вера заблести,
Вера, помощница чуду.

Куда? отвечу без торговли:
Из той осоки, чем я выше,
Народ, как дом, лишенный кровли,
Воздвигнет стены в меру крыши.
1912.
Прикрепления: 2803359.jpg(46Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Среда, 13 Дек 2017, 16:45 | Сообщение # 49
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5556
Статус: Offline
ИРИНА КНОРРИНГ
(04.05. 1906 — 23.01. 1943)



Ирина Николаевна Кнорринг - известная русская поэтесса и публицист, яркая представительница русской эмиграции - это имя сегодня вспомнили или узнали немногие. Это - русский поэт, век которого был недолгим и окончился вдали от родины.

Россия! Печальное слово,
Потерянное навсегда
В скитаньях напрасно-суровых,
В пустых и ненужных годах.

Туда никогда не поеду,
А жить без неё не могу.
И снова настойчивым бредом
Сверлит в разъярённом мозгу:

Зачем меня девочкой глупой
От страшной родимой земли,
От голода, тюрем и трупов
В двадцатом году увезли?


Она родилась 21 апреля (4 мая по новому стилю) 1906 г. в селе Елшанка Самарской губернии, в родовом поместье отца - Николая Николаевича Кнорринга, русского историка; мать её - Мария Владимировна (урожденная Щепетильникова) была дочерью статского советника. Первые годы жизни будущий поэт провела в Елшанке; когда отец получил назначение на должность директора гимназии, семья переехала в Харьков.

В четыре года Ирина научилась читать, в восемь появились её первые стихи. Она была ещё гимназисткой, когда её семья вынуждена была поспешно уехать в Ростов-на-Дону. Шёл 1919-й год. Остались позади гимназия, уроки фортепьяно и танцев. Начался период странствий: Туапсе, Севастополь. 13 ноября 1920г. на линкоре «Генерал Алексеев» семья покинула Россию. В Константинополе в числе гражданских лиц семья Кноррингов была переведена на пассажирский пароход «Великий князь Константин», и зимой 1921 г. прибыла в Тунис. Остановились они в Сафьяте - пригороде Бизерты.

Я не умею говорить слова,
Звучащие одними лишь словами.
Я говорю мгновенными стихами,
Когда в огне пылает голова.

Мне слух не ранит острая молва,
Упрек не тронет грязными руками.
А восемнадцать лет — как ураган, как пламя, —
Вступили, наконец, в свои права.

И если кто-нибудь войдет ко мне,
И взглянет мне в глаза улыбкой ясной, —
Он не таким уйдет назад. Напрасно

Он будет думать о своей весне.
Я так беспомощно, так безучастно
Томлюсь в каком-то жутком полусне.

26.05. 1924

Там даль ясна и бесконечна,
Там краски знойны и пестры,
И по долинам в душный вечер
Горят арабские костры.

Там иногда далеко, где-то
Журчит прибой взметенных волн,
Там в синих форменках кадеты
Играли вечером в футбол.

Там счастье было непонятно,
И был такой же серый день,
Как те разбросанные пятна
Арабских бедных деревень.

Там безрассудные порывы
Мешались с медленной тоской,
Оттуда мир, пустой и лживый,
Казался радостной мечтой.

Там сторона моя глухая,
Где горечь дум узнала я,
Пусть ненавистная, пусть злая,
Вторая родина моя.

14.11. 1925

Отец начал преподавать историю культуры в Морском корпусе, Ирина училась в школе, расположенной на броненосце «Георгий Победоносец». Летом 1924 г. она сдала экзамены на аттестат зрелости, а в мае 1925 г. семья переехала во Францию.

Молчу и стыну в тишине пустой.
И сдавлен мозг цепями дум унылых,
Как будто полон дом нечистой силы
И завелся в камине домовой.

Шуршит обоями, стучит по крыше,
Ползет в углу мохнатым пауком…
В осенней мгле шаги, как будто, слышу,
Не где-то бесконечно далеко.

Я подожду, пусть тихий ливень хлынет,
Мне хорошо в осеннем полусне.
Мохнатый домовой сидит в камине
И неутешно плачет обо мне.

09.10. 1925

Воспоминания о растерзанной родине, о родном доме не покидали её. В свои одиннадцать лет Ирина Кнорринг решила вести дневник. Она начала его такими словами: "В эту тетрадь я буду писать все, что только можно выразить чернилами и пером. Из отдельных дней у меня выйдет целая повесть, моя собственная повесть обо мне".

Она писала: «Быстро шли мы, хлюпая по мокрому снегу, и вот уже свернули на Пушкинскую улицу. Тут я в последний раз остановилась и глянула на милую Чайковскую, с которой связано было столько воспоминаний. И так ясно запечатлелась она у меня в памяти: тающий снег, широкая поляна, а вдали, едва окутанный легким туманом, – большой красный дом. Как полюбила я его в этот миг».

Именно в этом «большом красном доме» (ул. Чайковская, д. 16), стоящем на краю улицы, у глубокого оврага, в мае-июне 1919 г. была одна из харьковских «чрезвычаек» – концентрационный лагерь ЧК. Эти воспоминания написаны, когда их автору ещё не исполнилось и 14 лет. «В нашем доме будет карательный отряд. Может быть, в наших комнатах будут пытки! Фу! Саенко (товарищ Кина, комендант города) говорил, что людей расстреливать он не будет: пули нужны на войне, а он просто – ножом» (запись от 29 апреля 1919 г.).

Она пишет стихи, пишет много, её охотно печатают в русскоязычных изданиях.

Вдали канонада. Догонят?.. Да?..
Не надо, не надо.
О, никогда!..
Прощальная ласка
Весёлого детства —
Весь ужас Батайска,
Безумие бегства...


Семья жила бедно. Отец работал в Тургеневской библиотеке, читал лекции в Русском народном университете, публиковал свои статьи в русской газете; но этого было недостаточно, и матери пришлось работать на парфюмерной фабрике и вместе с дочерью вязать и вышивать на продажу.

