[ Правила форума · Обновленные темы · Новые сообщения · Участники · ]
Форум » Ленточный вариант форума
Новые сообщения
Валентина_КочероваДата: Вторник, 01 Дек 2020, 14:41 | Сообщение # 1
Форум: Новости и объявления | Тема: МУЗЕЙ-ЗАПОВЕДНИК А.С. ПУШКИНА "МИХАЙЛОВСКОЕ"
Группа: Администраторы
Сообщений: 6112
Статус: Online
КРУПУ ДЛЯ КАШИ ИЗ ПУШКИНСКОЙ СКАЗКИ МОЖНО БУДЕТ НАЙТИ В СУВЕНИРНЫХ ЛАВКАХ «МИХАЙЛОВСКОГО»
Мешочки с полбой - крупой, о которой все наслышаны благодаря пушкинской «Сказке о попе и работнике его Балде» («…Есть же мне давай вареную полбу…») - в ближайшее время появятся в продаже в сувенирных лавках музея-заповедника «Михайловское».


Это произойдёт благодаря давнему сотрудничеству «Михайловского» с музеем-заповедником «Куликово поле». Именно коллеги из Тульской области уже много лет присылают в Пушкиногорье, на знаменитую бугровскую мельницу, пшеницу, выращенную на землях музея. Зерно с Куликова поля в заповеднике используют, чтобы продемонстрировать многочисленным туристам работу старинных мельничных механизмов. И гости музея, особенно дети, с большим интересом прямо из решета пробуют свежесмолотый продукт, разительно отличающийся от «магазинного» и на вкус, и на ощупь. А расфасованные в сувенирные мешочки муку и крупу охотно покупают на память о необычной экскурсии и увозят с собой. В музее убеждены, что «сувенирная» полба будет пользоваться не меньшим спросом. В «Михайловское» её привезли уже расфасованной по пакеты по 300 граммов.
Полба была широко распространена еще в древности, на заре цивилизации: наиболее древние её образцы были обнаружены при раскопках в долинах Арарата, на территориях нынешних Турции и Армении, и датируются 6 - 5 тысячелетием до нашей эры. Каши из полбы были очень популярны и в России - вплоть до XIX в.
26.11. 2020. ПНЛ
https://pln-pskov.ru/culture/398131.html

P.S.: Супер полезная крупа, мои ребятишки давно с удовольствием ее едят. И найти ее можно даже в том же "Ашане" 
О полбе: https://productplanet.ru/chto-je....hu.html

«НОВЫЙ СТАРЫЙ МОСТИК» ПОЯВИЛСЯ В ПАРКЕ ТРИГОРСКОГО
Новый деревянный мостик появился в английском парке мемориальной усадьбы «Тригорское»


Это лишь небольшая часть работы, которую предстоит сделать на территории музея в дни поздней осени, когда туристический поток несколько уменьшился. В рамках подготовки к новому сезону предстоит обновить ряд малых архитектурных форм в садах и парках заповедника, привести в порядок, там, где это требуется, усадебные постройки. Как рассказал В.Александров, зам. директора Пушкинского Заповедника по музейной безопасности, технической эксплуатации и хозяйственной деятельности, в ремонтно-строительном отделе вверенной ему службы всего трое столяров-станочников, «…а объём работ, требующих их участия, довольно значительный: четыре объекта Пушкинского Заповедника из пяти практически полностью состоят из деревянных построек. Так что работа для мастеров находится в любое время года. И при этом результаты их труда всегда на виду у гостей музея, но и в то же время словно бы и незаметны для них. Ведь  у непосвящённого посетителя обязательно должно складываться впечатление, что увиденные им музейные постройки нетленны. И в дальнейшем, посещая вновь и вновь эти места, он должен быть уверен, что снова увидит их в том же самом виде, как это было в самый первый раз».
27.11. 2020. ПНЛ
https://pln-pskov.ru/culture/398249.html

ПУШКИНСКИЙ ЗАПОВЕДНИК ОПУБЛИКОВАЛ УНИКАЛЬНЫЕ ФОТОГРАФИИ
К 105-летию со дня рождения выдающегося советского поэта К.Симонова (28.111915 - 28.08. 1979) музей-заповедник «Михайловское» опубликовал подборку уникальных фотографий из собственных фондов. На фотографиях запечатлены моменты пребывания Константина Михайловича с семьей в Михайловском. Автор кадров, сделанных в 1960-х - бывший директор, а на тот момент еще - зам.
директора музея В.Бозырев.

 
28.11. 2020. ПНЛ
https://pln-pskov.ru/culture/398294.html
https://vk.com/pushkin_zapovednik?w=wall-50667602_13593
Прикрепления: 1172831.jpg(18.8 Kb) · 1675827.jpg(8.6 Kb) · 2482730.jpg(18.9 Kb) · 4344012.jpg(22.6 Kb) · 6039493.jpg(22.7 Kb) · 6849649.jpg(22.0 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Вторник, 01 Дек 2020, 12:54 | Сообщение # 2
Форум: Пост с молитвой сердце отогреет... | Тема: "РУССКИЙ ИСХОД"
Группа: Администраторы
Сообщений: 6112
Статус: Online
К 100-летию ухода русской флотилии из Крыма

Этой трагедии – век. Она описана в исторических исследованиях, воспоминаниях, содержится в не слишком точных статистических данных, отражена в искусстве – кино и литературе. И если вокруг исторических трактовок, мемуаров и статистики до сих пор ведётся полемика, то художественные образы в этом смысле исчерпывающи и бесспорны. Именно в образах трагедия утраты Родины предстаёт во всём своём ужасающем масштабе....

«Мы шли в сухой и пыльной мгле
По раскаленной крымской глине.
Бахчисарай, как хан в седле,
Дремал в глубокой котловине
И в этот день в Чуфут-кале,
Сорвав бессмертники сухие,
Я выцарапал на скале:
Двадцатый год - прощай Россия!»

Н.Туроверов

Первый поток эмигрантов, сформировавшийся на почве революционных процессов, направился из России в январе-феврале 1917 г. в сторону преуспевающих европейских стран. В его основном составе были наиболее обеспеченные и предусмотрительные слои населения. Прихватив с собой немалые средства в драгметаллах, драгоценностях и валюте, эти деятели смогли вполне комфортно устроиться за рубежом. Их новым пристанищем стали респектабель -
ные европейские столицы Берлин и Париж.Во втором, наиболее массовом потоке эмиграции покинули страну тысячи офицеров и солдат Белой армии. Исторически в этом процессе выделяют несколько этапов. Первый связан с эвакуацией остатков воинских частей вооружённых сил Юга России вместе с Генштабом и главнокомандующим А.И. Деникиным из Новороссийска в марте 1920 г. Второй ознаменован самым крупным единовременным исходом белых войск за весь период антибольшевистской войны: в ноябре при поддержке французов барону П.Н. Врангелю удалось вывезти из Крыма более 135 тыс. человек. Третий поток белоэмигрантов шел с Дальнего Востока в 1920–1922 годы.


Погрузка частей Русской армии на пароход «Саратов». Севастополь. 15–16 ноября 1920.

Ноябрь 1920-го… Перекоп взят красными, последний кусочек «старой» России - Крым – Белая армия удержать не смогла. Противостоять натиску красных не было ни сил, ни возможности. Единственное спасение для остатков белых частей, как бы горько и трагично это ни звучало, – эвакуация, бегство. Главнокомандующий Русской армией барон Врангель был поставлен перед роковым выбором: либо умереть, либо оставить Россию. В советской литературе эвакуацию остатков Белой армии из Крыма изображали как массовое паническое бегство полностью деморализован -
ных и дезорганизованных антибольшевистских вооруженных формирований. На самом деле командование белых войск было готово принять поражение и полностью осознавало необходимость покинуть Россию ради спасения тех, кто остался предан идее служения своему Отечеству. В Севастополе, Феодосии, Керчи, Ялте, других крымских портах для эвакуации было подготовлено более 150 кораблей. Генерал Врангель принял на себя ответственность за военных и гражданских лиц, за всех последовавших за ним в эмиграцию. Вместе с тем он предупреждал о неизвестности дальнейшей судьбы отъезжающих, поскольку ни одно из иностранных государств не дало согласия на приём русских беженцев, а правительство Врангеля не имело возможности оказать им помощь ни в пути, ни в дальнейшем устройстве.


Эвакуация Русской армии. Севастополь. 15–16 ноября 1920.

Эвакуация проходила одновременно из нескольких портов Крыма. Войска должны были садиться на корабли без лошадей и тяжёлого вооружения, только с личным оружием, пулеметами и патронами. Отъезд солдат и офицеров Русской армии был естественным исполнением служебного и гражданского долга, однако вместе с военными погрузились на корабли тысячи гражданских лиц (члены семей военнослужащих, чиновники, духовенство), которые в сложившихся обстоятельствах были поставлены перед сложным жизненным выбором. Эти люди до самого последнего момента не осознавали, что придётся расстаться с привычными жизненными устоями и шагнуть в неизвестность. По словам иностранных наблюдателей, «в Севастополе, где ещё 10 ноября танцевали, население не казалось обеспокоенным». Будущие эмигранты психологически, морально не были готовы к экстренным сборам, решение об отъезде принималось ими поспешно, в последние часы, минуты…Погрузка на суда в Севастополе в основном закончилась 14 ноября. Первыми погружались раненые, старики, женщины и дети, затем военные. Заполненные сверх всякой меры суда одно за другим уходили в море, увозя с собой по 3500–4000 человек. Все дальше и дальше отплывая от родного берега, они утешали себя надеждой, что весь кошмар, который пришлось пережить, – времен -
ная необходимая мера, никто тогда не мог предположить, что оставляет Россию безвозвратно, навсегда. Эта картина тяжёлого расставания с Родиной запечатлена известным эмигрантским поэтом Н. Туроверовым:

Помню горечь соленого ветра,
Перегруженный крен корабля;
Полосою синего фетра
Уходила в тумане земля;
Но ни криков, ни стонов,
ни жалоб,
Ни протянутых к берегу рук -
Тишина переполненных палуб
Напряглась, как натянутый лук,
Напряглась и такою осталась
Тетива наших душ навсегда.
Черной пропастью
мне показалась
За бортом голубая вода.


На кораблях Черноморского флота, французских военных кораблях, судах Добровольного флота, русских и французских коммерческих судах было эвакуировано в Константинополь более 135 тыс. человек. Когда суда зашли в Босфор, в их составе не обнаружили эскадренного миноносца “Живой”. Из-за неисправности машины он самостоятельно идти не мог, его «вел» буксир “Херсонес”. Команда буксира отказалась эмигрировать и осталась в России, поэтому вместо штатного экипажа им управлял экипаж “Живого”, который не имел опыта управления буксировочным судном. На самом “Живом” остались несколько членов штатной команды (лейтенант Е.Нифонтов, корабельный гардемарин В.Скупенский), пять моряков, прибывших в Крым из Владивостока, и 250 пассажиров. 5 ноября “Живой” на буксире “Херсонеса” покинул Крым, а в ночь с 6 на 7 ноября попал в семибалльный шторм. Буксировочный трос, соединявший “Живого” с “Херсонесом”, лопнул, находившихся на корабле людей не удалось спасти. Из-за отсутствия радиотелеграфа о катастрофе стало известно лишь по приходу кораблей в Константинополь. Были организованы поиски, но безуспешно. “Живой” бесследно исчез в пучине штормовых вод...


Командующий Черноморским флотом контр-адмирал М.А. Кедров и главнокомандующий Русской армией генерал барон Врангель на борту крейсера «Генерал Корнилов» во время эвакуации. 15–17 ноября 1920 г.

Крымская эвакуация стала тяжёлой человеческой трагедией, разделив на «до» и «после» тысячи жизней и судеб. Однако, несмотря на отрыв от родной земли, эмигранты не теряли надежды на возращение, сохраняя духовную связь с Родиной.


Офицеры крейсера «Генерал Корнилов». Бизерта, 1923 г. Фото из книги А. Ширинской «Бизерта. Последняя стоянка»

Военная эмиграция существенно пополнила и качественно изменила состав беженцев, что способствовало переходу деятельности эмигрантов в новое русло. Бывшее командование Белой армии не считало борьбу за Россию завершенной, оно надеялось на её продолжение при изменении политической конъюнктуры. Именно поэтому Врангель сделал всё возможное, чтобы сохранить боевой дух армии, поддержать её организационное и идейное единство. Начинался новый период истории «русского зарубежья» …
Наталья Антоненко, доктор исторических наук
20.07. 2020

https://historyrussia.org/sobytiya/velikij-iskhod.html

ОБМАНУТЫЕ
«Говорить правду – это мелкобуржуазный предрассудок, ложь, напротив, – часто оправдывается целью» (Высказывание Ленина, по воспоминаниям Ю.Анненкова)
Отец лжи – диавол (Ин. 8, 44)

В ноябре 1920 г. масса народу (военных и беженцев) скопилась на Крымском полуострове. И вот, с наступлением Красной армии перед многими встал вопрос: покидать Родину или остаться. 11 числа генерал Врангель издал указ о начале эвакуации. Так начинался Русский исход…
Надо сказать, что большинство из тех, кто был настроен непримиримо в отношении новой власти, сумели покинуть Крым. В то же время многие из оставшихся были вдохновлены масштабом перемен и «громадьем» планов. Казалось, что, в самом деле наступает время, когда должна восторжествовать, наконец, справедливость и все «порабощенные» должны получить «освобождение». Только достичь этой «вселенской справедливости» предлагалось «своею собственной рукой», то есть путем решительных действий. И если поначалу мало кто понимал, что это означает на самом деле, то с наступлением эпохи «военного коммунизма» и «красного террора» многие отшатнулись в ужасе от новой власти, осознав, что место совести у нее заступает классовое чутье и партийная целесообразность. И всё-таки у многих еще оставалась надежда, что страшная жестокость военного времени вскоре сменится благоразумной сдержанностью мирного строительства. Но это, увы, оказалось не так…


В числе поверивших новой власти, но затем обманутых и уничтоженных людей оказался и мой двоюродный дед – Б.Шишкин. Это был молодой писатель, вернувшийся с фронтов мировой войны, далекий от политики, мечтавший о творческой работе, полный надежд и замыслов…Незадолго до своего расстрела 6 ноября 1921 г. Борис успел написать стихотворение под названием «Врангелевцам»:

Как гробы, саркофаги, корабли,
Набитые мятежными войсками,
По морю, темными волнами
Качаемые, скорбно отошли
И к берегам иной земли
Пристали медленно. Толпа сбежалась
На мертвецов приставших посмотреть.
Сквозь сумерки мерцала медь
Заката. Взялся ветер, и смеялись
В гробах глухие голоса.
Как в небеса,
Команды громко раздавались.
И генерал повел их сквозь дворцы
К гробницам мраморным Скутари…

(Скутари – предместье Стамбула, известное, кроме прочего, своим крупнейшим кладбищем)

Примечательно, что Борис не рискнул написать название стихотворения полностью, а только обозначил его, поставив дефис между начальными и конечными буквами. Это ведь тоже примета времени, когда степень ожесточения, непримиримости достигает своего пика, так что за малейшую оплошность в поведении или характерную черту одежды и внешнего вида, за одно неосторожное слово можно поплатиться жизнью. Очевидно, он это понимал. И тем не менее поверил, остался… Как и многие десятки тысяч людей, которые не то что не могли, а и не хотели покидать Родину, в надежде на разумную гуманность новой власти. Многие ведь и не воевали даже напрямую, а в той или иной степени оказались втянуты в хаос гражданского противостояния. Из текста стихотворения можно догадаться, что Борис сочувствует новой власти и Белую армию называет «мятежными войсками». Дело их и само расположение духа считает безнадежным и даже мертвым по духу и перспективам. Отсюда образ кораблей, как саркофагов, гробов. Да и самих приставших к чужому берегу он называет «мертвецами»… Тяжелое стихотворение, по настроению безнадеж -
ности которым (что примечательно) Борис характеризует не собственное положение, но положение покинувших Родину.
Сейчас понятно, что в своей оценке будущего эмиграции как безнадежного Борис ошибался – хотя бы уже потому, что русская эмиграция сыграла свою роль в распространении русской культуры и русской мысли по всему миру. Но очевидно и то, что такой пессимистический взгляд на покинувших Родину соотечественников был присущ многим оставшимся на полуострове россиянам. Тем более горько осознавать, что большинству из них предстояло на себе узнать, что значит действительная безнадежность и попрание веры, не только в религиозном, но и общечеловеческом, нравственном отношении…

Незадолго до взятия Крыма войсками Красной армии, 12 сентября 1920 г., в газете «Правда» было опубликовано «Воззвание к офицерам, солдатам, казакам и матросам армии Врангеля», в котором всем добровольно сдавшимся участникам Белого движения была обещана амнистия. «Честно и добровольно перешедшие на сторону Советской власти, - говорилось в нем, - не понесут кары. Полную амнистию мы гарантируем всем переходящим на сторону Советской власти». Позже, 12 ноября, уже в условиях начавшейся эвакуации, командование Красной армии опубликовало новое обращение, где, кроме прочего, говорилось:«…мы не стремимся к мести. Всякому, кто положит оружие, будет дана возможность искупить свою вину перед народом честным трудом. Нами издается приказ по советским войскам о рыцарском отношении к сдающимся противникам». Уже через несколько дней после водворения в Крыму Советской власти, когда было объявлено о необходимости регистрации всех «сомнительных элементов», эти воззвания сыграли свою роковую роль, поскольку люди шли на регистрационные пункты и заполняли анкеты «с открытым забралом», в надежде на снисхождение и обещанную амнистию. Но то, что произошло дальше, не поддается не только описанию, но и простому человеческому осмыслению.