Стучались волны в корабли глухие,
Впивались в ночь молящие глаза.
Вы помните - шесть лет тому назад
Мы отошли от берегов России.


Ирина продолжала своё образование на курсах французского языка, на лекциях, в Русском народном университете, в Сорбонне на русско-филологическом отделении, ходила на собрания поэтов и писателей, где бывали В.Ходасевич, М.Цветаева, В.Иванов.
Зимой 1928 г. она вышла замуж за Георгия Борисовича Софиева. Венчавший их священник, знавший семью Кноррингов ещё с Бизерты, сказал генералу: «У Ирины... очень поэтическая душа. Но всегда очень грустна её муза. От вас, Юрий Борисович, зависит, чтобы на её лире зазвучали другие ноты».

А её поэзия становилась более грустной от физического недомогания: она не знала, что уже давно страдает от «сахарной болезни (так раньше называли диабет). Через год у четы Софиевых родился сын, и в стихах появились новые ноты.

В 1930-е годы Ирина перестала посещать литературные общества, но стихи продолжала писать и вела дневник. Здоровье её всё ухудшалось.

Ну, что ж? И счастье станет прахом,
И не во сне, и не в бреду -
Я без волнения и страха
Покорно очереди жду.


Она всё более тосковала по родине:

Я верю в Россию. Пройдут года
Быть может, совсем немного,
И я, озираясь, вернусь туда
Далекой, ночной дорогой.


Началась Вторая мировая война. Юрий Софин был мобилизован во французскую армию, после её капитуляции участвовал в движении сопротивления. В своём доме Софиевы укрывали бежавших из плена советских военнопленных и евреев.

Ирина Кнорринг умерла от диабета 23 января 1943 г., похоронена на кладбище Иври, под Парижем. 7 декабря 1965 г. состоялось перенесение праха на русский участок кладбища Сент-Женевьев де Буа. Церемония была организована братом Ю.Софиева – Львом Оскаровичем Бек-Софиевым.

Её родителям выпало горе пережить дочь. Мать умерла в Париже в 1954г. Н.Н. Кнорринг и семья Софиевых вернулись на родину в 1955г. Им разрешено было жить в Алма-Ате.

Дневник Ирины Кнорринг недавно издан в России под авторским названием «Повесть из собственной жизни». В статье «Поэзия и поэты» на посмертную книгу стихов Кнорринг, вышедшую в 1949, В.Иванов писал: «Покойная Ирина Кнорринг всегда, а в последние годы жизни особенно, стояла в стороне от пресловутого Монпарнаса, не поддерживала литературных связей, одним словом, не делала всего необходимого для того, чтобы поэта не забывали, печатали, упоминали в печати. И поэтому даже ее последняя книга почти никем не была отмечена с вниманием и сочувствием, которые она заслуживает…»

Ирина Кнорринг умерла в возрасте многих истинных поэтов. Её стихи остались, они живут, удивляют, звучат неповторимой музыкой.



Измены нет. Но где-то в тайне,
Там, где душа совсем темна,
В воображаемом романе
Она уже совершена.
…………………………….
И каждый день, и каждый вечер -
Томленье, боль, огонь в крови.
Воображаемые встречи
Несуществующей любви.

А тот - другой - забыт и предан.
(Воображаемое зло)
Встречаться молча за обедом
Обидно, скучно, тяжело.

Круги темнее под глазами,
Хмельнее ночь, тревожней день.
Уже метнулась между нами
Воображаемая тень.
………………………………
Так, - проводя, как по указке
На жизни огненный изъян -
Ведёт к трагической развязке
Воображаемый роман.


Окно в столовой

Снова - ночь. И лето снова.
(Сколько грустных лет!)
Я в накуренной столовой
Потушила свет.

Папироса. Пламя спички.
Мрак и тишина.
И покорно, по привычке
Встала у окна.

Сколько здесь минут усталых
Молча протекло:
Сколько боли отражало
Темное стекло.

Сколько слов и строчек четких
И ночей без сна
Умирало у решетки
Этого окна…

В отдаленьи - гул Парижа
(По ночам – слышней).
Я ведь только мир и вижу,
Что в моем окне.

Вижу улицу ночную,
Скучные дома,
Жизнь бесцветную, пустую,
Как и я сама.

И когда тоски суровой
Мне не превозмочь, -
Я люблю окно в столовой,
Тишину и ночь.

Прислонюсь к оконной раме
В темноте ночной,
Бестолковыми стихами
Говорю с тобой.

И всегда тепло и просто
Отвечают мне
Наши камни, наши звезды
И цветы в окне.


Россия

Россия − плетень да крапива,
Ромашка и клевер душистый,
Над озером вечер сонливый,
Стволы тополей серебристых.

Россия − дрожащие тени,
И воздух прозрачный и ясный,
Шуршание листьев осенних, –
Коричневых, желтых и красных.

Россия − гамаши и боты,
Гимназии светлое зданье,
Оснеженных улиц полеты
И окон замерзших сверканье.

Россия − базары и цены,
У лавок голодные люди,
Тревожные крики сирены,
Растущие залпы орудий.

Россия − глубокие стоны,
От пышных дворцов до подвалов,
Тревожные цепи вагонов
У душных и темных вокзалов.

Россия − тоска, разговоры,
О барских усадьбах, салазках…
Россия − слова, из которых
Сплетаются милые сказки.

Бизерта, <1924>

В Россию
(На смерть С.Есенина)

Я туда не скоро возвращусь.
Ты скажи: что эти годы значат?
Изменилась ли шальная Русь,
Или прежнею кликушей плачет?

Так же ли подсолнухи лущит,
В хороводах в пестрой юбке пляшет,
Вековыми соснами шумит,
Ветряными мельницами машет?

Край, который мыслью не объять,
Край, который мне и вспомнить нечем.
Там меня рождала в стонах мать,
Там у гроба мне поставят свечи.
27.01. 1926, Париж

О творчестве поэтессы положительно отзывались известные поэты и критики:

Анна Ахматова: «По своему высокому качеству и мастерству, даже неожиданному в поэте, оторванном от стихии языка, стихи Ирины Кнорринг заслуживают увидеть свет. Она находит слова, которым нельзя не верить. Ей душно, скучно на западе. Для нее судьба поэта тесно связана с судьбой родины, далекой и даже, может быть, не совсем понятной. Это простые, хорошие и честные стихи. Анна Ахматова. 18 февраля 1962, Комарово».

Владислав Ходасевич: «Кнорринг порой удается сделать “женскость” своих стихов нарочитым приемом – и это уже большой шаг вперед. Той же Ахматовой Кнорринг обязана чувством меры, известною сдержанностью, осторожностью... – вкусом».

Михаил Цетлин: «Стихи Ирины Кнорринг написаны с подкупающей правдивостью. Видно, что они писались не для читателя, а для себя, как пишут Дневник женской души, знавшей много боли, прошедшей через горькие испытания эмиграции».

http://www.stihi.ru/2016/04/22/3029
http://soyuz-pisatelei.ru/forum/46-1022-1
Прикрепления: 2255715.jpg(15Kb) · 1389862.jpg(12Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Вторник, 30 Янв 2018, 23:13 | Сообщение # 50
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5556
Статус: Offline
ЛАРИССА АНДЕРСЕН
(1911 - 2012)



29 марта 2012 года во Франции, в госпитале старинного городка Ле-Пюи (Верхняя Луара), на 102 году жизни скончалась одна из самых ярких поэтесс «русского Китая» Ларисса Андерсен. Она оставалась последней из когорты литераторов восточной ветви русской эмиграции. Единственной, кто уцелел с затонувшей «Русской Атлантиды». И пошли лишь круги по воде...

«Ларисса Андерсен — это Сказки, таинственность волшебных лесов, мудрые деревья, звезды, как костры в темно-синем небе. И отсутствие шаблона. С самого детства. Вероятно, на всю жизнь», — Алексей Ачаир (Грызов)



Она была на редкость красива и изящна. Синие глаза с длинными ресницами-стрелами, шикарные темные с медным отливом вьющиеся волосы, точеная фигура и поразительная грация. Ларисса не только писала стихи и прозу, она прекрасно танцевала (ее учительницей была Л.К. Дроздова, известный хореограф, причисленная в свое время к российскому императорскому двору), хорошо рисовала и тонко чувствовала мир.

Все меньше красивых женщин,
Все меньше стихов и песен,
И мир, разлукой увенчан,
Стал душен, печален, тесен…
Ах, только ты, Ларисса –
Какой-то отсвет старинный…


Так написал о Лариссе поэт Василий Логинов. Она была дамой сердца многих талантливых мужчин. Что же это за женщина? Ларисса Андерсен – представитель эмигрантских литературных кругов Китая 20–40-х годов прошлого столетия, поэтесса, танцовщица и просто интересная личность. Она была знакома со многими признанными поэтами и писателями 20 века.

Ларисса Андерсен родилась в 1911 г. в Хабаровске в семье офицера царской армии. Вместе с родителями 11-летней девочкой покинула Владивосток в 1922 году с эскадрой контр-адмирала Старка, отправившись в свое пожизненное эмигрантское плавание. Она держала в руках самовар, обернутый маминым бархатным платьем с соболиной оторочкой.

Детство и юность Лариссы Андерсен прошли в Харбине. Семье, как и тысячам русских беженцев, на первых порах пришлось бедствовать. Лариса рисовала портреты американских актеров, расписывала конфетные коробки. Но именно этому городу суждено было стать культурным центром русского зарубежья в первой половине ХХ столетия. Именно здесь возникла знаменитая литературная студия «Молодая «Чураевка» (под руководством Алексея Ачаира), участницей которой стала Ларисса Андерсен. Ларисе было 15 лет, когда она опубликовала свое первое стихотворение «Яблони цветут». И оно сразу определило ее судьбу.

Месяц всплыл на небо, золотея,
Парус разворачивает свой,
Разговор таинственный затеял
Ветер с потемневшею листвой…

Ведь совсем недавно я мечтала:
Вот как будут яблони цвести,
Приподнимет мрачное забрало
Рыцарь Счастье на моём пути.

Говорят, что если ждать и верить, —
То достигнешь. Вот и я ждала…
Сердце словно распахнуло двери
В ожиданье света и тепла!

Всё как прежде… Шевелятся тени,
Платье, зря пошитое, лежит…
Только май, верхушки яблонь вспенив,
Лепестками белыми кружит.

Месяц по стеклу оранжереи
Расплескал хрустальный образ свой,
Маленькие эльфы пляшут, рея
Над росистой, дымчатой травой…

Надо быть всегда и всем довольной.
Месяц — парус, небо — звёздный пруд…
И никто не знает, как мне больно
Оттого, что яблони цветут.


Вокруг нее всегда царила атмосфера восхищения и влюбленности. Белая яблонька, Джиоконда, Сольвейг, Печальный цветок — вот лишь неполный список имен, которыми величали Лариссу современники. Ее жизнь можно сравнить с увлекательнейшим романом, увы, почти неизвестным нашим современникам.



У нее была особая, только ей присущая красота: синие глаза, локоны с оттенком благородной меди, чистый овал лица, врожденная грация. Было время, когда Лариссу находили удивительно похожей на знаменитую актрису Вивьен Ли. (В наши дни Л.Андерсен вошла в список самых известных русских красавиц ХХ века).

Она была знакома с удивительными людьми своего времени: с Николаем и Святославом Рерихами, Александром Вертинским, Ириной Одоевцевой, Борисом Зайцевым, Зинаидой Шаховской. И это был круг равных.

Ветер весенний поет
По большим и пустынным дорогам…
Солнце, протаявший лед —
Это так много, так много!