В Крыму 1920–21-х годов была организована самая настоящая кровавая бойня. Уничтожались не только офицеры и солдаты, служившие в Белой армии, и даже не только те, кто так или иначе вынуждены были сотрудничать с ней, но и масса гражданского населения, не имевшего прямого отношения к военному противостоянию, начиная с сестер милосердия и заканчивая всеми, кто не вписывался в новую жизнь по «классовому признаку». Человека запросто могли расстрелять просто за то, что он был служащим того или иного ведомства Царской России, предпринимателем, священником, учителем. 17 ноября 1920 г. Крымревком опубликовал приказ № 4 об обязательной регистрации в трёхдневный срок иностранцев, лиц, прибывших в Крым в периоды отсутствия там советской власти, офицеров, чиновников и солдат армии Врангеля. Пошел «записываться» и Борис. Сохранилась заполненная им собственноручно анкета от 11 декабря, где он чистосердечно и простодушно признается, что «в 1920-м году служил в Белой армии в Алуште при комендатуре писарем», кроме того, он называет себя «сочувствующим Р.К.П.», то есть Российской компартии.


В чем же был смысл этого «сочувствия», если учесть, что Борис был далек от политики? Думается, он был настроен трудиться и жить в условиях «нового мира», что называется, без «камня за пазухой», потому что ему, в общем-то, нечего было терять в прошлой жизни, не за что было «цепляться». Он происходил из среды обедневшего дворянства. Высшего образования не получил, в том числе и потому, что финансовое положение семьи было довольно скромным. На жизнь смолоду зарабатывал физическим, а позднее – писательским трудом. Первая мировая война, участие в ней привели его к осознанию высшей ценности человеческой жизни и мирного сосуществования людей и народов. Вдохновляла его и надежда на устранение вопиющего неравенства между горькой нищетой «трудящихся и обремененных» и праздной роскошью, самодовольством «сильных мира сего»...Но новая власть не собиралась вникать в подробности душевного устроения «чуждого элемента», так что большинство добровольно пришедших на регистрацию были уничтожены в последующие месяцы с поистине демонической и беспощадной энергией. В результате грандиозного обмана, по приблизительным подсчетам (точного числа, конечно, никто уже не установит), в Крыму только в начале 1920-х годов было уничтожено по разным оценкам от 20 до 120 тыс. человек, что само по себе говорит о чудовищном масштабе и ожесточенности бойни, жертв которой попросту невозможно сосчитать.


Старая Ялта

Страшно даже представить, что же это должно было происходить на благословенной Крымской земле, какая страшная и безжалостная машина должна была вращать шестернями, чтобы осуществить всю эту «работу адову». Но 120 000 – это еще только имена жертв красного террора, так сказать, по плоти, многие из них, как мы надеемся, своими страданиями и смертью искупили многие грехи и приобрели Царство Небесное. Но с духовной точки зрения страшнее говорить о тех, кто подписывал смертные приговоры, о тех, кто пытал, мучил и расстреливал с бешеной энергией и решимостью. Все эти палачи и сотрудники всевозможных «чрезвычаек», «троек» и «особых отделов»… А сколько миллионов советских людей затем было воспитано в безбожии? Вот о ком действительно нужно плакать! Вот в чём самое страшное преступление не только новой власти, но и тех, кто подготавливал её приход, - в гибели бесчисленного числа душ для вечности! Страшная плата за сомнительное счастье построения «самого справедливого в мире общества»
По свидетельству родных и близких, потрясенный ужасами Великой войны и гражданского противостояния, Борис мечтал хоть чем-то помочь самым беззащитным жертвам безумия взрослых – детям. Помочь и творчеством своим, и служением. Этим мечтам не суждено было осуществиться, но после смерти Бориса родная его сестра Вера Анатольевна Шишкина, воплощая замыслы брата, пошла работать в Ялтинский детский дом и проработала там много лет.


Сейчас много говорят о необходимости примирения, условно говоря, Белой и Красной России. В Севастополе даже начали строить соответствующий памятник, но строительство это идет трудно. Истоки таких суждений понятны: стране надо жить дальше, развиваться, строиться, а это в условиях перманентного разногласия и тлеющей вражды невозможно. Но если и можно говорить о необходимости единения потомков белых и красных в строительстве новой страны, то надо прямо признать, что фундаментом нового строительства может быть только Камень «уже положенный», то есть Христос, Православная вера и возросшая на ее почве мощнейшая и многообразная русская культура. Всё остальное – более или менее очевидный обман.
Священник Димитрий Шишкин
16.11.  2020. Православие.ру

https://pravoslavie.ru/135328.html

Док. фильм Феликса Разумовского об истории Крыма во время Революции и Гражданской войны. После прорыва красных на полуостров возможности для обороны Крыма исчерпаны. 11 ноября 1920 г. начинается погрузка на суда женщин и детей, раненых и больных из лазаретов. В ночь на 14 ноября к пристаням организованно подходят армейские части. Через два дня более сотни перегруженных кораблей берут курс на Константинополь.


https://youtu.be/1W9u2jq3uyw
(первую серию смотреть по ссылке)


https://youtu.be/koaXolFXUE4


https://youtu.be/7OFNE-8WOo4


https://youtu.be/QLGFd7bPSOg
Прикрепления: 0705262.jpg(26.2 Kb) · 1850236.jpg(8.4 Kb) · 3018732.jpg(16.6 Kb) · 5797423.jpg(11.0 Kb) · 6045930.jpg(23.7 Kb) · 6838230.jpg(14.7 Kb) · 7824226.jpg(7.2 Kb) · 8219882.jpg(11.8 Kb) · 8664462.jpg(12.9 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Понедельник, 30 Ноя 2020, 20:18 | Сообщение # 3
Форум: Еще былое не забыто... | Тема: ФЕДОР ШАЛЯПИН
Группа: Администраторы
Сообщений: 6112
Статус: Online
"РЕВОЛЮЦИЯ... ЭТО НЕ ТО, ЧТО НУЖНО"
Как Федор Шаляпин вынужден был меняться в 1917 году


худ. Н.Кузнецов

Революционный 1917 г., изменивший все стороны жизни российского общества, отразился и на театральном искусстве. Императорские театры были переименованы в государственные и вступили в полосу реформ, продолжавшихся в течение всего периода власти Временного правительства. Выдающиеся актеры, певцы и танцовщики, обладатели многочисленных придворных наград, должны были теперь определить свое место при новом строе; многие из них впервые в жизни соприкоснулись с "политикой". В особом положении оказался наиболее именитый из всех русских оперных артистов - Ф.И. Шаляпин.

Перед Февральской революцией солист Его Императорского Величества Шаляпин занимал исключительное положение в артистическом мире России. Согласно последнему контракту с Дирекцией императорских театров, заключенному с 23 сентября 1912 г. по 23 сентября 1917 г., певец получал неслыханный в анналах русского театра гонорар - 1500 руб. за одно выступление в абонементном спектакле и 2000 руб. - во внеабонементном (при этом оговаривалось право Шаляпина выступать не более 10 раз в месяц). Условия контракта фактически ставили артиста в положение гастролера. В 1915 г. один из посетителей Большого театра допытывался у дирекции, состоит ли Шаляпин у нее на службе (газетная заметка об этом даже попала в личное дело певца). Восхищение публики шаляпинским талантом было непреходящим, но отношения его с левыми кругами были испорчены в 1911 г., когда во время представления оперы "Борис Годунов" в Мариинском театре хористы, требовавшие в то время прибавки к жалованью, неожиданно встали на колени перед царской ложей, исполняя гимн, растерявшийся Шаляпин также встал на одно колено, после чего надолго превратился в объект насмешек оппозиционной прессы. После Февральской революции этот случай много раз припоминали артисту.

18 марта 1917 г. влиятельный социалист Н.Соколов, беседуя с А.Бенуа, "коснулся нежелательности сохранения Шаляпина" в составе "Особого совещания по делам искусства" (в котором певец принимал активное участие с 4 марта - дня исторического заседания представителей художественного мира в квартире М.Горького и был избран в две из восьми комиссий совещания - театральную и комиссию торжеств) ввиду "его скомпрометированности в рабочих кругах после знаменитого коленопреклонения в 1911 г." В театральной прессе тем временем начала подниматься тема отчужденности Шаляпина от "театрального пролетариата". Журналист московской газеты "Театр", скрывшийся под псевдонимом Диез, не без иронии отмечал, что Шаляпину теперь придется "более определенно выразить свою "политическую платформу" как артисту, который "до грехопадения" (Имеется в виду эпизод с вставанием на колено) - революционно и пролетарски настроенный", а "после грехопадения" - солист величества и буржуа". Впрочем, отмечал автор заметки, "истинный демократизм проявляется главным образом не в декларациях, а в отношении к низшей артистической братии. А относительно Шаляпина это отношение хорошо известно всем". Указав на данное обстоятельство, Диез прогнозировал: "Можно в этой области опасаться очень определенных эксцессов по адресу знаменитого артиста со стороны артистического "демоса". И как ни велик Шаляпин, но "они" будут правы, ибо уважение к человеку должно стоять на первом плане... Как бы великому Шаляпину не пришлось значительно сократиться и забыть свою роль "верховного главнокомандующего" в театрах. Демократия не любит генеральства подобного сорта". Любопытно, что это выражение много лет спустя вспомнилось самому Шаляпину, написавшему в мемуарах о своей жизни в 1917 г.: "Меня прозвали "генералом". Так просто и определили: "генерал"! А генералы в то время, как известно, кончили свое вольное житье, и многие из них сидели арестованные. По новому русскому правописанию писалось "генерал", а читалось "арест"...

Уже в марте 1917 г. певцу пришлось испытать обструкцию со стороны хора Мариинского театра, отказавшегося исполнить сочиненную Шаляпиным "Песню Революции", которую он предлагал сделать гимном новой России. В начале апреля последовал новый инцидент, связанный с этим театром: в печати появилось письмо группы солдат запасного батальона гвардии Петроградского полка, жаловавшихся, что Шаляпин, обещавший принять участие в концерте 6 апреля (на Мариинской сцене) в честь семей погибших "жертв революции" из личного состава батальона, "в день концерта оказался по обыкновению больным" и тем самым показал, что "в этот великий исторический момент не сумел подняться выше своих эгоистических интересов". Неприятности ожидали артиста и в Москве. Вскоре после революции в газетах появилась информация, что суфлер Большого театра В.П. Овчинников "привлекает к судебной ответственности Ф.И. Шаляпина за оскорбление словами на представлении оперы "Дон-Карлос" 10 февраля". Автор заметки отмечал, что "это первый случай привлечения Шаляпина к законному суду за хулиганскую выходку". В прессе тогда не вспомнили, что спектакль 10 февраля устраивался Шаляпиным с благотворительной целью. Все заработанные деньги (42 600 руб.) были позднее распределены певцом на нужды различных организаций. Неудивительно, что бывший "солист Его Величества" (после Февраля звание было упразднено) признавался своему другу, художнику К.Коровину: "Я не понимаю. Революция. Это улучшение, а выходит ухудшение... ведь это не то, что нужно..." Вероятно, эти события подтолкнули артиста к окончательному разрыву с бывшими императорскими театрами, ставшими теперь государственными. По его воспоминаниям, главной причиной ухода стало установившееся в театре "двоевластие", когда наряду с "худсоветом" "утвердился за кулисами как бы "Совет рабочих депутатов" - из хористов, музыкантов и рабочих, вообще из театрального пролетариата. И вот этому пролетариату я пришелся не по вкусу". Непосредственным же поводом к расставанию с казенной сценой якобы послужили обращенные к коллегам по Мариинскому театру требования Шаляпина репетировать "не формально, а с душой", после чего, вспоминал артист, "мне определенно дали понять, что мое присутствие в театре не необходимость... Контракт со мной кончился, а новый род дирекции другого не предлагал. Я понял, что мне надо уходить. Насилу мил не будешь. Бросив грустный прощальный взгляд на милый мой Мариинский театр, я ушел петь в частную антрепризу, в Народный дом".

По некоторым сведениям, Шаляпин к этому времени (вероятно, основываясь на "гастролерских" условиях своего контракта) уже не считал себя служащим в Дирекции гостеатров. Возглавлявший последнюю директор театров В.А. Теляковский записал 14 марта в дневнике о состоявшемся в этот день разговоре с Шаляпиным, который "рад, что покончил с Дирекциею и что ему не приходится тратить время на бесплодную болтовню, ибо он находит, что все, что выработала до сих пор труппа Мариинского театра, имеет мало практического значения". Спустя два месяца в прессе появилась информация о том, что контракт артиста с Дирекцией театров окончился (хотя формально он должен был действовать до 23 сентября), а на вопрос о будущих гастролях в Мариинском и Большом театрах певец сможет дать ответ лишь "в первых числах сентября". Художественно-репертуарный комитет оперной труппы Мариинского театра еще весной начал переговоры с Шаляпиным, проходившие напряженно из-за высоких финансовых требований, выдвинутых последним (не соглашавшимся, по сведениям журналистов, получать менее 4000 руб. за спектакль). Только в начале следующего театрального сезона была достигнута договоренность о нескольких выступлениях знаменитого баса на Мариинской сцене. Тогда же, после долгих переговоров, артист пришел к соглашению и с Большим театром, руководство которого решило объявить особый абонемент на оперы с участием Шаляпина и его вечного конкурента Л.В. Собинова.
Не всегда театры шли навстречу пожеланиям самого высокооплачиваемого российского гастролера. Так, в бывшей московской "Опере С.И. Зимина", превратившейся в 1917 г. в "Театр Совета рабочих депутатов", планировали привлечь на свою сцену Шаляпина, но затем, ознакомившись с требуемым им гонораром (неизбежно подразумевавшим подорожание билетов), комитет театра "высказался против особо возвышенных цен в театре, непосильных для рабочего класса, ибо по таким ценам пение артиста доступно будет только буржуазной публике". И все же подобные случаи оставались исключением: Шаляпин по-прежнему был всероссийской знаменитостью и собирал на оперы со своим участием тысячи поклонников - от Севастополя, где он пел в "простой матросской солдатской куртке", до Кисловодска и Петрограда, где артист продолжал с успехом выступать в Народном доме. В Крыму Шаляпин отдыхал с мая по июль 1917 г., 23 июля приехал в Кисловодск, а 24 сентября вернулся в столицу. В летнее время настроение певца оставалось тревожным, что отразилось в его письмах дочери: "Работать нужно, потому что жизнь становится невыносимо дорогой, и думаю, чем дальше, тем будет хуже и хуже" (10 августа), "О русских делах говорить не стану, очень тяжело и стыдно, но будем уповать на бога и ту часть людей, у которых еще не совсем пропала совесть" (7 сентября); в последнем письме артист, угнетенный происходящим в стране, просил дочь сказать С.Рахманинову, "что я очень был бы рад поехать вместе с ним зимой в Америку".


худ. С.Сорин

Осенью 1917 г. Шаляпин выступил в печати, обратив внимание читателей "театрально-литературного и сатирического" еженедельника "Бинокль" на проблемы, существовавшие не только в общественной, но и в художественной жизни: "Невеселое время переживаем мы сейчас в искусстве. Все, кто говорит об упадке искусства в театре, к сожалению, правы. Искания искусства еще продолжаются. И вообще, искания - это хорошая вещь. Но до каких пор это будет продолжаться? Было бы уже пора начать работу". Октябрьскую революцию Шаляпин встретил, выступая в роли Филиппа II в опере "Дон Карлос" на сцене петроградского Народного дома, недалеко от Петропавловской крепости, из которой велся обстрел Зимнего дворца. Во время спектакля чуть не началась паника; как вспоминал певец, "хористы и статисты двинулись к кулисам и, забыв про еретиков, стали громко обсуждать, в какую сторону им бежать. Немалого труда стоило королю Филиппу II Испанскому убедить своих робких подданных, что бежать некуда, ибо совершенно невозможно определить, куда будут сыпаться снаряды". К.Коровину запомнилась "растерянность" Шаляпина после Октября. Впрочем, это не означало отсутствия политической позиции, которая совпадала, судя по имеющимся данным, с господствовавшими тогда в среде интеллигенции настроениями. Газетчики отметили ноябрьскую речь Шаляпина, произнесенную перед посетителями Народного дома, в которой певец "обратился к публике с напоминанием о выборах в Учредительное собрание. Артист прибавил: "Извиняюсь, я потому говорю это вслух, чтобы самому не забыть об этом". Публика ответила на это напоминание громом аплодисментов". В письме дочери, написанном 10 декабря, Шаляпин признавался: "Вот и сейчас все время читаю о гражданской войне на Юге, и если правда хотя половина, - ужас охватывает, и волосы шевелятся на голове".
В это тревожное время певец совершил ряд шагов, которые должны были примирить его с "театральным пролетариатом". 27 ноября, в день торжественного представления в Мариинском театре "Руслана и Людмилы" (в честь 75-летия премьеры оперы М.И. Глинки), Шаляпин написал письмо управляющему оперной труппой А.И. Зилоти, в котором отметил, что ему "выпадает счастливый вечер" и возможность выступить в этом спектакле "в тяжелый час, когда все кругом звереет". Желая "чем-нибудь ознаменовать память великого композитора", Шаляпин просил Зилоти "сегодняшний мой гонорар шесть тысяч рублей передать "Музыкальному фонду", ибо мне известно, что там есть тяжелые нужды". Щедрое пожертвование не ускользнуло от внимания прессы и показало, что артист, бывший, как известно, весьма прагматичным в финансовых делах человеком, старался теперь уйти от образа "барина" и "театрального генерала", сформировавшегося у него накануне Февраля. В этом же контексте, вероятно, следует рассматривать и его выступление 17 декабря в Кронштадте - бастионе революционного радикализма, и участие 19 января 1918 г. в концерте в пользу театральных рабочих Мариинского театра. В новых условиях, создавшихся в стране после Февральской и в особенности после Октябрьской революции, подобная "демократизация" была необходима даже для такого исключительно талантливого певца, как Шаляпин. Она помогла ему сблизиться впоследствии с большевистской властью и превратиться из "солиста Его Величества" в первого "народного артиста Республики.
Петр Гордеев (кандидат исторических наук)
01.03. 2016. журнал "Родина"

https://rg.ru/2016/02/29/rodina-shaliapin.html

Песня о блохе

https://youtu.be/lCcCEnXWO0E

Не осенний мелкий дождичек


О, если б мог выразить в звуке


Очи черные


Эх, ты, Ванька


Зашумела, разгулялась
Прикрепления: 1078334.jpg(9.8 Kb) · 2526594.jpg(9.9 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Воскресенье, 29 Ноя 2020, 21:44 | Сообщение # 4
Форум: Биографии, воспоминания | Тема: АЛЕКСАНДР БЛОК
Группа: Администраторы
Сообщений: 6112
Статус: Online
ПОСЛЕДНЯЯ НАДЕЖДА БЛОКА
Эта женщина унесла с собой тайну поэта...


А.Блок. Июнь 1921.

"Уюта - нет, покоя - нет"... Может, эту строчку Блока - кто знает? - шептала на перроне одна москвичка вслед огням уходящего поезда. Поезд увозил в Петроград Блока. Увозил умирать. Он только что, склонившись из окна вагона, сказал ей: "Прощайте, да, теперь уже прощайте..."  Там, в Питере, на вокзале, его встретит другая, измучившая его и себя женщина, его жена, его когда-то "Прекрасная Дама", а от той, что провожала на перроне, останутся воспоминания о поэте. И 147 его писем к ней.


Надежда Александровна Нолле-Коган переживет поэта на 45 лет. Будет воспитывать сына Александра, мальчика с красивыми, как у Блока, руками. Умрет в 1966 г. И все это время будет хранить какую-то тайну. И, кажется, не одну. Ведь это ей за год до смерти Блок напишет: "Я Вам расскажу, в какую петлю я попал, как одно повлекло за собой другое". Но в коротких ее мемуарах осталась лишь фраза: "Рассказывать об этом я не считаю себя вправе, ибо дала слово Блоку никогда и никому об этом не говорить"... Первый раз они встретятся в 1912 г. И полтора года, до 28 ноября 1914-го, Блок, вместе с Надиными письмами, будет получать букеты роз... Так начался ее почти семилетний роман. Она запомнит его первые вопросительные - украдкой - взгляды на нее, то, как он ходил по комнате, как, закурив, присаживался у печки, чтобы дым вытягивало в трубу. Пишет, что ей сразу стало "привольно, просто и легко". А когда собралась уходить, Блок торопливо сунул в ее муфту, к ее горячим рукам, книжечку. Она успеет прочесть на обложке - "Ночные часы"...


Он подарит ей потом еще шесть своих книг. На последней, на сборнике "Седое утро", напишет: "Эта самая печальная моя книга. Октябрь 1920". А она будет помогать ему выпускать книги, искать издательства, вести переговоры с театрами, устраивать его вечера, собирать посылки. Дружба, похожая на любовь? Или - любовь, напоминающая дружбу?
Москва спасала. Он, как преступник на место преступления, рвался туда, где испытал когда-то счастье: с женой, с друзьями, с поэзией. В 1917-м, в самую апрельскую капель, возник на улочках Первопрестольной в "защитке". В военной форме: в фуражке, высоких сапогах, в шинели, перехваченной ремнями. Приехал в отпуск из прифронтовых болот, где он, табельщик 13-й инженерно-строительной дружины, "заведовал" окопами, траверзами, ходами сообщения, строительством и пулеметных гнезд, и блиндажей.


Он только что вконец разочаровался в войне и только-только впадал в мальчишеское очарование от чуда свершившейся февральской революции. Через десятилетия сам Фадеев, генсек СП СССР, будет грозить с трибуны ему, давно мертвому: "Если бы Блок не написал "Двенадцать", мы бы его вычеркнули из истории советской литературы". Так будут "любить" его красные. Но ведь и белые за ту же поэму не только отвернутся от него - будут грозить убийством. Сам адмирал Колчак, ныне всеобщий любимец, пообещает: если возьмем Петроград, то прежде всего повесим Горького и Блока... "Человек с ободранной кожей", - скажет о нем поэт Г.Иванов. Гумилев, отнюдь не друг, признает: "Он удивительный... Если бы прилетели к нам марсиане, я бы только его и показал - вот, мол, что такое человек". А Цветаева, назвавшая его "сплошной совестью", будет так боготворить его, что, посвятив ему цикл стихов, увы, не решится сама передать их. Передаст через дочь. Все стихи передаст, кроме того, где предсказала его смерть... Больше его не увидит. Но, не увидев - фантастика! - узнает, как Блок в тот же вечер улыбался, читая ее письмо. Это расскажет ей Надя Нолле, у которой Блок жил в Москве. Расскажет, что письма и записки читала ему она, после позднего чая.

Блока позвала в Москву Надя. Поселила у себя, в трехкомнатной квартире на Арбате, где жила с мужем - уже 40-летним П.Коганом, уже профессором МГУ, кого Цветаева назовет "ангелом-хранителем писателей". Тот май 1920-го - последняя московская феерия Блока. Все 11 дней - звонки, письма, цветы, паломничество молодежи. "Он, - пишет Надя, - повеселел, помолодел, шутил, рисовал карикатуры". Надя отдаст ему ключи от квартиры и по утрам сквозь сон будет слышать, как тихо хлопает дверь, - поэт уходил гулять, чтобы к завтраку вернуться с цветами. Почти сразу Надя поедет к нему в Петроград, подружится с матерью Блока, с Любой, будет вытаскивать его на прогулки, и однажды, в Летнем саду, поэт поведает ей о тайне, про которую она так и не скажет никому. Через 9 месяцев, когда Надя будет на последнем месяце беременности, она вновь вытащит его в Москву. Но теперь и это не спасет. 2 мая 1921 г. Народ еще праздновал День трудящихся - весь город в кумаче. Блок приехал читать стихи про никому уже не нужные туманы, бездонности, боль несказанную. Не хотел ехать, уговорили Чуковский и Надя. Она звала заработать денег. Чуковский - "развеять" Блока. Оторвать от дома, где стены, по его словам, были "отравлены ядом" и где жена, "Прекрасная Дама", уже в открытую сошлась с артистом клоунады Жоржем Дельвари. Надя встречала Блока и Чуковского на вокзале. Стараясь не замечать палки, на которую опирался Блок, подвела к "Делонэ-Бельвилю", шикарному автомобилю. Машину дал Наде сам Каменев, сын его и сидел за рулем. "Машина - чудо, - пишет в дневнике Чуковский, - бывшая Николая Второго, колеса двойные, ревет как белуга. Сын Каменева с глуповатым и наглым лицом беспросветно испорченного хамёнка. Довезли в несколько минут на Арбат к Коганам. У Коганов бедно и напыщенно, но люди они приятные. Чай, скисшая сырная пасха, кулич..." А Надя запомнит, что "с первого часа... ощутила незримое присутствие какой-то грозной, неотвратимой катастрофы".


Дневник Чуковского фиксирует: уже после первого выступления поэт понял - приехал зря. "Сбор неполный, - пишет Чуковский. - Это так ошеломило Блока, что он не хотел читать. Наконец, согласился - и, спустя рукава, прочитал 4 стихотворения". Уйдя в комнату за сценой, несмотря на мольбы, ни за что не хотел выходить на аплодисменты. Потом вышел и прочел чьи-то стихи по латыни, без перевода. "Зачем вы это сделали?" - спросил Чуковский. "Я заметил там красноармейца вот с такой звездой на шапке. Я ему их прочитал..."  Чуковский пишет: "Меня это... потрясло!"


Перрон Николаевского вокзала, где Надежда встречала и провожала поэта

Про последнюю Москву его писать трудно. Слова нейдут. После второго или третьего вечера Надя, разбудив мужа на рассвете, уже одетая, шепотом перескажет ему слова Блока: "Он говорит, что больше никогда не будет писать стихов..." Она успокаивая его, и предложила пройтись. Вот тогда по спящим переулкам они и пойдут к скамье у Христа Спасителя в последний раз. Последний, почти счастливый, миг. Ибо дальше - мрак.. "Кошачий концерт", как назовут последний вечер его, когда ему прилюдно бросят, что он - "мертвец". Это скажут в Доме печати, в Домжуре. Здесь, после чтения Блоком стихов, на сцену выскочит красноармеец, который прокричит, что он ничего не понял. А потом взойдет тот, кто, кажется, понял всё: некий Струве, завотделом губернского Пролеткульта. Этот гаркнет: "Где динамика? Где ритмы? Все это мертвечина, и сам Блок - мертвец". В зале встанет гробовая тишина. Ведущий, молодой тогда Антокольский, промолчит. На защиту кинется поэт Бобров, потом Коган, муж Нади. Но, увы, уже полыхали шум, крики, смех. Но самыми страшными станут за кулисами слова самого Блока. "Верно, верно! - прошепчет поэт. - Я действительно мертвец".

"Воспаление сердца" - это диагноз. Есть такая болезнь. За 40 лет Блок почти не обращался к врачам. В 6 лет перенес плеврит, в 12 воспаление среднего уха, в 13 - корь и бронхит, в 16 - подозрение на малярию. Всё! Здоровый человек. Кирпичный румянец, тугой, как морковь. За год до смерти купался в ледяном заливе, косил, копал, пилил и колол дрова, таская их на четвертый этаж, и до последнего дважды в день совершал 10-километровые "походы" на службу: в издательство "Всемирная литература", в Большой драмтеатр. И - в два месяца - смерть. "Он умер от "Двенадцати", как умирают от разрыва сердца", - скажет Г.Иванов.


Надежда Нолле-Коган с сыном Александром

Через месяц, в июне 1921-го у Нади родится сын. Он станет известным писателем А.Кулешовым. Увы, когда несколько лет назад я окажусь в его квартире возле станции метро "Аэропорт", хозяина уже не будет в живых. Меня встретит его жена Анна Наумовна и, здравствующая поныне, их дочь, тоже Надежда. Я, помню, остановился тогда у фотографии на книжной полке - Блок в детстве, знакомый по хрестоматийным снимкам. "Нет-нет, - возразила мне Анна Наумовна, - это не Блок, это мой муж. Ему здесь года два-три..." Но ни она, ни дочь не подтвердили мне отцовства Блока. Молчали, улыбались, уходили от вопросов. Это тайна не наша, говорили, не нам ее и раскрывать.Тайна прошлая и - прошлого. От нее Наде Нолле осталось лишь последнее письмо поэта, которое пришло в Москву незадолго до рождения ее сына. Письмо-наказ, письмо-завещание? Не знаю.
"Во мне есть, правда, 1/100 того, что надо было передать кому-то, вот эту лучшую мою часть я бы мог выразить в пожелании Вашему ребенку, человеку близкого будущего, - писал Блок... - Пусть... он будет человек мира, а не войны... Если же это невозможно, если кровь все еще будет в нем кипеть, и бунтовать, и разрушать, как во всех нас, грешных, - то пусть уж его терзает всегда и неотступно прежде всего совесть..."
Вячеслав Недошивин
01.11. 2020. журнал "Родина"

https://rg.ru/2020....ka.html
Прикрепления: 1449878.jpg(7.5 Kb) · 5547229.jpg(19.0 Kb) · 5916748.jpg(9.4 Kb) · 6119882.jpg(11.9 Kb) · 6292473.jpg(12.6 Kb) · 9398431.jpg(11.4 Kb) · 9527238.jpg(15.5 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Воскресенье, 29 Ноя 2020, 14:04 | Сообщение # 5
Форум: О других интересных или важных событиях | Тема: ДВА СОЛОВЬЯ НА ОДНОЙ ВЕТКЕ
Группа: Администраторы
Сообщений: 6112
Статус: Online
ДВА СОЛОВЬЯ НА ОДНОЙ ВЕТКЕ
Бывший директор КЗ им. Чайковского - о необычном соревновании С.Лемешева и И.Козловского

Мне рассказал об этой маленькой музыкальной истории Б.А. Четвертушкин, бывший директор зала им. Чайковского, человек с редкостной памятью. Это, наряду с присущей ему высокой порядочностью, гарантирует правдивость записанного мной повествования. А 120-летие со дня рождения легендарного певца И.Козловского - хороший повод, как мне кажется, предложить этот монолог читателям...


Народные артисты СССР: С.Лемешев, Е.Степанова, И.Козловский

- Случилось всё в самом конце 1949-го или начале 1950-го. Трудился я тогда в Радиокомитете СССР. Приглашает меня к себе руководитель Оперного ансамбля, главный дирижер оркестра Всесоюзного радио Онисим Михайлович Брон. Он загорелся идеей сыграть для радио оперу Бизе "Искатели жемчуга". Красивейшее романтическое сочинение. Его особенная сложность - чрезвычайно высокая для тенора нота "си" в романсе Надира "В сияньи ночи лунной" - кульминации спектакля. О чем же сообщил мне Брон? Ни больше, ни меньше, что спеть Надира согласился С.Я. Лемешев.
Современные молодые люди не знают, что такое оперный кумир в середине прошлого века в СССР. Да еще тенор! Пуговицы и хлястики, оторванные от его пальто, приравнивались к чудодейственным амулетам. След от его ботинка на московском снегу студентки целовали по очереди. Между прочим, в жизни Лемешев был мягким и застенчивым человеком.

"Приглашайте Сергея Яковлевича на запись!" - распорядился Брон. Но дня через два случилось непредвиденное. Только я договорился о приходе Лемешева в столичный Дом звукозаписи, как Брону позвонил Козловский: "Я узнал, что вы возобновляете "Искателей жемчуга". Очень рад! И, если не возражаете, готов работать с вами". Не возражаете... Да какой дирижер отказался бы заполучить Козловского?! Поэтому Брон не сказал Козловскому, что его опередили. И не кто-то, а сам Лемешев. Пустил ситуацию на самотек.


И.С. Козловский. Фото: Н.Свиридовой и А.Воздвиженского

Здесь позволю себе небольшое отступление. Козловский ревниво относился к Лемешеву, даже временами, как мне казалось, испытывал чувство потаенной зависти. Трудно понять, почему. По славе и общественному признанию они были равновеликие. Народ в своей безмерной любви ставил их рядом. Правда, Лемешев был светским человеком. Козловский тяготел к Православию, часто давал концерты в сопровождении духовной музыки, участвовал в церковных песнопениях в Божьих храмах (однако, как мы увидим дальше, был не чужд суеверия). Чем они уж точно различались - выбором репертуара. И вдруг такая сшибка! Если Козловский узнает, что Лемешев уже ангажирован на партию Надира, он непременно отменит свое предложение. Да и Лемешев, прослышав про закулисные переговоры, способен дать нам от ворот поворот. Мы с Броном попали в цугцванг. Впрочем, на первых порах нам везло. Позвонил Лемешев и сообщил, что его жена приболела (он поставил условие - записывать оперу вместе с ней). И я с легким сердцем позвонил Козловскому:
 - "Иван Семенович, приезжайте завтра - будем записывать".
 - "Ну что вы, Борис Андреевич! Я так не могу,  ведь это не какая-нибудь легкая песенка. Я должен всерьез подготовиться. Сначала романс Надира промурлыкать, а уж потом работать с оркестром"
- ответил Козловский.
"Хорошо, - согласился я. - Приезжайте "мурлыкать" утром, а запишем всё вечером".

Как сейчас помню, день был ненастный, дождливый. Встречаю Козловского на пороге Дома звукозаписи. И как-то не придаю значения, что на Иване Семеновиче галоши. Из фойе открываю дверь - в тамбур, потом шагаю за вторую дверь - в студию, поворачиваюсь, а Козловского нет. Я обратно в тамбур. И вижу: Иван Семенович сидит и шарит по полу рукой. Он мне объясняет: "Знаете, снимал здесь галоши и уронил портфель". Оказалось, согласно одной из примет, в которые верил Козловский, на оброненную вещь надо сесть и немного на ней посидеть, чтобы прогнать "злых духов". Вот он и сидел на портфеле и искал галоши. А поднявшись, велел, к моему изумлению, передать Брону, что после такого происшествия репетировать не станет. А уже заказана студия, подобрана бригада с виртуозом звукозаписи Брагинским. И время, и люди - всё на вес золота. Что делать? Я опять вспомнил Лемешева. Звоню:
- "Сергей Яковлевич, как настроение?"
 - "Да вот сидим с женой, чаёвничаем, обсуждаем, как лучше петь романс Надира"
.
Чувствую - удача.
 - "Сергей Яковлевич, а вы не хотите сегодня же вечером порепетировать? У оркестра свободные часы, и можно это сделать".
 - "С удовольствием!"
- помню, ответил Лемешев. И я его вытащил, а звукорежиссера Брагинского предупредил: "Имей в виду, Лемешев "мурлыкать" не привык. Он репетирует обычно в полный голос. А ты его в это время записывай".