Как мне об этом сказать?
Как бы пропеть мне об этом?
Надо, чтоб стали глаза
Брызгами яркого света.

Разве глаза у людей
Могут казаться такими?
Белое платье надеть?
Выдумать новое имя?

И закричать, зазвенеть
Ветру, дороге и полю…
Слов человеческих нет
Этому счастью и боли!


В 1934 году Ларисса познакомилась с Николаем Константиновичем Рерихом, который посетил Харбин. Ее представили ему, как подающую большие надежды художницу. А он заметил, что в этой девушке много света.

Когда отец устроился на постоянную работу, семья переехала в уютный и лучший район. Лариса вспоминала: «Харбин был особенным городом. Это сочетание провинциального уюта с культурными возможностями, я оценила позднее, когда из него уехала… В Харбине было все, что надо для молодежи: спорт, купания, яхты. Зимою коньки, салазки, переезды через реку по льду на специальных двухместных санках, которые китайцы отталкивали шестом. На другом берегу ждали маленькие теплые рестораны с пельменями или с пирожками. А университетские балы и маскарады! А еще драма, опера, оперетта, концерты, библиотеки! Как много здесь в связи с бегством из России находилось высокообразованных людей: профессоров, писателей, художников. И все это было доступно. Именно там, в эмиграции, особенно среди молодежи, бесклассовое общество получилось само собой…».

В начале 30-х годов Ларисса переехала в Шанхай, «вернее убежала, как от болезни или от наважденья, отмахиваясь и от переживаний, и от писем влюбленных в нее кружковцев». Двое из них покончили жизнь самоубийством. Ходят разговоры, что именно из-за нее, не выдержав разлуки со своей Сольвейг. До конца жизни она винила себя в такой страшной развязке.



Вот и я стою у порога,
Истекает мне данный срок,
Я надеюсь найти дорогу
На скрещенье твоих дорог.

Чтобы легкой, бесплотной тенью,
Я к тебе подойти смогла.
Попросить у тебя прощенья:
Не сумела спасти от зла.


Первые годы жизни в Шанхае были очень трудными для девушки. Она зарабатывала деньги не только танцами, выступая в ночных кабаре и в большом дансинг-холле, она выступала в показе мод французского салона, была лицом рекламы духов и печаталась на обложках журналов. Всё это были разовые заработки, но благодаря случаю (заболела танцовщица балетной труппы) ее пригласили в театр.

«Танцы в моей жизни были самой жизнью, – говорила Андерсен. – Техника может заслуживать самой высокой похвалы, но при этом она мертва, если нет огня, жара души». «Ларисса – вся огонь, вся истома», взрывалась хвалебными статьями пресса. Лучше всего ей удаются зажигательные танцы, как, например, гавайская румба.



Она гастролирует и в 1940 году становится самой высокооплачиваемой танцовщицей. Ларисса сама придумывает танцы, продумывает детали костюмов. Ее выступления шли с аншлагом. Но стихи уже стали частью ее жизни. Она продолжает писать. В Шанхае в 1940 году, вышел первый и единственный тоненький сборник ее стихов «По земным лугам», а в 1946 году несколько лучших стихотворений Л. Андерсен вошли в сборник русских поэтов Китая «Остров». Этот сборник позже назовут «Островом Лариссы».

Александр Вертинский был большим поклонником таланта и красоты Лариссы Андерсен. Строки из стихотворения Лариссы «Осень» он выделил сразу, когда слушал стихи местных шанхайских поэтов.

Осень шуршит по чужим садам,
Зябнет у чьих-то ржавых заборов…
Только одна, в пустоте простора
Ежится, кутаясь в дым, звезда.
Только одна в пустоте простора…


Стихотворение было грустное, так как недавно умерла мама Лариссы, оно заканчивалось так:

…В доме, наверно, пылает печь,
Кресло такое, что можно лечь.
Очень радушное в доме кресло,
Счастье с ногами в него залезло.
Счастье в мохнатом, теплом халате…
Там добрая мама и белая скатерть,
И чай с молоком.


Ларисса предполагала, что это стихотворение отозвалось в сердце Вертинского, так как он устал от всех скитаний вдали от Родины и мечтал об уюте дома. Его душа отозвалось на эти строки да и красота девушки мало кого могла оставить равнодушным. Он сравнивал ее с «прекрасным и странным, печальным цветком» и был покорен.



«Если бы Господь Бог не дал Вам Ваших печальных глаз и Вашей Внешности – конечно, я бы никогда в жизни не обратил на Вас такого внимания и не наделал бы столько ошибок, сколько я наделал! – грустно восклицал Вертинский в одном из писем к Лариссе, …Важно, что Вы – печальная девочка с изумительными глазами и руками, с тонкими бедрами и фигурой отрока – пишите такие стихи!»

«Вы мой пленник и гость, светло-серая дикая птица,
Вы летели на Север. Я вас подобрал на снегу
С перебитым крылом и слезой на замерзшей реснице.
Я вас поднял, согрел и теперь до весны берегу…»


Они были созвучны по духу, поэзия их близка по тональности и музыкальности. Появились разговоры об их романе, эта легенда преследовала Лариссу Николаевну до самой смерти, хоть она доказывала ее несостоятельность. Возможно, Вертинский и был влюблен в нее, но безответно. Это ей посвящены строки «Ненужного письма»

Приезжайте. Не бойтесь.
Мы будем друзьями.
Нам обоим пора от любви отдохнуть,
Потому что уже никакими словами,
Никакими слезами ее не вернуть.

Будем плакать, смеяться, ловить мандаринов,
В белой узенькой лодке уйдем за маяк,
На закате, когда будет вечер малинов,
Будем книги читать о далеких краях.

Мы в горячих камнях черепаху поймаем,
Я Вам маленьких крабов в руках принесу.
А любовь похороним, любовь закопаем –
В прошлогодние листья, в зеленом лесу.

И когда тонкий месяц начнет серебриться
И лиловое море уйдет за косу,
Вам покажется белой серебряной птицей
Адмиральская яхта на желтом мысу.