Сергей Яковлевич был, что называется, в ударе. Сразу спел Надира изумительно. И труднейшее "си" исполнил виртуозно. А через неделю и Козловский сообщает, что он готов к звукозаписи. И уж тут мы с Броном возликовали. Заиметь Надира в исполнении двух корифеев - это какой же подарок для многомиллионной аудитории радиослушателей! Тут-то и произошла у них настоящая сшибка.


Пластинка с записью арии Надира в исполнении С.Лемешева. Дирижер Онисим Брон

Иван Семенович пришел в студию в приподнятом настроении. Некоторые места промурлыкал, а романс спел с оркестром в полный голос. Правда, он почему-то считал, что запись не ведется. Но звукорежиссер делал свое дело. Все у певца получилось и на следующей репетиции. В том числе великолепно выходила фермата (остановка) на ноте "си"... А потом пошла окончательная запись оперы с другими исполнителями. И Козловский вдруг - не знаю по какой причине - "си" переводит на "ре"! В партитуре Ж.Бизе ферматы на ноте "ре" в этом месте нет. С Броном - паника. Время для записи кончилось. И только наш звукорежиссер спокоен, приглашайте, мол, Ивана Семеновича на прослушивание. Мы только потом оценили это спокойствие. Уселись слушать романс Надира. Воздух наполнился нежнейшими звуками, неповторимый тембр брал за душу: "В сияньи ночи лунной тебя я увидал..." Мы слушали умиленно, а Иван Семенович, я видел, сидел и нервничал, ждал, конечно, как прозвучит его "ре". И вот идет строка "Где ты, греза и счастье?". В слове "греза" - как раз эта злосчастная фермата. Козловский ожидает здесь ноты "ре", а слышит великолепное свое "си"
Оказывается, звукорежиссер Брагинский смонтировал репетиционный вариант с окончательным. Иван Семенович просиял. А при расставании удивил нас своей осведомленностью: "Проверьте, чтобы и у Лемешева были все "си", которые указаны в партитуре". Раскрыл наш заговор...
Александр Кочетков
https://rg.ru/2020....go.html
Прикрепления: 1815272.jpg(16.4 Kb) · 2270553.jpg(13.0 Kb) · 2843477.jpg(12.9 Kb) · 8913862.jpg(15.4 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Суббота, 28 Ноя 2020, 21:53 | Сообщение # 6
Форум: Пост с молитвой сердце отогреет... | Тема: "РУССКИЙ ИСХОД"
Группа: Администраторы
Сообщений: 6112
Статус: Online
Мемориал Дроздовцев


«Дроздовцы», воины Добровольческой армии, носили на малиновых погонах вензель и на мотив марша Сибирских стрелков (хорошо известный нам по песне «По долинам и по взгорьям») пели свой, Дроздовский марш:
Из Румынии походом
Шел Дроздовский славный полк,
Для спасения народа
Нес геройский, трудный долг.

Полковник Генштаба М.Г. Дроздовский (1881-1919) в декабре 1917 г. в Румынии начал формировать из русских, воевавших на Румынском фронте, добровольческий отряд. В марте 1918 г. отряд, называвшийся 1-й отдельной бригадой русских добровольцев, выступил из Ясс на Дон. «Впереди лишь неизвестность дальнего похода. Но лучше славная гибель, чем позорный отказ от борьбы за освобождение России!» - напутствовал своих бойцов Дроздовский. Дроздовцы совершили 1200-верстный поход, с боями заняли Новочеркасск и Ростов и в июне 1918 г. присоединились к только что вышедшей из Ледяного похода Добровольческой армии генерала Деникина. Полковник Дроздовский принял командование 3-й дивизией, основу которой составил его отряд. В ноябре 1918 г. в бою под Ставрополем Дроздовский был ранен и 14 января 1919 -го умер от заражения крови в ростовском госпитале. Тело его было перевезено в Екатеринодар и похоронено в Войсковом соборе. В память М.Г. Дроздовского, перед смертью произведенного в генерал-майоры, его шефство было дано стрелковому и конному полкам. В марте 1920 г. в Екатеринодар, уже занятый красными войсками, ворвался отряд дроздовцев и вывез гроб генерал-майора, чтобы не повторилось неслыханное надругательство, какое в апреле 1918-го да в том же Екатеринодаре было учинено над прахом генерала Корнилова. Гроб с телом генерала Дроздовского морем был вывезен из Новороссийска в Севастополь и там в сокровенном месте похоронен. Где - теперь этого уже никто не знает...
Дроздовские части были одними из самых боеспособных. За три года гражданской войны дроздовцы провели 650 боев. Их стихией были особые атаки - без выстрелов, во весь рост, впереди - командиры. Более пятнадцати тысяч дроздовцев осталось лежать на полях сражений братоубийственной войны, ставшей трагедией России. Последние дроздовские части закончили свое существование в Болгарии, куда попали после эвакуации галлиполийского лагеря. А на участке, именуемом «дроздовским», похоронены рядом друг с другом уцелевшие в гражданскую «дрозды», как они себя называли, и на чужбине сохранившие верность своему полковому братству.
http://www.infrance.ru/paris....ve.html


https://youtu.be/o561RTnPRFI


https://youtu.be/uwaYj3l6FdQ

ИНТУИЦИЯ РОДИНЫ
Не сломила судьба нас, не выгнула,
Хоть пригнула до самой земли…
А за то, что нас Родина выгнала,
Мы по свету ее разнесли.

Алексей Ачаир

В 1920 г. Печорский уезд Псковской губернии по условиям Тартусского мирного договора вошел в пределы Эстонии. Доля этнических русских здесь составляла 65% населения. По словам писателя И.Шмелева, этот «русский до глубочайших корней» край, включающий Печоры, Городище, Изборск, часть побережья Чудского и Псковского озер, давал эмигрантам первой волны, тоскующим по Отчизне, уникальную возможность подышать родным воздухом и физически ощутить Россию. Когда в 1935 году русский публицист и философ И.Ильин через 13 лет после изгнания читал в Эстонии лекции, он не упустил возможности приехать на границу с советской Псковщиной. Ильин просунул руку через перегородку и «нарвал русской травки на память». Потом, забравшись на вышку, увидел вдалеке – в 20 верстах – очертания Псковского собора. «Было туманно. Он предстал как видение, я – прошептал: “Верьте и надейтесь”…». – писал он Шмелеву в знаменитой «Переписке двух Иванов». Верили и надеялись на скорое возвращение в разных уголках мира все, кто был вынужден покинуть Россию после смуты 1917 г. Чемоданы в домах русских изгнанников хранились наготове десятилетиями.


худ. В.Серов. К.Коровин. 1891, из коллекции И.А. Морозова

Верил и надеялся художник К.Коровин, прозябающий в «столице Русского Зарубежья» Париже: «Летит время. В тайне жизни сменяются настроения, а душу не покидает надежда. И пролетают воспоминания ушедшего времени, краса страны родной. Конечно, хотя я пишу и Париж, пишу красками и нахожусь в Париже, но душой живу больше в Охотине (дача художника под Переславлем-Залесским) и вижу, как теперь опали листья сада, пахнет сыростью, землей и осенними листьями, а в бочку кладут рубленую капусту и засаливают грузди, и будто я ем рыжики в сметане. У сарая нахохлились от дождя куры. Дорога грязная, и в воздухе слышен запах дыма от овина и стучат цепи – молотят рожь».


Верил и надеялся И.Шмелев, который осенью 1936-го отправился по стопам Ильина в Эстонию. В рассказе «Рубеж» он описал свои впечатления о Печорском уезде: «Видел Россию-Русь. Она была тут, кругом – в проселках, в буераках, деревеньках, в песнях, в голых полях, в древних стенах Изборска, в часовенках, столбушках у перекрестка дорог, в глазах любопытной детворы… – о, эти глаза узнаешь из тысячи глаз! – в благовесте, в березах, в зорях. Помню, первое ощущение, что я здесь, что это земля – родная, испытал я на ощупь, еще ничего не видя… Я сразу узнал осенний воздух родного захолустья – вспомнил. И стало родное открываться – в лае собаки из темноты, в постуке – где-то там – телеги, в окрике со двора бабьим визгливым голосом: “Да черти, штоль, тебя, окаянного, унесли… Мишка-а?”, в дребезге подкатившего извозчика. И стало так покойно, укладливо, уютно на душе и во всем существе моем, будто всё кончилось и теперь будет настоящее…» А потом он, как и его друг И.Ильин, отправился «до проволоки колючей». На границе с Россией в мимолетном луче солнца ему также открылся Псковский собор, но только на мгновенье: «Блеснул оконцем, белизной стен, жестью. И – погас. Странное чувство – ненастоящего, какой-то шутки, которая вот кончится. Так я воспринимаю это заграждение, “предел пути”. Всё кругом дышит знакомым, родным, моим. Мой воздух, древние мои поля, родимые. Рубеж… – сон, наважденье, шутка? И горечь, горечь».

Верил и надеялся Г.Иванов. Скитаясь по Европе, он тоже нашел Родину в прибалтийской стране, но не в Эстонии, а в Латвии, где бывал в 1930-х годах. В своем эссе «Московский форштадт» он описывает одноименный район Риги, где издавна селились русские купцы и ремесленники: «Маленький островок, уцелевший от погибшего материка, он в неприкосновенности сохранил черты той России, которой давно не существует».


В.Ходасевич и Н.Берберова в Сорренто на вилле Горького

Верил и надеялся В.Ходасевич, рождая незабвенные строки: «А я с собой свою Россию в дорожном уношу мешке». Осиротевшие люди разнесли Россию по всему миру. Г.Мелихов в книге «Русский Харбин» очень точно подметил: «Бережение своего быта – эта черта была органически присуща российской эмиграции в Манчжурии». И не только в Манчжурии. Тэффи в рассказе «Летом» упоминала о мадам Яроменко, устроившей под Парижем загородный пансион. Он превратился в «дачу в окрестностях Тамбова», потому что там воцарился русский старосветский быт: «В каком жардене какой виллы услышите вы звонкие слова: “Манька, где крынка? А-а? Под кадушкой?”».
В другом ее рассказе, «Ностальгия», есть такие строки: «У нас каждая баба знает: если горе большое и надо попричитать – иди в лес, обними березоньку – крепко, двумя руками, – грудью прижмись, и качайся вместе с нею, и голоси голосом; словами, слезами изойди вся вместе с нею, с белою, со своею, с русской березонькой!.. Переведите русскую душу на французский язык… Что? Веселее стало?».

Писатель Гайто Газданов, долгое время работавший таксистом во французской столице, в своих «Ночных дорогах» отмечал, что в Париже открывались десятки русских магазинов и ресторанов, издавались русскоязычные газеты и журналы, регистрировались наши общественные организации. Но он признавался: «…мне трудно было дышать, как почти всем нам, в этом европейском воздухе, где не было ни ледяной чистоты зимы, ни бесконечных запахов и звуков северной весны, ни огромных пространств моей Родины…»
Как писал видный общественный деятель нашего Зарубежья В.Даватц, «В “русском исходе” ушли со своих насиженных мест миллионы людей, людей совершенно различных общественных положений, занятий, партийных группировок, навыков, вкусов, образования. Люди эти рассеялись по миру, неся с собою всюду элементы старой русской культуры, спасенной от катастрофического шквала. И потому, куда бы они ни заносились, они несли с собой аромат Родины…». По разным подсчетам, после большевистского переворота Россию покинуло от 2 до 3 млн. человек. Кого-то вышвырнули насильно, кто-то уехал по своей воле, спасаясь от репрессий со стороны новой власти. Это было насильственное расчленение русского народа, потому что «за бортом» оказался целый срез общества – люди самых разных идеологий, взглядов и сословий.

И.Бунин сокрушался: «Была Россия, был великий, ломившийся от всякого скарба дом, населенный огромным и во всех смыслах могучим семейством, созданный благословенными трудами многих и многих поколений, освященный Богопочитанием, памятью о прошлом и всем тем, что называется культом и культурою. Что же с ним сделали? Заплатили за свержение домоправителя полным разгромом буквально всего дома и неслыханным братоубийством, всем тем кошмарно-кровавым балаганом, чудовищные последствия которого неисчислимы и, быть может, вовеки непоправимы». Показательно, что в те времена из их среды не вышло ни одного криминального сообщества. А многотысячная армия боевых офицеров и солдат, обстрелянная на полях сражений Первой мировой и Гражданской войн, в 1920–1930-х могла бы создать на Западе серьезную конкуренцию самым влиятельным национальным мафиям. Но у изгнанников первой волны оказался самый низкий процент преступности среди остальных диаспор, чего не скажешь о так называемых «новых русских», хлынувших «за кордон» в лихих 1990-х. При этом подавляющее большинство русских изгнанников, оторванных от Родины, не имели средств к существованию, и им приходилось начинать жизнь с нуля. Представители самых разных слоев населения, включая дворянскую элиту, выживали, зарабатывая на хлеб у заводского станка, за рулем такси, грузчиками, посыльными, разнорабочими, дворниками, уборщиками. Кто-то из русских солдат и офицеров уходил служить во французский Иностранный легион, другие вербовались добытчиками на рудники в южноафриканской Родезии, третьи отправлялись на сельскохозяйственные работы в Южную Америку. Граф А.Орлов, офицер Добровольческой армии, оказался с семьей в Швейцарии. Чтобы самому не умереть с голоду и прокормить близких, он устроился санитаром в больницу для бедных, где в число прочих обязанностей входило мытье и чистка уборных. Граф это делал добросовестно, с честью и достоинством, присущими настоящему русскому дворянину. Он совсем не стеснялся такой работы, о чем не раз говорил своему сыну Петру: «Зато мои полы и туалеты были самыми чистыми».

В изгнании оказалась значительная часть российской интеллектуальной элиты, цвет нашей интеллигенции: больше половины философов, литераторов, художников, композиторов и актеров, проживавших в те времена в России. В результате вместо «крестных отцов» мафии Русское Зарубежье подарило миру четырех Нобелевских лауреатов: И.Бунина – за достижения в области литературы, И.Пригожина – в химии, С.Кузнеца и В.Леонтьева – в экономике. В мировой науке прогремели и другие имена наших выдающихся ученых-новаторов.


Среди них изобретатель вертолета И.Сикорский, создатель современного телевидения В.Зворыкин, экономисты А.Билимович и С.Маслов, физик-механик С.Тимошенко, судостроитель В.Юркевич, инженер-строитель К.Белоусов и мн.др. гении мысли. В изгнании оказались Ф.Шаляпин, С.Рахманинов, И.Стравинский, И.Репин, К.Коровин, М.Чехов, И.Мозжухин, А.Павлова, Е.Суворова, В.Нижинский, С.Дягилев, В.Воскресенский, С.Волконский, И.Ильин, Н.Бердяев, С.Булгаков.
За пределами Родины рассеялась целая плеяда русских литераторов: кроме Бунина, Шмелева, Тэффи, Газданова, Ходасевича, Иванова, это Набоков, Зайцев, Ремизов, Куприн, Бальмонт, Мережковский и множество других выдающихся прозаиков, поэтов и публицистов. Трудно переоценить, какой вклад русская эмиграция первой волны внесла в мировую науку и культуру. Многие из русских скитальцев не выдерживали горькой разлуки с Родиной и вернулись, несмотря ни на что. В 1921 г. из Константинополя в Новороссийск прибыл пароход «Рашид-паша» с первой партией желающих вернуться в Россию эмигрантов. Из 1500 человек 500 были расстреляны большевиками. В том же 1921 г. в Праге вышел в свет литературный сборник «Смена вех», где русские публицисты искренне призывали собратьев по изгнанию примириться с советской властью и убеждали немедленно возвращаться домой.

Трое идеологов издания – Н.Устрялов, Ю.Ключников и А.Бобрищев-Пушкин – так и сделали. Они приехали в Страну советов, где их впоследствии обвинили в шпионаже и расстреляли. С 1921 по 1931 год в Россию вернулось более 180 000 эмигрантов, и многих из них в результате постигла схожая участь. С приходом в Европу в конце 1930-х годов коричневой чумы Русское Зарубежье поразило трагическое разделение: одни решительно выступили против Гитлера в рядах союзнических армий и партизан, но нашлись и те, кто с воодушевлением шел в рядах Вермахта освобождать Россию от другой чумы – красной. Примечательно, что идея назвать «Сопротивлением» (фр. Résistance) освободительное движение в оккупированной Франции принадлежит молодым русским эмигрантам Б.Вильде и А.Левицкому, героически погибшим от рук фашистов. А другая наша соотечественница, живущая в Пятой республике, певица А.Смирнова-Марли написала гимн французского Сопротивления «Песня партизан». Многие из тех, кто искренне верил в шанс освобождения России от красного режима с помощью Вермахта, горько заблуждались, не ведая, какая страшная участь подготовлена Гитлером для русских людей согласно «Генеральному плану Ост». Для глубоко отчаявшихся людей, насильно оторванных от Родины, это было настоящее искушение патриотизмом. Но прежде, чем их проклинать, следует хотя бы отчасти понять, какая черная бездна отчаяния затянула многих из них. Об этом можно судить по страшным стихам Г.Иванова, пронизанным мрачной иронией и роковой безысходностью:
Хорошо, что нет Царя.
Хорошо, что нет России.
Хорошо, что Бога нет.
Только желтая заря,
Только звезды ледяные,
Только миллионы лет.

Хорошо – что никого,
Хорошо – что ничего,
Так черно и так мертво,
Что мертвее быть не может
И чернее не бывать,
Что никто нам не поможет
И не надо помогать.