Будем слушать, как плачут фаготы и трубы
В танцевальном оркестре, в большом казино.
А за Ваши печальные, детские губы
Будем пить по ночам золотое вино.

А любовь мы не будем тревожить словами,
Это мертвое пламя уже не раздуть,
Потому что, увы, никакими слезами,
Никакими стихами ее не вернуть.


Ларисса посвятила Вертинскому стихотворение «Печальное вино»:

Это было давным-давно,
Мы сидели, пили вино.
Не шумели, не пели, нет —
Угасал предвечерний свет.

И такая цвела весна,
Что пьянила и без вина.
Темнота подошла тайком,
Голубея лунным цветком,

И укрыла краем крыла,
А печаль все росла, росла,
Оставляя на много лет
Догорающий тихий след.

И, я знаю, никто из нас
Не забыл тот прощальный час,
Что когда-то сгорел дотла…

Так прекрасна печаль была,
Так звенела в ночной тиши,
Так светилась на дне души.


В 1956 году Ларисса покинула Китай. Она вышла замуж за француза Мориса Шеза, представителя крупнейшей судоходной компании, который влюбился в нее с первого взгляда. Благодаря работе мужа началась волна переездов-путешествий. В Индии Ларисса занималась йогой с учителем Индры Дэви, ее первой наставницы, глубоко интересовалась агни-йогой, теософией, сказочным Востоком. В Индии познакомилась со Святославом Рерихом и его женой. Вела большую переписку с патриархом Кириллом Болгарским.



Она активно и жадно жила – продолжала рисовать, брала уроки вождения автомобиля, осваивала новые индийские танцы, писала. Затем был Индокитай, где Ларисса преподавала йогу, а деньги отдавала в приют слепых девочек и беспризорных мальчиков. Калейдоскоп мест мелькал – Африка, Сайгон, Индия… Но самым любимым местом оказался Таити.

“Только в заводи молчанья может счастье бросить якорь,
Только тихими глазами можно видеть глубину.
Знак молчанья — как присяга, как печать, лежит на всяком,
Кто свернул тропинкой тайной в заповедную страну.

В молчаливый час рассвета, озаренный солнцем ранним,
Там, где синие лагуны спят в оправе синих гор,
Так бросаются с обрыва в синеву летящим камнем,
Замирая, саланганы и вонзаются в простор.

И ни слов, ни размышлений. Как сказать об этом счастье?
Разве можно в миг полета размышлять — куда летишь?
Это может быть молитва. Это может быть — причастье,
Чтобы сердце сохранило эту утреннюю тишь.”


Белоснежные пляжи, бирюзовая вода, купание в прозрачной воде лагуны по утрам, живопись, общество интересных людей. Именно здесь она познакомилась с Евтушенко, который потом напишет, что встреча с ней ошеломила его. Мало того, что набрел в Таити (!) на русскую поэтессу, но к тому же на поэтессу редкостно красивую, в прошлом еще и известную танцовщицу. В это время она увлеклась прозой, ее заметки и очерки публикуются в русских эмигрантских журналах и газетах.

Из дальних стран семья Шезов прибыла в Париж в 1970 году, на новое место службы Мориса. Она вновь «заболела» стихами, Муза была рядом с ней и Ларисса стала писать, но, главным образом, для себя. Через год муж вышел на пенсию, и они перебрались «навсегда» в его родовое поместье в верховье Луары. Это волшебно красивые места, которые Ларисса полюбила сразу. Она с улыбкой вспоминала свою первую встречу со свекровью:
– Что это за девочка влезла на наше дерево?
– Это моя жена.


Лариссе было уже за 40. Она ездила верхом, занималась садом, преподавала йогу, ухаживала за кошками, которых в доме было, порой, больше 10. Иногда стихи «… подступали как слезы / как молоко у кормилицы», часто стихи приходили ночью.

«Я думаю, – как-то заметила Ларисса, – что стихи – это как молитва у монахов: если молиться постоянно – то и выходит, а если нет – наступает «сухость» души. И стихи не звучат. А как хорошо, когда они звучат! Словно вот тут-то оно и есть то, для чего живешь…».

Я иду в этой жизни, спокойно толкаясь с другими…
Устаю, опираюсь на чье-то чужое плечо,
Нахожу и теряю какое-то близкое имя…


Похоронив мужа, Ларисса осталась жить в поместье одна.



В этом старом доме
Так скрипят полы
… В этом старом доме
Так темны углы…

Так шуршит и шепчет
Ночью тишина…
В этом старом доме
Я живу одна.


Но она продолжала вкусно жить. «Удовольствий у нее много: стихи, кошки, сигарета после утреннего кофе, прогулка по старой тенистой аллее в своем парке, чай с горячим красным вином и медом на ночь, маски для лица из шампанского с луком, мороженое, стихи, опять стихи… Для меня, приехавшей к Лариссе впервые, было удивительно увидеть все еще красивую женщину (94 года, господа!), чуть богемную в том смысле, что для нее разговоры о впечатлениях важнее разговоров предметных. Она очень хорошо рассказывает, но еще лучше умеет слушать. При этом ее глаза мягко сияют дореволюционной добротой и вниманием к собеседнику» – вспоминает Татьяна Масс

В час, когда замирает земное согретое лоно,
И звенит тишина, и проходит вечерний Христос,
Усыпляет ягнят, постилает покровы по склонам,
Разливает в степи благовонное миро берез
И возносит луну, как икону…


В 2007 году году (еще при жизни поэтессы) в издательстве «Русский путь» была издана книга стихов, прозы и воспоминаний Лариссы Андерсен «Одна на мосту». Стихотворение «Одна на мосту» появилось после поездки в Россию в 1971 году. Лариса Николаевна сожалела, что эти строки не увидят на Родине. Но судьба распорядилась иначе. Книга все-таки вышла.