И всё же, несмотря на то, что большевики вместе с Родиной украли у этих людей всё, одного – самого главного – они отнять не смогли – веры в Бога, потому что «Царствие Божие внутри нас есть». Как говорил в одной из своих проповедей настоятель Свято-Никольского кафедрального собора в Вашингтоне протоиерей Димитрий Григорьев,«вера Божия не исчезает с Земли, и Церковь стоит непоколебимо».


Архиепископ Шанхайский Иоанн (Максимович)

А другой величайший миссионер Русского Зарубежья архиепископ Шанхайский Иоанн (Максимович) отмечал: 
«Очутившиеся за границей русские люди пережили большие душевные потрясения. В душах большинства произошел значительный перелом, ознаменовавшийся массовым возвращением интеллигенции к Церкви. Многие храмы за рубежом наполнены по преимуществу ею. Интеллигенция заинтересовалась вопросами духовной жизни и стала принимать активное участие в церковных делах». Там, где селились русские изгнанники, в первую очередь обустраивалась домовая церковь, потом возводился храм, так что, наряду с научной и культурной миссией, они несли по миру проповедь Православия. Кроме архиепископа Иоанна Шанхайского среди выдающихся миссионеров Русского Зарубежья просияли имена архиепископов Иоанна (Шаховского) и Феофана (Быстрова), епископа Василия (Родзянко), митрополитов Антония Сурожского, Вениамина (Федченкова), Евлогия (Георгиевского), Анастасия (Грибановского), Антония (Храповицкого), архимандрита Киприана (Керна), протоиерея Александра Шмемана, иерея Александра Ельчанинова, богословов Владимира Лосского, Ивана Андреева и многих других видных деятелей Православной Церкви. Приходы и монастыри, основанные в самых отдаленных уголках Земли, стали островками Святой Руси. Неслучайно на чужбине при строительстве храмов часто укладывали в фундамент мешочек русской земли вместе с иконой, как было сделано при закладке церкви Александра Невского в Бизерте (Тунис). На сегодняшний день РПЦ за границей принадлежит более 400 приходов и около 40 монашеских общин, рассыпанных по всему миру.

«Рассеянные по всему свету, мы сохраняем данные нам Богом особенности духа», – писал архиепископ Иоанн (Максимович), но в то же время мудрый пастырь констатировал печальное явление: «Проживая в новых условиях, среди других народов, многие из русских за истекшие годы успели почти забыть свое Отечество, свой язык и свои обычаи и слиться с массой, среди которой проживают». Увы, естественным образом со сменой поколений«бережение русского быта» среди потомков белоэмигрантов сошло на нет. Их дети, внуки и правнуки, рожденные на чужбине, обрели другую Родину. Потомок известного дворянского рода, живущий во Франции, граф Андрей Мусин-Пушкин признал:«Эмиграция была обречена на исчезновение или ассимиляцию. Старики умерли, молодые постепенно растворились в местной среде, превращаясь во французов, американцев, немцев, итальянцев… Иногда кажется, от прошлого остались лишь красивые, звучные фамилии и титулы: графы, князья, Нарышкины, Шереметьевы, Романовы, Мусины-Пушкины…». Но те старики умирали не просто так. Когда-то писательница Н.Берберова от имени русских эмигрантов первой волны отметила: «Мы не в изгнании, мы в послании». И это послание как никогда актуально звучит сейчас – через сто лет после того, как они вынесли на своих плечах историческую Россию из пылающего дома.

По-настоящему любить свою Отчизну могут только те, кто эту любовь выстрадал, а нам учиться любить никогда не поздно. Опыт Русского Зарубежья первой волны явственно показывает, что патриотизм и любовь к Родине – категории не политические, а духовные. Как писал И. Ильин, - «Родина есть нечто от духа и для духа. И тот, кто не живет духом, тот не будет иметь Родины; и она останется для него темною загадкою и странною ненужностью». А слова Б.Зайцева, написанные в изгнании в ту далекую эпоху, звучат культурным завещанием тем, кому предстоит строить будущее России: «Возможно, приближаются новые времена – и в них будет возможно возвращение в свой, отчий дом. Так что вот: блеск культуры духовной в древности, своеобразие, блеск ее и в новое время, величие России в тысячелетнем движении и ощущение – почти мистическое – слитности своей сыновней с отошедшими, с цепью поколений, с грандиозным целым, как бы существом. Сквозь тысячу лет бытия на горестной земле, борьбы, трудов, войн, преступлений – немеркнущее духовное ядро, живое сердце – вот интуиция Родины. Чужбина, беспризорность, беды – пусть. Негеройская жизнь обывателя, но под нею нечто. Думается и так: те, кому дано возвратиться на Родину, не гордыню или заносчивость должны привезти с собой. Любить – не значит превозноситься. Сознавать себя “помнящим родство” – не значит ненавидеть или презирать иной народ, иную культуру, иную расу. Свет Божий просторен, всем хватит места. В имперском своем могуществе Россия объединяла и в прошлом. Должна быть терпима и не исключительна в будущем – исходя именно из всего своего духовного прошлого: от святых ее до великой литературы все говорили о скромности, милосердии, человеколюбии…»
Денис Халфин
25.12. 2019. Православие.ру

http://www.pravoslavie.ru/126660.html
Прикрепления: 3753022.jpg(13.0 Kb) · 5424632.jpg(25.1 Kb) · 5734710.jpg(11.9 Kb) · 6210735.jpg(9.3 Kb) · 8751375.jpg(6.3 Kb) · 9335354.jpg(12.9 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Суббота, 28 Ноя 2020, 21:33 | Сообщение # 7
Форум: Пост с молитвой сердце отогреет... | Тема: "РУССКИЙ ИСХОД"
Группа: Администраторы
Сообщений: 6112
Статус: Online
Смирнов Михаил Николаевич (5.08.1861 - 18.04.1933) генерал-лейтенант
Смирнова Ольга Николаевна (1873 – 08.12. 1935), вдова генерал-лейтенанта М.Н.Смирнова


Происходил из известной казачьей дворянской фамилии Войска Донского. Служил в лейб-гвардии Атаманского дивизиона. В 1901 году полковник, а с 1911 – генерал-майор.До 1917 г. был окружным атаманом Черкасского округа Войска Донского. После оставления казаками Новочеркасска в феврале 1918 г. Смирнов остался в городе и был арестован большевиками. Содержался в тюрьме, потом был приговорен к расстрелу. Освобожден в апреле 1918 г. восставшими казаками станицы Кривянской, которые выбили большевиков из Новочеркасска. После этого М.Н. Смирнов вступил в ряды Донской армии. В сентябре 1918 г. произведен в генерал-лейтенанты. Занимал должности начальника военной милиции Войска Донского и председателя комиссии по борьбе с большевизмом. Умер в Русском доме в Сент-Женевьев де-Буа.

Яганов Илларион Давидович (23.03. 1890 – 31.03. 1960) есаул Уральского Войска


Происходил из казаков ст. Бударинской Уральского казачьего войска. Воевал в белых войсках Восточного фронта в Уральской отдельной армии. В 1919 г. стал подъесаулом. Был близок к атаману уральского казачества В.С.Толстову. Участник последнего гибельного похода Уральского Войска, когда после взятия Красной армией Гурьева в январе 1920 г., казаки во главе с атаманом Толстовым направились на соединение с войсками Деникина. Зимний поход в безлюдной ледяной пустыне при тридцатиградусном морозе закончился печально: из 15-тысячного отряда к форту Александровскому вышли лишь две тысячи обмороженных, изморенных голодом людей. Они преодолели 1200 километров, но к этому времени поход уже утратил какой-либо смысл, поскольку на юге России Белое движение потерпело поражение. Около шестисот оставшихся на ногах уральцев ушли в Персию, откуда их разбросало потом по всему свету. Осенью 1925 г. в составе Терско-Астраханского казачьего полка И. Яганов оказался в Болгарии, а затем эмигрировал во Францию, где и прожил до своей кончины.

Семенникова Тамара Стефановна (Семенкова-Володарская) (24.03. 1914 – 15.10. 1936) балерина


Окончила Белградскую балетную школу Е.Поляковой - знаменитой солистки Дягилевской труппы, покорившей Париж в 1910 г. После революции Полякова выступала в Константинополе, Салониках, Скопле, Любляне. Ее концертмейстером был С.Прокофьев. После триумфального выступления ей было предложено остаться в Белграде. Полякова стала прима-балериной, хореографом, режиссером в Народном театре и педагогом классического балета в актерско-балетной школе, основанной в 1921 г. После Белграда Т.Семенникова брала уроки у другой знаменитой русской балерины – Ольги Преображенской, которая блистала на сценах Мариинки и Ла Скала, преподавала в Милане, Лондоне, Буэнос-Айресе, Берлине, а с 1923 г. – в Париже. У нее училась и Семенникова. Но осенью 1936 г. у Тамары случился приступ аппендицита. Ее оперировали, и все прошло как будто удачно, но… через некоторое время (во время танца?) разошлись швы на ране. Тамара Семенникова скончалась в госпитале Сент-Антуан в возрасте 22 лет...

Мережковский Дмитрий Сергеевич (02.08.1866 – 09.12. 1941) писатель, философ
Гиппиус Зинаида Николаевна (08.11. 1869 – 09.09. 1945) поэтесса, критик


История литературы и мысли не знает, пожалуй, второго такого случая, когда два человека составляли в такой степени одно. И Мережковский, и жена его, З.Гиппиус, признавались, что они не знают, где кончаются его мысли, где начинаются ее. Они жили вместе, как пишет она в своих мемуарах, 52 года, не разлучившись ни на один день. И поэтому его сочинения и ее – это, пожалуй, тоже что-то единое. Современники утверждали, что их семейный союз был в первую очередь союзом духовным, и никогда не был по-настоящему супружеским. Телесную сторону брака отрицали оба. При этом у обоих случались увлечения, влюбленности, но они лишь укрепляли семью. Зинаиде Николаевне нравилось очаровывать мужчин и нравилось быть очарованной. Но никогда дело не шло дальше поцелуев, для нее самым важным всегда было равенство и союз душ – но не тел. З.Гиппиус была известным критиком. Обычно она писала под мужскими псевдонимами, но все знали, кто скрывается за этими масками. Проницательная, дерзкая, в иронически-афористичном тоне, она писала обо всем, что заслуживало хоть малейшего внимания. Ее острого языка боялись, ее многие ненавидели, но к мнению прислушивались все. Стихи, которые она всегда подписывала своим именем, были написаны в основном от мужского лица. В этом была и доля эпатажа, и проявление ее действительно в чем-то мужской натуры (недаром говорили, что в их семье Гиппиус – муж, а Мережковский – жена; она оплодотворяет его, а он вынашивает ее идеи), и игра. Зинаида Николаевна была непоколебимо уверена в собственной исключительности и значимости, и всячески пыталась это подчеркнуть. Она позволяла себе все, что запрещалось остальным, носила мужские наряды – они эффектно подчеркивали ее бесспорную женственность.

Алеша Димитриевич (24.04. 1913 – 21.01. 1986) цыганский артист, певец, музыкант
Валя Димитриевич (11.05. 1905 – 20.10. 1983) цыганская певица

 
Могилы Алеши и Вали находятся в разных концах кладбища, но они – одна семья и практически всю жизнь выступали на сцене вместе. Дмитриевичи эмигрировали из России в 1919-м. О первом появлении семейства в Париже вспоминает А.Вертинский: "Табор Димитриевичей попал во Францию из Испании. Приехали они в огромном фургоне, оборудованном по последнему слову техники, с автомобильной тягой. Фургон они получили от директора какого-то бродячего цирка в счет уплаты долга, так как цирк прогорел, и директор чуть ли не целый год не платил им жалованья. Их было человек тридцать. Отец, глава всей семьи, человек лет шестидесяти, старый лудильщик самоваров, был, так сказать, монархом. Все деньги, зарабатываемые семьей, забирал он. Семья состояла из четырех его сыновей с женами и детьми и четырех молодых дочек. Попали они вначале в "Эрмитаж", где я работал. Сразу почувствовав во мне "цыганофила", Димитриевичи очень подружились со мной. Из "Эрмитажа" они попали на Монпарнас, где и утвердились окончательно в кабачке "Золотая рыбка". Речь здесь идет о конце 20-х начале 30-х годов. В те годы Алеша много выступал, но еще не как певец. Он был незаурядным танцором и акробатом, его не раз приглашали в цирковые труппы, а его коронным номером было двойное сальто. Во время немецкой оккупации случилась новая эмиграция. Теперь путь лежал в Южную Америку. Ансамбль Димитриевичей выступает на подмостках театров Бразилии, Аргентины, Боливии и Парагвая, Спустя пять лет Алеша отделяется от семьи, он меняет профессии, много путешествует, танцует в знаменитом кабаре "Табарис" в Буэнос-Айресе. В 1960 г. умер его отец, сестра Маруся и брат Иван. В эти дни из Парижа пришла весть от сестры Вали, она страдала от одиночества и звала Алешу к себе. Он приехал в Париж в 1961 г. и вскоре начал петь. Ему было около пятидесяти. Редкий случай - рождение певца в таком возрасте. Но Алеша объяснял это просто. "Пение это дар". Дар, который в нем проснулся поздно, но развивался стремительно и ярко.

Из статьи А.Вереина: "В Париже Димитриевичи выступали в ресторанах, но их творчество ни в коем случае не было кабацким. Им создавали прекрасные условия, соответствующее у них было освещение, внимательные, очарованные слушатели, застывшие в благоговейном почтении, и никто в момент исполнения романсов не подавал еды на стол, и никто не жевал. Поэтому Димитриевичи никогда не были ресторанными, кабацкими певцами в привычном (и дурном) для нас смысле. Только неискушенный и малоподготовленный слушатель может усмотреть в их творчестве нечто пошлое и недостойное. На самом же деле их искусство отличалось удивительной чистотой и искренностью. Искренность была вообще их отличительной чертой. Жили они жизнью семейной, клановой, прививали своим детям какие-то свои артистические цыганские ценности. Я помню, как покоренный пением очень красивой дочки Вали - Терезы, уже сильно "офранцуженной", даже по-русски говорившей с акцентом, богатый англичанин передал ей очень значительную купюру, и она таким царственным жестом передала эту бумажку в оркестр... Это вызвало, конечно, уже совершеннейший экстаз, это такой петербургско-цыганский жест, который воспет у Блока, но который, я думаю, не многие видели на Западе и в России..."
Почти до самой кончины Алеша и Валя пели в "Распутине". У Алеши было огромное количество друзей, среди которых были М.Шемякин и Жозеф Кессель, М.Влади и В.Высоцкий, Ю.Бриннер и Омар Шериф. Алеша и Высоцкий хотели записать совместную пластинку, но этому помешала смерть Высоцкого...

Соколова Нина Александровна (ур. Палькевичь) (? - 3.10. 1959) Сестра милосердия. Георгиевский кавалер
Полещук Георгий Емельянович ( 04.04. 1895 – 11.05. 1970, штабс-капитан Алексеевского пехотного полка.

  

Мемориал Алексеевцев

  

Алексеевский пехотный полк был одной из наиболее известных частей Добровольческой армии. Он был сформирован как партизанский полк под командой генерал-майора А.П. Богаевского в конце февраля 1918 г. в станице Ольгинской из нескольких партизанских отрядов, в состав которых входила исключительно учащаяся молодежь: студенты, гимназисты, реалисты. Полк получил боевое крещение в кубанском (ледовом) походе, геройски проявил себя во время неудачного штурма Екатеринодара в конце марта 1918 г. В память о создателе и верховном руководителе Добровольческой армии генерала М.В. Алексеева, умершего в октябре 1918 г. в Екатеринодаре, полк получил название Партизанского генерала Алексеева. В числе других частей Добровольческой армии в апреле 1920 г. полк попал в Крым, где получил наименование Алексеевского пехотного. В составе Русской армии Врангеля полк также продолжал участвовать в боях, вплоть до эвакуации в ноябре 1920 г. в Галлиполи. Полк продолжал существовать и в эмиграции – сначала как воинская часть, а затем как организация в составе РОВСа. Алексеевский пехотный полк принадлежал к числу так называемых "цветных частей" Добровольческой армии, то есть частей, имевших в силу своих боевых отличий особые цвета обмундирования. Для Алексеевского полка ими стали традиционные цвета русской учащейся молодежи, белый и голубой: фуражки с голубым околышем и белой тульей и голубые погоны, на поле которых была прикреплена буква "А" славянской вязью.
Прикрепления: 0191620.jpg(23.0 Kb) · 0737829.jpg(19.4 Kb) · 0930920.jpg(17.3 Kb) · 3853907.jpg(16.2 Kb) · 4615041.jpg(14.6 Kb) · 5806162.jpg(24.3 Kb) · 6751689.jpg(15.3 Kb) · 8484651.jpg(17.7 Kb) · 9334739.jpg(24.1 Kb) · 9383219.jpg(8.7 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Суббота, 28 Ноя 2020, 13:38 | Сообщение # 8
Форум: Пост с молитвой сердце отогреет... | Тема: "РУССКИЙ ИСХОД"
Группа: Администраторы
Сообщений: 6112
Статус: Online

З.А. Шаховская (Париж)

Несмотря на свой преклонный возраст Зинаида Алексеевна, офицер ордена Почетного легиона, три раза оттуда убегала, ведь она, свободолюбивая и непокорная и на склоне дней, насилия над собой не могла вынести и минуты! Грустен конец этой мужественной, энергичной и талантливой женщины.
В таких домах, что естественно, доживали век русские бездетные эмигранты, у которых зачастую просто не было иного выбора. И все же, благодаря этим старческим домам, русские творческие люди смогли общаться с миром, поняв исторический заказ, писать мемуары. Этому блестящий пример воспоминания актрисы Суворинского Малого театра в Париже основательницы «Интимного театра» Д.Кировой (1886-1982) «Мой путь служения Театру», написанные в «Русском доме» в Сент-Женевьев-де-Буа, где она провела 36 лет. Эти мемуары были наконец изданы в 2006 г. благодаря стараниям моей помощницы В.Кошкарян - за что ей большой читательский поклон.