На том берегу – хуторок на поляне
И дедушкин тополь пред ним на посту…
Я помню, я вижу сквозь – слезы, в тумане,
Но всё ж я ушла и стою на мосту.

А мост этот шаток, а мост этот зыбок –
От берега деда на берег иной.
Там встретят меня без цветов, без улыбок
И молча ворота захлопнут за мной.

Там дрогнут и хмурятся темные ели,
И, ежась от ветра, мигает звезда…
Там стынут улыбки и стонут метели,
Нет, я не дойду, не дойду никогда!

Я буду стоять, озираясь с тоскою,
На сторону эту, на сторону ту…
Над пастью обрыва с проклятой рекою.
Одна. На мосту.


29 марта 2012 года, в госпитале старинного французского городка Ле-Пюи (Верхняя Луара), на 102 году жизни тихо скончалась одна из самых ярких поэтесс «русского Китая» Ларисса Николаевна Андерсен. “Последний лепесток с восточной ветви русской эмиграции отлетел”.

Лариса ушла легко, на выдохе. Спустя полчаса после того, как завершил обход больных священник, ее сердце остановилось. Она будет покоиться в фамильном склепе семьи Шез, рядом с мужем (1988 г.) и отцом, полковником русской царской армии. Последние годы он жил с дочерью, умер в 1961 г. В небольшом городке, затерянном в верховьях Луары, природа которой так напоминала ей родину, Дальний Восток: сосны, горы, бурные речушки.

Ларисса (в переводе с греческого - «чайка») не дожила до своего дня Ангела (в России отмечается 8 апреля) несколько дней. С ее уходом завершилась летопись первой волны русской эмиграции в Китае.



Я буду умирать не споря,
Где и как надо хоронить.
Но жаль, что вдалеке от моря
Прервется жизненная нить.

По имени «морская птица»,
Я лишь во сне летать могу,
А хорошо бы очутиться
На том знакомом берегу.

Быть может, та скала большая,
Маяк с проломленной стеной
Стоят, как прежде, не мешая
Индустриальности земной.

И, примирившись с той стеною,
Вдали от пляжей и дорог,
Играет, как играл со мною,
Дальневосточный ветерок.

Там волны шепчутся смиренно
О чем-то мудром и простом,
А меднокудрая сирена
Лукаво шелестит хвостом.

Ведь море было первой сказкой
И навсегда остался след —
Меня прозвали «водолазкой»,
Когда мне было восемь лет.

Вот там бы слечь под крики чаек,
Узнав далекий детский рай,
Последним вздохом облегчая
Уход в потусторонний край.

Меня бы волны покачали,
Препровождая на тот свет,
Где нет ни скорби, ни печали,
Но, может быть, — и моря нет.


http://nasati.ru/larissa-andersen-pechalnye-stihi.html
http://rusoch.fr/ru/tour/larisa-andersen-po-imeni-morskaya-ptica.html
Прикрепления: 8546644.jpg(12Kb) · 5037779.jpg(11Kb) · 6316407.jpg(18Kb) · 5780329.jpg(18Kb) · 9602281.jpg(13Kb) · 4107459.jpg(14Kb) · 1076197.jpg(24Kb) · 3280133.jpg(15Kb) · 8115628.jpg(25Kb) · 0389025.jpg(26Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Вторник, 30 Янв 2018, 23:27 | Сообщение # 51
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5556
Статус: Offline


Я еще не изведала горя,
Я еще молода и резва,
И живу я у самого моря —
Предо мной, надо мной — синева!

Я еще никого не любила,
Никого не теряла, любя,
И ничья дорогая могила
Не отнимет меня у тебя.

Я росла для тебя. Между нами
Даже тени не встанут тайком.
Я ребенком играла с волнами,
С золотым побережным песком.

От песка этих кос позолота,
И от волн синева этих глаз.
Говорят, на спине кашалота
Приплыла я в полуденный час.

Это смуглое гибкое тело,
Как жемчужину, я берегла…
Так ему я сказать бы хотела,
Если б заново жить начала.

***
Посмеиваясь и хитря,
Мне месяц щурится лукаво.
Я все ж стараюсь повторять
Свои суровые уставы.

Но я слаба, как талый снег…
Но я нежна, как влажный ветер…
И… я не знаю, что честней:
Открыться или не ответить?

Ах, новый месяц, юный царь!
Мне страшно снять монашье платье…
Но сердце — молодой бунтарь,
Не думающий о расплате.

***
Я боюсь своей легкой походки,
И цветов, и стихов, и… вас
Я боюсь нежданной находки
В такой неурочный час.

Я боюсь ожидания чуда
И внезапных припадков слез.
Нет, уж лучше я брать не буду
Этих ваших влюбленных роз.

***
Нам пели птицы — мы не слушали.
К нам рвался ветер — не проник.
Теперь засушенными душами
Мы ищем высохший родник.

Хлопочем, рыщем, спотыкаемся,
А нажить — грузом на плечах!
Шутя грешим, небрежно каемся
И утопаем в мелочах.

Еще манит земля весенняя,
Зовет кукушка за рекой,
Но нам дороже воскресения
Наш озабоченный покой.

***
Вчера я маме укрыла
Могилку зеленым мхом,
И стала иной могила,
Словно согрелась в нем.

Я долго лежала рядом
И гладила мох щекой.
Взглянула ночь за ограду
И стала тихой такой…

Застыло вверху распятье,
Глядели белки камней.
И молча, в зеленом платье,
Мама пришла ко мне.

***
Я думала, Россия — это книжки.
Все то, что мы учили наизусть.
А также борщ, блины, пирог, коврижки
И тихих песен ласковая грусть.

И купола. И темные иконы.
И светлой Пасхи колокольный звон.
И эти потускневшие погоны,
Что мой отец припрятал у икон.

Все дальше в быль, в туман со стариками.
Под стук часов и траурных колес.
Россия — вздох.
Россия — в горле камень.
Россия — горечь безутешных слез.

***
Короче дни. И жизнь короче,
Нет больше никаких «потом»…
И дождь занудливо бормочет,
И я одна… с моим котом.

И вновь передо мной былое,
Все, что я сделала «не так»…
А время безучастно злое
Сверлит свое — тик-так, тик-так…

Кому нужны мои тревоги,
Мои ошибки и грехи?
Тут, на земле, святые строги,
А в небе ангелы глухи.

Вот если б я могла слезами
Тебя вернуть, тебе помочь —
То я бы плакала годами,
Как в ту злопамятную ночь.

http://nasati.ru/larissa-andersen-pechalnye-stihi.html
Прикрепления: 0911474.jpg(9Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Пятница, 09 Фев 2018, 22:22 | Сообщение # 52
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5556
Статус: Offline
К 181 годовщине со дня гибели...


худ. П.Восновский

Не говорить о Пушкине нельзя,
Он, как звезда Вселенского начала,
Которая плывет, меж звезд скользя,
От Божьего священного причала.

И озаряет светом мрачный мир,
Как Бог своим неповторимым Словом.
Он был из тех мятежников-задир,
Что старое преображали в новом.

Писали кровью чаще, чем пером,
Переполняя чувственностью строки,
И поражали страстью, словно гром,
Ища в себе небесные истоки.

И находили свой священный путь,
Где человека и Вселенной суть.
И Пушкин по природе был из тех,
За кем шагал уверенно успех.
О.Безымянная


худ. А.Е. Алексеев. Предчувствие. Пушкин перед дуэлью

Ссылка. Слава. Любовь. И опять
В очи кинутся версты и ели.
Путь далек. Ни проснуться, ни спать —
Даже после той подлой дуэли.

Вспоминает он Терек и Дон,
Ветер с Балтики, зной Черноморья,
Чей-то золотом шитый подол,
Буйный табор, чертог Черномора.

Вспоминает неконченый путь,
Слишком рано оборванный праздник.
Что бы ни было, что там ни будь.
Жизнь грозна, и прекрасна, и дразнит.

Так пируют во время чумы.
Так встречают, смеясь, командора.
Так мятеж пробуждает умы
Для разрыва с былым и раздора.

Это наши года. Это мы.
Пусть на площади, раньше мятежной,
Где расплющил змею истукан,
Тишь да гладь. Но не вихорь ли снежный
Поднимает свой пенный стакан?

И гудит этот сказочный топот,
Оживает бездушная медь.
Жизнь прекрасна и смеет шуметь,
Смеет быть и чумой и потопом.

Заливает! Снесла берега,
Залила уже книжные полки.
И тасует колоду карга
В гофрированной белой наколке.

Но и эта нам быль дорога.
Так несутся сквозь свищущий вихорь
Полосатые версты дорог.
И смеется та бестия тихо.

Но не сдастся безумный игрок!
Всё на карту! Наследье усадеб,
Вековое бессудье и грусть...

Пусть присутствует рядом иль сзади
Весь жандармский корпус в засаде,—
Всё на пулю, которую всадит
Кто в кого — неизвестно. И пусть...

Не смертельна горящая рана.
Не кончается жизнь. Погоди!
Не светает. Гляди: слишком рано.

Столько дела еще впереди.
Мчится дальше бессонная стужа.
Так постой, оглянись хоть на миг.

Он еще существует, он тут же,
В нашей памяти, в книгах самих.
Это жизнь, не застывшая бронзой,
Черновик, не вошедший в тома.

О, постой! Это юность сама.
Это в жизни прекрасной и грозной
Сила чувства и смелость ума.
П.Антакольский


худ. А.Кувин. Похороны А.С. Пушкина

Сначала не в одной груди
Желанья мстить еще бурлили,
Но прозревали: навредит!
И, образумившись, не мстили.

Летели кони, будто вихрь,
В копытном цокоте: "надейся!.."
То о красавицах своих
Мечтали пьяные гвардейцы...

Все - как обычно... Но в тиши
Прадедовского кабинета
Ломаются карандаши
У сумасшедшего корнета.

Он очумел. Он морщит лоб,
Шепча слова... А трактом Псковским
Уносят кони черный гроб
Навеки спрятать в Святогорском.

Пусть неусыпный бабкин глаз
Следит за офицером пылким,
Стихи загонят на Кавказ -
И это будет мягкой ссылкой.

А прочих жизнь манит, зовет.
Балы, шампанское, пирушки...
И наплевать, что не живет,-
Как жил вчера - на Мойке Пушкин.

И будто не был он убит.
Скакали пьяные гвардейцы,
И в частом цокоте копыт
Им также слышалось: "надейся!.."

И лишь в далеких рудниках
При этой вести, бросив дело,
Рванулись руки... и слегка
Кандальным звоном зазвенело.
Наум Коржавин


худ. И.Репин

Когда ты горю тяжелейшему
Ни в чем исхода не найдешь.
Пошли сочувствующих к лешему:
Ведь не помогут ни на грош.

Но, нестерпимой мукой мучимый,
Проплакав ночи все и дни,
Ты лучше с детских лет заученный
Стих Пушкина читать начни.

Он с первых же двух строк, он вскорости
Такого солнца звон прольет,
Что горе вдруг не горше горести —
Ну той, как журавлей отлет.

Еще лишь третью вот, четвертую
Строку произнесешь потом,
Еще вот стих, что так знаком,
И не прочтешь ты целиком,
А сквозь слезу, с лица не стертую,
Сверкнешь восторга огоньком.
В.Казин


худ. М.П. Клодт

Как точен был он в предсказанье!
Как зорко видел сквозь века:
Не заросла в людском сознанье
К нему народная тропа!

Его поэзию и прозу
Тунгус читает и калмык!
Не подчинён метаморфозам
Великий Пушкинский язык!

Так совершенен - без изъяна!
Не достижим его Парнас!
Родник прозрачный без обмана,
Как воды, те, что пьёт Пегас!