Перед этими обитателями старческих домов - хранителями памяти - должна почтительно склониться мемуаристика русского зарубежья. Сколько воспоминаний было там написано! Сколько писем оттуда было отправлено - друзьям, коллегам, товарищам по перу или по оружию, которых судьба разбросала по всему миру. У этих адресатов порой - великие имена, порой безвестные. Но эти письма, все, без исключения, бесценны, ибо составляют часть эпистолярного наследия Белой эмиграции. Практически, литературы о старческих домах до сих пор нет. В книгах о русской эмиграции, которые сейчас выходят в таком невероятном количестве, старческим домам тоже места пока не уделено, а жаль, ведь эта тема очень большая, сугубо «русская». И здесь рассчитывать на французских исследователей не приходится: они, увы, как не интересовались, так и не интересуются этим пластом русской культуры ХХ в. В свое время все они делали ставку на СССР и игнорировали, часто презирали, а иногда открыто ненавидели белых эмигрантов, которых, подпевая Советам, клеймили «жалкими отщепенцами», «обломками империи», то бишь ненавистной им царской России. Французские профессора-слависты так ни разу и не пригласили выступить перед студентами Сорбонны или Института восточных языков и цивилизации ни И.Одоевцеву, ни Ю.Терапиано, ни даже Б.Зайцева, Г.Адамовича, В.Вейдле, Ю.Анненкова, С.Шаршуна. По шкурным интересам предпочитали приглашать и ублажать лекторов из СССР, разных литературоведов «в штатском» и прочих эмиссаров-комиссаров. Отчего открестилась от этих людей доцент Сорбонны В.Лосская, дочь православного священника? А где был доцент университета Париж Х Н.А. Струве, внук П.Б. Струве? До конца 80-х годов он не обращал внимания на культурное наследие первой эмиграции, которое он игнорировал и прозевал.

Простой пример, когда Б/Зайцев был жив, Струве ни разу его не навестил и отказывался от его приглашений на литературные вечера. Это уже потом, в конце перестройки, когда стало безопасно и выгодно, эти недостойные «дети эмиграции» стали вдруг интересоваться, а тогда... Не говоря уже об университете Париж VIII - там-то десятилетиями царствовали коммунисты и правила бал инфернальная пара - члены ФКП проф. Клод Фриу, автор позорной книги о В.Маяковском, и его бездарная жена Ирэн Сокологорская. Оба - ректоры этого «красного» университета, ненавидели лютой ненавистью Белую эмиграцию и естественно, не брезгали печататься в одиозной советской газетенке «Голос Родины» и в журнале ассоциации «Франция – СССР», издания известно каких ведомств. И иже с ними, с позволения сказать, «коллеги» - махровые коммунисты и их попутчики От них зависела карьера детей и внуков белоэмигрантов, их продвижение, повышение и, конечно, зарплата и пенсия. Из страха потерять все это, они вынуждены были молчать и не высовываться. Черная книга французской славистики, ее компромиссов с советской властью, ФКП (и зачастую КГБ) до сих пор не написана, да и вряд ли написана будет. Этому постараются всячески помешать те, кто так активно мешали на протяжении десятилетий сохранению памяти о бесценном культурном наследии Белой Эмиграции - в угоду большевикам. Но нет худа без добра. Тем самым они оставили историкам сегодняшнего дня Свободное Поле. Я же сохраняю о всех этих белых эмигрантах благодарную память. Ведь они все – великие, неизвестные и великие известные – оставались до конца подлинными российскими интеллигентами, доброжелательными, чистыми, наивными идеалистами – тургеневскими «лишними людьми». И эти «лишние» – соль земли.
Герра Ренэ
Ницца, 25.10. 2008. журнал "Иные берега"

http://www.inieberega.ru/node/212


https://youtu.be/ygsJB5JIANA


 


Кутепов Александр Павлович, (1882 – 1930), генерал, военный деятель


Кумиром молодого Саши Кутепова был герой Шипки и Плевны генерал Скобелев. После военного училища Кутепов уходит в действующую армию на русско-японскую войну и служит в разведке. Три ордена – это оценка тогдашних его заслуг, но главная награда – перевод в знаменитый лейб-гвардии Преображенский полк, где к 1911 г. он стал штабс-капитаном. Ему доверяют воспитание молодых унтер-офицеров полка, с чем он блестяще справляется. В годы Первой мировой Кутепов уже полковник гвардии, командир батальона преображенцев, а затем и всего полка. В боях получил три ранения, имел несколько наград. По словам современников, "имя Кутепова стало нарицательным. Оно означает верность долгу, спокойную решительность, напряжённый жертвенный порыв, холодную, подчас жестокую волю и… чистые руки - и всё это принесённое и отданное на служение Родине". В декабре 1917 г. полковник Кутепов собственным приказом расформировал Преображенский полк, не считая возможным служить при власти большевиков. С группой офицеров уезжает на Дон. Активный участник Добровольческой армии с самого начала ее формирования, он участвовал в "Ледяном походе" 1918 г., командовал Корниловским полком. После взятия Белой армией Новороссийска был произведен в генерал-майоры и назначен черноморским генерал-губернатором. В 1919 г. он был командиром корпуса в армии А.И. Деникина, потом возглавил Добровольческую армию, затем командовал 1-й армией у П.Н. Врангеля. В 1920-ом с остатками врангелевской армии эвакуировался из Крыма в Галлиполи (Турция). Галлиполийский лагерь представлял собой узкую полоску земли между проливом и невысокими горами, отведенной для русских войск правительством Турции. По лагерю ходили хмурые люди в шинелях, собирали щепки для костров и продавали на местном базаре личные вещи. Честь уже не отдавалась, еще несколько дней, и от армии не останется и следа... Казалось, что все уже потеряно. Кутепов был единственным, кто мог что-то изменить. Он приказал строить лагерь по уставам Русской Императорской Армии. Снова поддерживал дух и вел себя так, словно за ним не корпус эмигрантов, а родной Преображенский полк. Ставились полковые палатки, строились церкви, появились библиотека, театр, баня и лазарет, склады и мастерские, гимназия и детский сад, спортивные и технические кружки, фотография и литографический журнал. Части постепенно сплачивались в своеобразный Белый Орден, была видна всеобщая тяга к очищению.

Нелегко жилось в Галлиполи: вставали в шесть утра, завтракали и шли на работы или на учения, а рядом был Константинополь, где многие русские беженцы быстро опускались на дно... Но армия продолжала существовать. Впервые в истории люди, лишенные Отечества, начали строить его на чужой территории, сохранив себя как национальное целое. По словам очевидцев "русское национальное чудо совершилось в несколько месяцев, при самых неблагоприятных условиях, остатки армии генерала Врангеля создали крепкий центр русской государственности на чужбине, блестяще дисциплинированную и одухотворенную армию...". В 1924 году генерал Врангель образовал Русский Общевоинский Союз (РОВС), который связал в одну организацию всю русскую военную эмиграцию. Кутепов переехал в Париж и возглавил работу по засылке добровольцев для подпольно-диверсионной деятельности в "красной" России. Но здесь его ждал провал. На "невидимом фронте" ГПУ оказалось хитрее и сильнее. РОВС был опутан сетью большевистских агентов, которые фактически им манипулировали (операции "Трест", "Синдикат-2"). На самого Кутепова готовили покушение. 26 января 1930 г. он был похищен в Париже агентами советской разведки. По одним версиям он скончался "от сердечного приступа" на советском корабле по пути из Марселя в Новороссийск, по другим умер еще в Париже, вступив в борьбу с похитителями.

На кладбище Сент-Женевьев-де-Буа находится символическая (пустая) могила генерала Кутепова, а где он в действительности погребен, до сих пор неизвестно. Могила входит в Галлиполийский мемориал. Это не братское захоронение - организация бывших военных выкупила участок, где установили общий памятник героям Белого движения, а вокруг него под однотипными надгробиями захоронены офицеры, служившие в разных частях, иногда также и их родственники. Таких мемориалов на кладбище несколько.

Кудрявцев Василий Васильевич (1890-1968)
Кудрявцев Николай Васильевич (1888-1963)
Добровольцы Русской Северной армии из г. Опочка Псковской губернии

 

Оболенская Вера Апполоновна (ур. Макарова Vicky) (24.06. 1911 – 04.08. 1944) княгиня


Княгиня, манекенщица, участник Сопротивления, поэтесса, лейтенант Французской армии, кавалер орденов Почетного легиона и Отечественной войны I-й степени, она попала во Францию девятилетней девочкой, вращалась в кругах "золотой" молодежи в 1917 г., стала княгиней Оболенской в 1926-ом и участницей французского Сопротивления в 1940-ом. В подполье была известна как «Вики». Входила в «Гражданскую и военную организацию» (OСM), которая занималась разведывательной деятельностью, а также организацией побегов британских военнопленных. Обладавшая феноменальной памятью Оболенская была генсекретарём ОСМ, в её ведении находилась связь с другими подпольными группами и деголлевским командованием в Лондоне. С 1943 г. ОСМ начала работу с советскими военнопленными. Занимался этим муж Вики князь Николай Оболенский (кличка "Ники"). В конце декабря 1943 г. гестапо арестовало В.Оболенскую. В тюрьме ей долгое время удавалось вводить следователей в заблуждение, а потом она вообще отказалась давать какие-либо показания, получив прозвище "Princessin ich weiss nicht" ("княгиня Ничего-Не-Знаю"). После высадки союзников в Нормандии ее перевезли в Берлин. 4-го августа 1944 г. Вера Апполоновна обезглавлена в тюрьме Плетцензее, тело ее после казни было уничтожено.

Личинко Максим Николаевич (28.04. 1893 – 02.03. 1969) поручик Алексеевского пехотного полка.
Личинко Наталия Ивановна (ур. Дехтярева) (11.08. 1896 – 09.05. 1965) сестра милосердия, супруга М.Н. Личинко
Брикар Ольга Максимовна (Личинко) (15.10. 1918 – 15.01. 2000) дочь М.Н. и Н.И. Личинко

Прикрепления: 0720611.jpg(23.6 Kb) · 0933180.jpg(22.4 Kb) · 3025900.jpg(33.1 Kb) · 3472536.jpg(18.4 Kb) · 3976599.jpg(32.6 Kb) · 4970347.jpg(27.8 Kb) · 7401131.jpg(15.9 Kb) · 8848407.jpg(11.9 Kb) · 8852083.jpg(17.8 Kb) · 9126363.jpg(24.9 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Суббота, 28 Ноя 2020, 13:30 | Сообщение # 9
Форум: Пост с молитвой сердце отогреет... | Тема: "РУССКИЙ ИСХОД"
Группа: Администраторы
Сообщений: 6112
Статус: Online
«МЫ НЕ В ИЗГНАНИИ – МЫ В ПОСЛАНИИ»


4 декабря 2016 г. во французской столице был освящен новый кафедральный Троицкий собор на территории Российского православного духовно-культурного центра на набережной Бранли. Это событие многие называют историческим.


Мы поговорили с князем А.А. Трубецким, председателем «Ассоциации Императорской Гвардии», ярким представителем русской диаспоры в Париже, о значении этого события для России и Европы, русской идее и русской эмиграции.

– Александр Александрович, вы присутствовали как за богослужением, так и на самой церемонии освящения храма. Как бы вы охарактеризовали произошедшее?
– Слово «историческое» имеет здесь особое значение. Для каждого отдельного человека какое-то событие может быть названо историческим, а вот то, что случилось в столице Франции – теперь в середине Парижа стоит храм с культурным и духовным центром – это не для нас, это не для наших детей и внуков, но это по-настоящему историческое событие для многих поколений людей вперед, которые будут проезжать мимо этого храма, по набережной Сены, где недалеко расположен мост Александра III, а напротив него – мост Альма, который напоминает о первом сражении времен Крымской войны. Так что, действительно, сейчас Россия находится, можно сказать, в центре Парижа. Особенно же – православная Россия. Поэтому это событие действительно можно назвать историческим событием.


- Когда мы сегодня в России говорим о Франции, конечно же, вспоминаем «волны» русской эмиграции: первую, вторую и последующие… Уходят люди, уходит, если можно так выразиться, «русская часть» сегодняшней Франции. Сказывается ли это как-то на наших взаимоотношениях с французами, на том, что действительно происходит сегодня во Франции - стране некогда христианской и отчасти «русской»?
- То старое поколение, которое покинуло некогда Россию, его фактически уже нет. Я, например, представляю второе поколение эмиграции, но есть уже и третье, и четвертое поколения нашей эмиграции. Самое удивительное, я считаю, то, что первое поколение русских действительно смогло передать многим своим потомкам память о России, значение ее, понятие «русская идея». То понятие русской идеи, о которой писали Ильин и Бердяев, о котором начинал писать Соловьев. Про русскую эмиграцию, я считаю, замечательно сказал Бунин: «Мы не в изгнании – мы в послании». В том храме, который освящал Патриарх Кирилл, со мной рядом стояло очень много потомков, храм был полный, а молитвенное настроение охватывало такое, что я стоял во время Литургии и представлял, что это совсем не первая служба, не освящение храма, а будто бы служба здесь совершается уже давно, что мы молимся в намоленном русском храме. Я думаю, что это тоже связано с тем, что мы как потомки ушедшей уже русской эмиграции получили их «послание» с такой силой, что мы ясно осознаем себя носителями этой русской идеи, у нас есть понимание того, что ее необходимо защищать, что ее необходимо пропагандировать и объяснять во Франции и вообще в Европе, где сейчас постепенно забывают Бога. Следовательно, забывают все значение наших общих христианских корней европейских. Поэтому сегодняшнее историческое событие, думаю, – это некий знаковый сигнал: чтобы они не забывали, что даже такие чудеса, как освящение нового русского храма, могут происходить в такой исторический период, когда люди забывают Бога и забывают веру. Об этом в произнесенной проповеди ярко говорил Патриарх Кирилл. Он подчеркнул, что в России сто лет тому назад случилось то, что люди захотели создать какой-то новый порядок, основанный на человеческой мысли, но не на Божией мысли. И эту мысль он последовательно развивал. Я видел, как у людей, слушавших это слово Патриарха, на глазах выступали слезы…

– Очень много копий было сломано по поводу предполагаемого строительства этого культурного центра и храма еще до того, как этот проект был осуществлен. Ругали и архитектуру и говорили, что она нетрадиционна для центра Парижа, что это чудовищно, некрасиво, не органично для Франции вообще. Как бы вы оценили, даже с художественной точки зрения, то, что предстало вашему взору?
– Если говорить о художественной части, то мне посчастливилось войти в группу сподвижников, которым уже с 2004 г. начали говорить о том, что надо было бы построить храм в Париже, потому что наша епархия не имеет своего собора. Собор на улице Петель, который нами использовался до сих пор, представляет собой совсем маленькую церковь, построенную еще эмигрантами. Вначале она располагалась в гараже, потом она фактически переместилась внутрь одного дома. И, конечно, для развивающейся русской диаспоры нужен был настоящий храм, настоящий кафедральный собор. Мне также посчастливилось участвовать в проекте в качестве члена жюри при выборе вариантов храма. И потом я сталкивался со всеми трудностями осуществления проекта. Все они проходили у меня на глазах. Первые трудности были, когда появлялись такие проекты, осуществление которых было бы просто оскорбительным. А их продвигала, между прочим, в том числе, и мэрия Парижа. Они были даже не просто оскорбительными, но, вероятно, даже и кощунственными. И вот, против этого нам надо было бороться. Надо было бороться и против того, чтобы не прошли проекты, которые вообще не напоминали о том, что такое русская церковь.

Надо было бороться с тем, что было сказано: «Храм должен стоять так, чтобы его было не видно». А получилось совсем наоборот: его сейчас со всех сторон прекрасно видно, так что это тоже победа! То, что он не соответствует вполне тому, к чему мы традиционно привыкли, это можно понять. Ведь понятно, что в центре Парижа было бы нецелесообразно построить, например, Успенский собор или храм классической русской церковной архитектуры.
Была идея (ее поддерживал даже сам Святейший Патриарх), чтобы присутствовал при строительстве стиль XXI в. Так и получилось: смесь модернизма с традиционными, видными снаружи, золотыми куполами, напоминающими о том, что это – храм Божий.


Внутри собора пока поставили временный иконостас, постепенно начинаются росписи стен, затем будет окончательный иконостас из мрамора. Можно уже сказать, что внутри храм будет очень привлекательным, очень теплым. В храме хорошая акустика, за богослужением пели два хора – хор нашей Корсунской епархии и хор наших семинаристов. Был, конечно, и хор самого духовенства, который вступал в богослужение, когда это положено по уставу. И я думаю, что те люди, которые критиковали и ругали наш проект, называя его слишком современным, каким-то «каменным блоком», сами присутствуя на службе, были под впечатлением всего произошедшего и постепенно изменили свое мнение.