Не долог век, но Провиденьем
Запечатлён был на всегда!
Кумир живущих! Светлый гений!
Пред истинным ничто года!
В.Карпова



...Она скончалась в бедности. По странной случайности гроб ее повстречался с памятником Пушкину, который ввозили в Москву. (Из старой энциклопедии)

Ей давно не спалось в дому деревянном.
Подходила старуха, как тень, к фортепьянам,
Напевала романс о мгновенье чудном
Голоском еле слышным, дыханьем трудным.

А по чести сказать, о мгновенье чудном
Не осталось грусти в быту ее скудном,
Потому что барыня в глухой деревеньке
Проживала как нищенка, на медные деньги.

Да и, господи боже, когда это было!
Да и вправду ли было, старуха забыла,
Как по лунной дорожке, в сверканье снега
Приезжала к нему - вся томленье и нега.

Как в объятиях жарких, в молчанье ночи
Он ее заклинал, целовал ей очи,
Как уснул на груди и дышал неровно,
Позабыла голубушка Анна Петровна.

А потом пришел ее час последний.
И всесветная слава и светские сплетни
Отступили, потупясь, пред мирной кончиной.
Возгласил с волнением сам благочинный:

"Во блаженном успении вечный покой ей!"
Что в сравненье с этим счастье мирское!
Ничего не слыша, спала, бездыханна,
Раскрасавица Керн, боярыня Анна.

Отслужили службу, панихиду отпели.
По Тверскому тракту полозья скрипели.
И брели за гробом, колыхались в поле
Из родни и знакомцев десяток - не боле,

Не сановный люд, не знатные гости,
Поспешали зарыть ее на погосте.
Да лошадка по грудь в сугробе завязла.
Да крещенский мороз крепчал как назло.

Но пришлось процессии той сторониться.
Осадил, придержал правее возница,
Потому что в Москву, по воле народа,
Возвращался путник особого рода.

И горячие кони били оземь копытом,
Звонко ржали о чем-то еще не забытом.
И январское солнце багряным диском
Рассиялось о чем-то навеки близком.

Вот он - отлит на диво из гулкой бронзы,
Шляпу снял, загляделся на день морозный.
Вот в крылатом плаще, в гражданской одежде,
Он стоит, кудрявый и смелый, как прежде.

Только страшно вырос,- прикиньте, смерьте,
Сколько весит на глаз такое бессмертье!
Только страшно юн и страшно спокоен,-
Поглядите, правнуки,- точно такой он!

Так в последний раз они повстречались,
Ничего не помня, ни о чем не печалясь.
Так метель крылом своим безрассудным
Осенила их во мгновенье чудном.

Так метель обвенчала нежно и грозно
Смертный прах старухи с бессмертной бронзой,
Двух любовников страстных, отпылавших розно,
Что простились рано, а встретились поздно.
П.Антокольский



Распахнув сюртук свой, на рассвете
Он вдыхал все запахи земли.
Перед ним играли наши дети,
Липы торжествующе цвели.

Бабочки весенние порхали
Над его курчавой головой.
Светлая задумчивость печали
Шла к нему, и был он как живой.

Вот таким с собою унесли мы
И хранили в фронтовой семье
Образ нам родной, неповторимый,—
Юношу на бронзовой скамье.

И когда в дыму врага, в неволе
Задыхался мирный городок,
Ни один боец без тайной боли
Вспомнить об оставшемся не мог.

Где теперь он? Что в плену с ним сталось?
Может быть, распилен на куски?
Увезен?.. И не глухая жалость —
Злоба нам сжимала кулаки.

Пробил час наш. Мы пришли с боями.
Смял врага неудержимый вал.
В парке нас, где бушевало пламя,
Встретил опустевший пьедестал.

Но легенд светлей иные были!
Словно клад бесценный в глубь земли,
Руки друга памятник зарыли
И от поруганья сберегли.
. . . . . . . . . . . . . . . .
Мы копали бережно, не скоро,
Только грудь вздымалась горячо.
Вот он! Под лопатою сапера
Показалось смуглое плечо.

Голова с веселыми кудрями,
Светлый лоб — и по сердцам людским,
Словно солнце, пробежало пламя,
Пушкин встал — и жив и невредим.
Вс.Рождественский


худ. М.Копьев

Читая кладезь песнопений,
Что нам оставил русский Гений
В стихах, поэмах или драме,
В чудесных сказках и романе,

И в прозах чудных повестей,
Публицистических страстей,
Шедеврах многих мудрых критик
И пугачёвских аналитик,

В походных дневниках Кавказа
И в письмах, что родятся сразу...
Забудешь время и дела -
Тебя Душа Его взяла:

К тебе Он, в возрасте любом,
Войдёт своим в душевный дом.
А.Беличенко


худ. В.В. Матэ

Потомкам Вас не позабыть.
Ведь стали Вы для них звездою!
Не каждому дано судьбою
Духовность русскую хранить.

Не меркнет славы ореол:
Пройдут века, тысячелетья -
Сердца людей на белом свете
Жечь будет также Ваш глагол!
С.Белов


худ. И.Котова

Богами вам еще даны
Златые дни, златые ночи,
И томных дев устремлены
На вас внимательные очи.

Играйте, пойте, о друзья!
Утратьте вечер скоротечный;
И вашей радости беспечной
Сквозь слезы улыбнуся я.
А.С. Пушкин, 1816
Прикрепления: 3126567.jpg(16Kb) · 2100356.jpg(19Kb) · 0244160.jpg(18Kb) · 6249897.jpg(26Kb) · 6393559.jpg(19Kb) · 8978593.jpg(27Kb) · 6716634.jpg(19Kb) · 6914773.jpg(18Kb) · 6228754.jpg(17Kb) · 0926272.jpg(22Kb)
 
Форум » Размышления » Поэтические строки » ПАМЯТИ РУССКИХ ПОЭТОВ...
Страница 4 из 4«1234
Поиск:

Савченкова Анастасия © 2018
Сайт управляется системой uCoz