– Храм довольно вместительный, как вам кажется, кто будет его прихожанами?
– Да, он вместительный. Сначала, я думаю, будет такой период энтузиазма, когда люди будут приходить туда или из любопытства, или чтобы узнать новый приход. Но, думаю, все это утрясется. Кроме того, не забывайте о том, что во Францию сейчас приезжают новые поколения эмиграции, много у нас и смешанных семей, в которых родители водят детей в церковь. Если сравнить наш новый собор с католическими храмами – они большие и часто пустые. Что же касается наших церквей – они всегда полны. Их всегда посещает достаточно большое количество прихожан. Думаю, что так будет и впредь.

– Благодарю вас, дорогой Александр Александрович! В конце нашей беседы хотел бы услышать несколько слов от вас как от представителя русской эмиграции – от человека, который видит нас со стороны, но помнит вот это «послание», о котором вы уже сказали. И не просто помнит, но несет, сохраняет его для России. На будущий год мы вспоминаем столетие этой страшной большевистской смуты, когда рухнула православная Империя. Что бы сегодня ни происходило на политической арене, мы все-таки пытаемся услышать и сказать правду, пытаемся «собрать камни» старой России. Какой бы вы могли дать «прогноз» для сегодняшних православных людей, живущих в России?
– Не прогноз, а рекомендацию, если мне будет позволено это сделать. Меня, может быть, обвинят в недостаточном смирении, но я хотел бы всем напомнить: после Смутного времени Православная Церковь всегда совершала Чин покаяния. Покаяние – это не просто попросить прощения в содеянном грехе, это – прийти в себя. Понять и осознать то, что было и чего не должно быть в будущем. 2017 г. – столетие русской смуты: я думаю, Россия должна подойти к этой дате с чувством покаяния. Для меня это самое важное, я повсюду защищаю эту идею…

– А в чем бы это могло выразиться, на ваш взгляд? Как это воплотить?
– Как воплотить? Недавно я прочел, что на одном православном конгрессе, проходившем в Ставрополе, кто-то выступил и сказал: «А вы знаете, что в свое время Патриарх Тихон получил деньги на то, чтобы выкупить Царскую Семью у большевиков, и эти деньги присвоил?» С одной стороны, мы видим, что идут такие ни на чем не основанные нападения только для того, чтобы кидать грязь в лицо православной России. С другой стороны, я уверен, что мы должны бороться против так называемого «православного сталинизма». Мы должны понять и осознать, чем являлось Православие и чем являлась победа во Второй мировой войне. И чем был Сталин как один из главных действующих лиц богоборчества. Поэтому мы должны подойти к этой дате с чувством осознания всего происшедшего. Не с чувством примирения! С примирением я тоже не согласен! У Куприна есть цитата: «С одной стороны, это была Россия, с другой – Интернационал». Как можно это примирить?! Это принять и примирить трудно! Нужно, чтобы сама Россия покаялась, чтобы впредь в будущем никогда не повторилась та катастрофа, которая ощущается до сих пор, – это, я думаю, самый важный момент. Желаю счастья всем читателям и всем русским людям!
Беседовал Николай Бульчук
22.12. 2016. Православие.ру

http://www.pravoslavie.ru/99639.html

СОЛЬ ЗЕМЛИ. РОЛЬ И МЕСТО СТАРЧЕСКИХ ДОМОВ В КУЛЬТУРНОМ НАСЛЕДИИ БЕЛОЙ ЭМИГРАЦИИ
Это безусловно обширная и до сих пор совершенно не исследованная тема. Дома для престарелых русских эмигрантов, или, как их называли прежде, «старческие дома» – особая страница в не написанной еще подробной и правдивой истории первой послереволюционной волны русской эмиграции. Этот рассказ о русских старческих домах еще ждет своего часа. И моя статья - рассказ живого свидетеля ушедшей в прошлое эпохи, который просто хочет поделиться своими воспоминаниями, наблюдениями и кое-какими выводами. Я смело могу утверждать, что на сегодняшний день я единственный человек на Западе, который многое может рассказать об этих домах и их пансионерах. Я не просто остаюсь сегодня последним свидетелем; я и 40 лет тому назад был единственным молодым французом-славистом, который не просто академически заинтересовался, но и с головой погрузился в исследование наследия русских белоэмигрантов и их вклада в отечественную и мировую культуру, философию, литературу. Мое повествование лучше всего строить в хронологическом порядке.

Итак, первый русский старческий дом, который мне довелось посетить, находился в Каннах, недалеко от центра, в фешенебельном районе. То был большой четырехэтажный особняк Le Régina, окруженный парком. Напротив через дорогу разместился филиал – дом поменьше.


Поблизости на бульваре Александра III высилась русская православная церковь Св. Архангела Михаила Архистратига, освещенная в 1894 г. В этих двух домах, благодаря Толстовскому фонду и А.Толстой, дочери Л.Н.Толстого, в конце 50-х годов нашли приют более ста русских апатридов с нансеновским паспортом главным образом из русского Китая, из Харбина и Шанхая. Это был островок ушедшей России на чужбине, и конечно была русская библиотека и домовая церковь с иконостасом работы известного художника и иконописца Д.С. Стеллецкого, перевезенным из русской церкви, построенной казаками Лейб-Гвардии Атаманского полка в рабочем предместье Канн Ла Бокка после ее закрытия.

  
Я лично знал оперного певца В.И. Каравья (скончался в Каннах в 1969 г.) и балерину Ю.Н. Седову, солистку Мариинского театра. Несмотря на свой преклонный возраст, Юлия Николаевна продолжала преподавать, и ее ученицы неизменно принимали участие в ежегодных праздниках русской культуры, устраиваемых отцом Игорем Дулговым (1923-2003), молодым настоятелем Храма Михаила Архангела, ставшим на старости лет архиепископом Серафимом. Я сам принимал участие в этих спектаклях, 45 лет тому назад, страшно подумать!, - играл роль Лжедимитрия в сцене у фонтана в «Борисе Годунове». Конечно, были там и военные - офицеры царской и добровольческой армии; один из них, мой добрый знакомый, был библиотекарем старческого дома. Конечно, были там и военные - офицеры царской и добровольческой армии; один из них, мой добрый знакомый, был библиотекарем старческого дома. Другой старческий дом - русского Красного Креста был в Ницце. Сейчас в нем доживает Нина Гейт, родственница М.Булгакова, мать теперешнего настоятеля Св.Николаевского собора. Сразу признаюсь, что я там не бывал.

 
С 1964 г. я часто посещал еще один русский уголок на чужой стороне - «Русский Дом» Братства Св.Анастасии в Ментоне. Этим домом заведовал мой тесть, А.Д. Зербино, инженер-химик по профессии, доброволец Белой армии, воевавший против красных вместе с будущим писателем Гайто Газдановым. Поблизости находится изящная Скорбященская церковь, освященная в 1883 г., где висят замечательные иконы Д.С. Стеллецкого. В этом приюте, основанном еще задолго до революции, тогда жило много интересных людей. В их числе - военный писатель Е.Масловский (1876-1971), генерал-майор Генштаба, помощник генерала Н.Юденича, с 1940 г. заведовавший в Ницце церковной библиотекой на улице Лоншан. Доживала там свои дни и Е.П. Достоевская, супруга писателя, которая скончалась в Ницце в больнице 3 мая 1958 г. В 1999 г. в Петербурге вышла ее книга «Письма из Maison Russe», написанная в соавторстве с А.Фальц-Фейн. При мне сюда переехала на жительство и прекрасная художница А.А. Дюшен-Волконская (род. в Петербурге в 1891 г.). В 1922 - ом она оказалась во Франции, а уже в 1927 г. у нее была персональная выставка в престижной галерее на улице Сены; выставлялась она на Осеннем салоне и салоне Независимых. Ее работы были показаны на выставке русского искусства 1932 г. в галерее Ла Ренессанс. Сохранился замечательный каталог выставки с обложкой И.Билибина, где воспроизведены все выставленные картины.

В этом Доме, в гостиной которого был красный угол с иконами и лампадой и где висели портреты царя, императрицы и наследника Алексея, а также большая фотография Иоанна Кронштадского с его автографом, я часто встречался и со старыми парижскими друзьями: актерами В.Субботиным, С.Гурейкиным (умер в Ментоне в 1979 г.), историком И.Бобарыковым (1890-1981). В.Субботин был в Париже актером «Интимного театра» Дины Кировой и одновременно фотографом. Он подарил мне сделанную им художественную фотографию И.Бунина с надписью ему. В гостеприимный дом бывшего штабс-капитана С.Гурейкина я часто приходил в бытность его в Париже, где он жил с супругой Марией Владимировной на улице Мадемуазель в 15-м «русском» округе. Гурейкин был учеником Н.Массалитинова, играл в Русском драмтеатре в зале на авеню Йена; после войны он выступал как конферансье и чтец-декламатор. Его репертуар включал произведения Н.Тэффи, А.Аверченко, М.Зощенко, А.Пушкина, А.Чехова, И.Бунина. Он часто выступал в Русской консерватории им. Рахманинова на литературных вечерах, устраиваемых эмигрантским союзом писателей и журналистов под бессменным председательством Б.Зайцева. Как и его сосед И.И. Бобарыков, до глубокой старости он зарабатывал на хлеб насущный ночным таксистом в Париже вплоть до переезда на Лазурный берег. В той же тихой ментонской пристани доживал свой век корнет, бывший кадет Суворовского кадетского корпуса С.Г. Двигубский (1897-1981), с которым я не раз встречался и беседовал о судьбах России.

Был еще один Русский дом, тоже Толстовского фонда, на юге в городе Сен-Рафаэль с русской православной церковью, построенной там же в саду уже после Второй мировой войны, но там я не бывал. В русские старческие дома под Парижем я попал позже, в 1967 г., благодаря И.Одоевцевой, с которой я познакомился на Пасху у патриарха русской словесности Б.Зайцева (ул.де Шалэ в Пасси). Она меня пригласила в Ганьи в Русский дом Общества «Быстрая помощь», в котором жила уже давно. Именно там, на востоке от Парижа, я познакомился с поэтом и критиком Ю.Терапиано (1892-1980) и его музой - поэтессой А.С. Шиманской (1903-1995). Там же мне довелось общаться с казачьим поэтом Н.Евсеевым (1891-1974), участником мировой и гражданской войны, выпустившим в эмиграции два сборника стихов: «Дикое поле» (1963) и «Крылатый шум» (1965).


И..Махонин и И.Одоевцева

Другое незабываемое знакомство - инженер-конструктор И.И. Махонин (1895-1973), женат на артистке Ермоленко-Южиной, в свое время друживший с К.Коровиным и Ф.Шаляпиным. Он был гениальный изобретатель, волею неисповедимой судьбы закончивший свою фантастическую жизнь в этом же Доме. В Ганьи образовался самый настоящий литературный цех. Так, Ю.Терапиано был присяжным литературным критиком газеты «Русская Мысль», куда каждую неделю отправлял рецензию или статью. Он вел обширную переписку со многими литераторами Зарубежной России. Это по его настоянию И.Одоевцева (1895-1990) стала писать свои воспоминания, сначала книгу «На берегах Невы», а потом второй том «На берегах Сены», отрывки которых печатались в «Русской Мысли», а также в нью-йоркском «Новом Русском Слове» и в «Новом Журнале». Без старческого дома в Ганьи, где все они жили спокойно на всем готовом, может быть, эти замечательные памятники мемуарной литературы ХХ в. так и не увидели бы свет. Одоевцева и Терапиано широко печатались не только в парижском журнале «Возрождение», но и в канадском «Современнике», в мюнхенском альманахе «Мосты» и, конечно, в «Новом Журнале». Тогда же они выпустили по четыре сборника стихов - одним словом, жили, как говорится, «интенсивной творческой жизнью». Своими воспоминаниями о литературной жизни довоенного русского Парижа и о блистательном русском Монпарнасе 20-х и 30-х годов они охотно делились со мной, молодым французским славистом.

Считается, что в старческих домах по идее грустно и тихо. А вот в Ганьи бывало очень весело. И.Одоевцева умела превращать будни в праздники. Благодаря ей там непрестанно устраивались литературные встречи, на которые приезжали друзья из Парижа. В их числе - художница и писательница Е.Рубисова с богатым мужем, который тоже писал и прозу, и музыку; появлялась и поэтесса С.Прегель. А с 1971 г. я стал устраивать у себя Медонские вечера под бессменным председательством Ю.Терапиано. Непременными участниками этих вечеров были: И.Одоевцева, художники Ю.Анненков, С.Шаршун, М.Андреенко, Д.Бушен, Н.Исаев, Е.Рубисова, критик С.Эрнст, поэт А.Величковский, писательница Н.Ровская, писатели В.Варшавский, Я.Горбов. Недалеко от Ганьи в городке Шелль в старческом доме Русского Красного Креста доживал свой век поэт В.Мамченко (1901-1982), завсегдатай «Зеленой лампы» Мережковских, которому З.Гиппиус посвятила стихи «Последний круг» и называла «другом номер один». Он был дружен с Л.Шестовым, Н.Бердяевым и А.Ремизовым. Мы с Ю.Терапиано (и иногда с И.Одоевцевой) частенько его навещали. Бывал я и в Инвалидном доме в северном парижском пригороде Монморанси, где я встречался с директором капитаном В.Рагимовым, который очень трогательно мне подарил царские ордена. Дожив до 90 лет, как многие его сверстники и соратники, он теперь покоится на русском кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа рядом с памятником-часовней русским воинам, служившим в рядах французской армии в годы Второй мировой войны.

Неподалеку, в пригороде Нуази-ле-Гран, был еще один Русский дом для призреваемых, основанный матерью Марией, в котором скончался К.Бальмонт, но в нем я не бывал. На западе от Парижа, в Кормей-ан-Паризи, и по сей день находится большой старческий дом Земгора. Там жили драматическая актриса Е.Рощина-Инсарова (1883-1970), которая играла на сцене Малого и Александринского театра и известный художник Н.Зарецкий (1876-1959), который даже устроил там несколько выставок своих работ. Позже я навещал художника А.Орлова (1899-1979), ученика С.Мака и друга С.Шаршуна, который меня с ним и познакомил. Также бывал я там у известной оперной певицы М.Давыдовой (1889-1987), артистки театра Музыкальной драмы (1912-1918), которая пела в Париже в театре Елисейских полей вместе с Ф.Шаляпиным.
Ну и, наконец, о самом известном из старческих домов - о «Русском Доме» в южном пригороде Парижа, в Сент-Женевьев-де-Буа. В этом прославленном приюте жили художники: Д.Стеллецкий (1875-1947), Н.Исцеленнов (1891-1981) с супругой, художницей М.Лагорио (1893-1979), с которыми я дружил еще когда они жили в Париже в Латинском квартале, недалеко от Монетного двора. Бывал я и у жившего там искусствоведа и бывшего хранителя Национального музея в Фонтенбло Б.Лосского (1905-2001), кавалера ордена Почетного легиона, сына философа Н.Лосского (1870-1965), умершего в этом же доме, и у писательницы и журналистки З.Шаховской (1906-2001), вместе с которой я смог подготовить к печати и издать в 1981 году «Русский Альманах» - подлинный памятник русской культуре в изгнании. К сожалению, когда кончились деньги, вырученные от продажи ее архива американскому меценату Томасу Уитни, племянники Зинаиды Алексеевны - И.Набоков и Д.Шаховской -насильственно отправили ее в этот дом, где директором была «красная» княгиня А.Мещерская.
Прикрепления: 1281896.jpg(15.5 Kb) · 1901256.jpg(8.0 Kb) · 2921504.jpg(15.1 Kb) · 3306971.jpg(5.2 Kb) · 3781293.jpg(16.1 Kb) · 5065144.jpg(17.4 Kb) · 5703910.jpg(12.5 Kb) · 6277525.jpg(8.7 Kb) · 7178160.jpg(8.8 Kb) · 9581540.jpg(14.7 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Пятница, 27 Ноя 2020, 20:00 | Сообщение # 10
Форум: Любите ли вы театр? | Тема: ПРОЕКТ "ЖИВЫЕ МЕМОРИИ"
Группа: Администраторы
Сообщений: 6112
Статус: Online
8 серия: ВЕЛИКАЯ КНЯГИНЯ ОЛЬГА РОМАНОВА 
Из книги воспоминаний Великой Княгини О.А. Романовой – младшей дочери Императора Александра III и сестры последнего русского Императора Николая II. Серия описывает торжества и массовое паломничество в 1903 году по случаю канонизации и перенесения мощей преподобного Серафима Саровского.
Озвучивает Заслуженная артистка России Мария Шашлова


https://youtu.be/shB1YRfgGbs?
 

Валентина_КочероваДата: Пятница, 27 Ноя 2020, 18:34 | Сообщение # 11
Форум: Биографии, воспоминания | Тема: АЛЕКСАНДР БЛОК
Группа: Администраторы
Сообщений: 6112
Статус: Online
Жалею только, что в этом году у меня на душе еще тяжелее, чем в прошлом, может быть, оттого, что чувствую себя физически страшно слабым, всегда - измученным. Обстоятельства наши домашние очень тяжелы. Ну, до свидания, до Москвы...».
Итак, Блок приезжает. Вновь весна, май, теплое весеннее, благоуханное утро. Я поехала на вокзал встречать поэта. Приехав задолго до прибытия поезда, я ходила по перрону. На душе у меня было тревожно и смутно. Подошел поезд, я всматриваюсь в выходящих из вагонов, отыскивая среди них А.А. Вижу Чуковского, а вот и Блок. Но он ли это! Где легкая поступь, где статная фигура, где светлое, прекрасное лицо? Блок медленно идет по перрону, слегка прихрамывая и тяжело опираясь на палку. Потухшие глаза, землисто-серое лицо, словно обтянутое пергаментом. От жалости, ужаса, скорби я застыла на месте. Наконец Блок заметил меня, огромным усилием воли выпрямился, ускорил шаги, улыбнулся и, наклоняясь к моей руке, сказал: «Это пустяки, подагра, не пугайтесь». Мы сели в автомобиль и поехали домой. С первого часа, с первого дня я ощутила незримое присутствие какой-то грозной, неотвратимой, где-то таящейся около нас катастрофы. Блоку отвели ту же комнату, что и в прошлом году. Мы приехали, он поздоровался с Петром Семеновичем, тотчас же ушел к себе и лег на диван. На лице мужа я прочла тоже тревогу. Спустя некоторое время Блок вышел из своей комнаты и, почувствовав общее беспокойство, начал уверять нас, что просто устал с дороги, отдохнет, выспится и завтра будет иным. Но на другой день и во все последующие состояние здоровья Блока не улучшалось. Он плохо ел, плохо спал, жаловался на боли в руке, ноге, в груди, в голове. Помню, однажды на рассвете слышу, что он не спит, ходит, кашляет и словно стонет. Я не выдержала, оделась и, постучав к нему в дверь, вошла. Блок сидел в кресле спиной к двери, в поникшей, утомленной позе, перед письменным столом, возле окна, сквозь которое брезжил холодный и скупой рассвет. В этот предутренний час все было серо-сумрачно в комнате. И стол, и смутно белевшая на нем бумага, которую я всегда клала вечером на этот стол, даже сирень в хрустальном стакане казалась увядшей. Услыхав, что кто-то вошел, Блок обернулся, и я ужаснулась выражению его глаз, передать которое не в силах. В руке Блок держал карандаш. Подойдя ближе, я заметила, что белый лист бумаги был весь исчерчен какими-то крестиками, палочками. Увидев меня, А. А. встал и бросил карандаш на стол. «Больше стихов писать никогда не буду», - сказал он и отошел в глубь комнаты. Тогда я решила, что надо сейчас же переключить его внимание на иное, вырвать из круга этих переживаний, и, сказав, что не хочу больше спать, предложила пройтись, подышать свежим воздухом раннего утра. Блок согласился. Я быстро оделась. Мы вышли и отправились по безлюдным, прохладным переулкам Арбата к храму Христа Спасителя. Шли медленно, молча и, дойдя до скамьи, сели. Великое спокойствие царило окрест, с реки тянуло запахом влаги, в матовой росе лежал цветущий сквер, а в бледном небе постепенно гасли звезды. День занимался. Как благоуханен был утренний воздух! Как мирно все вокруг! Какая тишина! Мало-помалу Блок успокаивался, светлел, прочь отлетали мрачные призраки, рассеивались ночные кошмары, безнадежные думы покидали его. Надо было, чтобы в этой тишине прозвучал чей-то голос, родственный сердцу поэта, чтобы зазвенели и запели живые струны в его душе. Внезапно в памяти моей всплыли строфы Фета:
Передо мной дай волю сердцу биться
И не лукавь.
Я знаю край, где все, что может сниться,
Трепещет въявь.
..
Вспомнить дальше я не могла. Блок улыбнулся и продолжил:
Скажи не я ль на первые воззванья
Страстей в ответ
Искал блаженств, которым нет названья
И меры нет.

Так прочел он до конца все стихотворение, успокоился и обратно шел уже иным.

В этот приезд Блок выступал всякий раз очень неохотно, его раздражала публика, шум, ему трудно было читать стихи, ходить, болела нога, он задыхался, но успех выступлений был столь же велик, как и в 1920 г. Та же буря оваций, то же море цветов, множество писем, стихов, звонков по телефону, но он оставался ко всему почти равнодушен. Его здоровье все ухудшалось, и наконец, после долгих настояний с нашей стороны, он согласился показаться врачу, которого мы пригласили на дом. Врач нашел состояние его здоровья очень серьезным и настаивал на полном покое, находя, что лучше всего сейчас помог бы ему постельный режим. Но уговорить Блока лечь в постель не удавалось, каждое утро он вставал через силу, был так же подтянут, как обычно, но давалось это ему, конечно, не легко. Он чувствовал себя все хуже и хуже, худел и таял на глазах. Наконец Блок решил уехать ранее намеченного срока. Мы не удерживали его, понимая, что это бесполезно. Я написала письмо его матери в Лугу, где она в то время жила у своей сестры и оттуда посылала ему письма, которые очень волновали его. <...>И вот наступил день отъезда Блока. С жестокой тяжестью в сердце я собирала и помогала ему укладывать вещи. На вокзал мы приехали рано, пришлось сидеть в шумном, прокуренном, душном зале. Блок сидел, словно окаменев. Подробности последних минут стерлись в моей памяти, но одно мгновение я помню отчетливо. Блок вошел в вагон и стоял у окна, а я возле. Вот поезд задребезжал, скрипнул и медленно тронулся. Я пошла рядом. Внезапно Блок, склонившись из окна вагона, твердо проговорил: «Прощайте, да, теперь уже прощайте...» Я обомлела. Какое лицо! Какие мученические глаза! Я хотела что-то крикнуть, остановить, удержать поезд, а он все ускорял свой бег, все дальше и дальше уплывали вагоны, окно - и в раме окна незабвенное, дорогое лицо Александра Блока.
http://blok.lit-info.ru/blok....nij.htm

ПИСЬМА БЛОКА К Н.А.НОЛЛЕ-КОГАНИ ЕЕ ВОСПОМИНАНИЯ О БЛОКЕ(1913 - 1921)
Читать по ссылке: http://old.old.imli.ru/litnasl....%B5.pdf


Под беломраморным обличьем андрогина
Он стал бы радостью, но чьих-то давних грез.
Стихи его горят - на солнце георгина,
Горят, но холодом невыстраданных слез.

И.Анненский


Он прав - опять фонарь, аптека,
Нева, безмолвие, гранит...
Как памятник началу века,
Там этот человек стоит,

Когда он Пушкинскому Дому,
Прощаясь, помахал рукой
И принял смертную истому
Как незаслуженный покой.

А.Ахматова

ЗАПАХ СИРЕНИ В НОЯБРЕ
Сейчас в его мемориальном музее-квартире на Декабристов, 57, царит аромат цветов – сирени, шиповника, будто на дворе не мрачный ноябрь, а сияющий июнь. К дню рождения поэта музей подготовил выставку «Образ матери склоненный», посвященную его матери – Александре Андреевне Кублицкой-Пиоттух. Интерактивная инсталляция, воссоздающая запахи сада, часть этой выставки. Ароматы предоставлены Оксаной Чернышовой, президентом Гильдии парфюмеров.


Название выставке дали строки из поэмы Блока «Возмездие», которые, по воспоминаниям близких, Александра Андреевна хранила «как драгоценнейшее сокровище»:
...Найдешь в душе опустошенной
Вновь образ матери склоненный,
И в этот незабвенный миг –
Узоры на стекле фонарном,
Мороз, оледенивший кровь,
Твоя холодная любовь –
Все вспыхнет в сердце благодарном...
Блок говорил: «Мы с мамой – почти одно и то же». Всю жизнь они писали друг другу. В витринах представлены подлинные письма и открытки Александры Андреевны, которые будут меняться каждый месяц. Ценнейший экспонат – рубашка-косоворотка Блока, сшитая и вышитая руками Александры Андреевны.

Есть на выставке и книга Блока «Стихи о Прекрасной Даме» с автографом – «Маме». музей подготовил автобусно-пешеходную экскурсию «Петербург Александра Блока и его матери». А в день рождения поэта, 28 ноября, в 12.00 и 16.00 актриса Дарья Соловьева проведет «СТИХИйную экскурсию». Прозвучат стихотворения А.Блока, написанные в этом доме и связанные с сохранившимися вещами и воспоминаниями. Во многих мемориальных музеях-квартирах писателей в Петербурге вещи не подлинные – подобранные по аналогии. Музею Блока повезло: множество стихов написаны поэтом именно за этим столом. На столе – фаянсовая собачка, тоже подлинная. О ней Блок однажды записал, проводив Любовь Дмитриевну на гастроли: «Печальное, печальное возвращение домой. Маленький белый такс с красными глазками на столе грустит отчаянно...». Известно, что поэт любил собак, особенно такс.

28 и 29 ноября (в 15.00) – премьера экскурсии «Коломна Александра Блока». Вы узнаете о том, где Блок смотрел кино, а где катался с американских гор. Действительно ли та самая аптека из стихотворения находится в Коломне. И сможете постоять под окном, «горящим не от одной зари», где когда-то стоял влюбленный поэт. Это окно квартиры в доме № 53 на углу улицы Декабристов и Английского проспекта, где жила оперная дива Любовь Дельмас. Их роман получился не таким уж долгим и не таким уж счастливым, но остались стихи, в строки которых навечно впечатаны музыка, петербургский мокрый март, кружащий голову запах тающего снега.
«Что месяца нежней, что зорь закатных выше?
Знай про себя, молчи, друзьям не говори:
В последнем этаже, там, под высокой крышей,
Окно, горящее не от одной зари...»

Глядя на это окно, совсем не сложно вообразить скользящий по комнате стройный силуэт и рыжие кудри его Кармен...
Зинаида Арсеньева
27.11. 2020. газета "Санкт-Петербургские ведомости"

https://spbvedomosti.ru/news....140-let
Прикрепления: 3198669.jpg(7.5 Kb) · 4145041.jpg(10.0 Kb) · 7316039.jpg(8.1 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Пятница, 27 Ноя 2020, 18:13 | Сообщение # 12
Форум: Биографии, воспоминания | Тема: АЛЕКСАНДР БЛОК
Группа: Администраторы
Сообщений: 6112
Статус: Online
НАДЕЖДА АЛЕКСАНДРОВНА НОЛЛЕ-КОГАН: ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ
Печатается впервые по машинописной копии, предоставленной А. П. Нолле (рукопись - в ЦГАЛИ). Работу свою над воспоминаниями Надежда Александровнане считала законченной. Небольшой фрагмент воспоминаний («Встреча с Александром Блоком») был напечатан в журнале «Огонек», 1955, № 48, с. 26.

И в памяти на миг возникнет
Тот край, тот отдаленный брег...

И тень моя пройдет перед тобою.

А.Блок

Прежде чем говорить о моем знакомстве с Блоком и о некоторых встречах с ним, я хочу передать мое впечатление о его внешнем облике. Говорю о моем впечатлении и подчеркиваю это, ибо, может быть, в памяти других он запечатлелся иным. Мне невозможно представить себе Блока и обрисовать его, не связывая образа поэта с определенной атмосферой, местом, природой, освещением, переживанием. В его внешности все зависело от состояния духа, все, даже колорит кожи, цвет глаз, цвет волос.


худ. В.Сачков

Каков был Блок? Красив? И да и нет. Были ли глаза его светлыми или темными? Вились или гладкими были его волосы? На все отвечу: и да и нет. Когда он бывал весел духом, спокоен, здоров, то кожа его лица, даже зимой, отливала золотисто-красным загаром, мерцали голубовато-серые глаза, волосы орехового оттенка (иного определения не подберу), легкие и пушистые, венчали высокое чело. Очерк рта выразительный, и когда он плотно сжимал губы, то лицо внезапно приобретало суровое, замкнутое выражение, когда же улыбался, оно сразу светлело и молодело. Походка упругая, легкая, фигура статная, ладная, весь он какой-то «подобранный», все сидит на нем элегантно, ничего кричащего, вульгарного. <...> В дни душевного смятения, упадка духа, физического недомогания лицо серело, глаза тускнели, волосы темнели и переставали пушиться. Он словно сникал, и даже поступь тяжелела. Есть снимок Блока в гробу: на подушке покоится голова поэта с темными, совершенно гладкими волосами.


Вот потому- то к внешности Александра Блока я буду возвращаться несколько раз, и всегда в связи с теми моментами, о которых буду рассказывать. Мое знакомство с ним началось не с личной встречи, а с переписки, но иногда мне приходилось встречать его то тут, то там. Мы жили в Петербурге. Муж мой, П.С. Коган, был приват-доцентом Петербургского университета, а я училась на филфаке Бестужевских курсов. Петербургский май, «май жестокий с белыми ночами» . Я возвращалась с Островов. Уже темнело. Я проголодалась и зашла в кафе. Заняв свободный столик, я пошла позвонить по телефону домой. Вернувшись, застала сидящего за моим столиком Блока. Но в этот момент соседний столик освободился, и Блок, извинившись, пересел. Показался он мне тогда печальным, уставшим. В марте 1913 г. я написала Блоку первое письмо. В нем я, между прочим, спрашивала, не разрешит ли мне поэт посылать ему иногда красные розы. - «Да, если хотите. Благодарю Вас. Мне было очень горько и стало легче от Вашего письма. Александр Блок», - ответил он (23 марта). С тех пор, то есть с марта 1913 г. и до 28 ноября 1914-го мы переписывались, не будучи знакомы. 28 ноября 1914 г. мы встретились в первый раз.  (Эта встреча зарегистрирована в записной книжке Блока (IX, 248).

День был снежный, бурный. У нас в квартире на Васильевском острове собралось к обеду много народу, и в комнатах было душно, жарко. Петр Семенович должен был в этот вечер читать публичную лекцию на Петербургской стороне, и, пообедав, все гости ушли вместе с ним. Вышла и я подышать морозным воздухом и пройтись немного с мужем. Ветер стих, все вокруг словно затянуло снежной белой тонкой кисеей. Проводив немного мужа, я перешла Дворцовый мост и медленно направилась в сторону Офицерской улицы, где жил Блок. Вот и дом 57. Я остановилась, решительно отворила дверь подъезда, поднялась на четвертый этаж и позвонила у дверей квартиры Блока. Отворила опрятная горничная. Довольно большая передняя, налево - вешалка, висит шуба Александра Александровича, лежит его котиковая шапка. Дверь в кабинет закрыта.
- Барина дома нет, - сказала горничная, но я почему-то не поверила.
- Нету? - переспросила я. - Ну, что же, я вернусь через два часа.
Прислуга изумленно взглянула на меня. Я спустилась вниз. Наняв извозчика, я поехала в магазин Гвардейского экономического общества. Поднялась в кафе. Случайно встретила В.Чернявского, известного теперь и, по-моему, лучшего чтеца стихов Блока. Он знал о моей переписке с Блоком. Я рассказала ему, почему я здесь и куда отсюда поеду. Мы вышли вместе, зашли в цветочный магазин Эйлерса, я купила алых цикламенов. Наняла лихача. Вторично стояла я у тех же дверей. Позвонила. Открыла все та же горничная. Ничего не сказав, помогла снять ботики, скинуть шубу, провела в кабинет. Высокая, просторная, теплая комната, полумрак, на письменном столе горит лампа, ваза, в ней благоухают цветы. Стол стоит боком к окну, на нем ничего лишнего, чисто, аккуратно, никаких бумаг, перед столом кресло, по другую сторону - второе, около окна кушетка, вдоль другой стены большой диван, в углу голландская печь, перед нею кресло, дальше по стене шкапы с книгами, дверь в столовую. От всего впечатление строгое, но уютное, теплое.

Когда я в эту комнату попала днем, она оказалась еще лучше. Ее очень красил вид из окон. Окна были словно непрерывно меняющиеся в раме картины, за ними лежал такой простор, играло и жило переменчивое небо, отражаясь в погожие дни в Пряжке, а там далеко-далеко кольцом синели леса. Зимой же, то ли от снега, то ли от неба, по всей комнате стлался голубоватый отсвет. Я остановилась около стола, положила на него цикламены. Послышались быстрые, легкие шаги, дверь распахнулась, предо мной стоял Блок. Он в чем-то темном, кажется мне высокого роста, серьезное, спокойное, слегка настороженное лицо. Я оробела, молчу, молчит и Блок. Внезапно взгляд его падает на мои цветы. - Так это вы? Я утвердительно киваю головой. Он дает мне время овладеть собой, и потекла наша беседа. Он говорит медленно, чуть приглушенным голосом, часто вопросительно взглядывая на собеседника, то ходит по комнате, то остановится, то закурит, присев около печки, чтобы дым вытягивало в трубу. Я сижу на большом диване, запрятав руки в муфту. Волнение мое улеглось, мне привольно, просто, легко. Александр Александрович обладал драгоценным даром разряжать напряженность атмосферы, если человек был ему приятен, и уходил, словно улитка в раковину, если сталкивался с тем, кого ощущал «чужаком». Когда я уходила, Блок положил мне в муфту сборник своих стихов «Ночные часы». <...>
После Февральской революции в 1917 году мы переезжаем в Москву. Переписка с Блоком принимает более интенсивный характер. Вся моя переписка с Блоком, длившаяся восемь лет, содержит: его писем ко мне, включая все записки и шуточные рисунки - 147; моих сохранилось 25. Последнее письмо было получено мною за два с половиною месяца до его кончины, оно датировано 20 мая 1921 г., написано карандашом в постели: «Чувствую себя вправе писать Вам карандашом, в постели, и самое домашнее письмо», и дальше: «Выгоды моего положения заключаются в том, что я так никого не видел и никуда не ходил, ни в театры, ни на заседания, вследствие этого у меня появились в голове некоторые мысли и я даже пробую писать».

Уже в 1919 г. у меня зарождается мысль уговорить Александра Александровича приехать в Москву читать стихи. Настроение у него в ту пору было мрачное, подавленное. Он стал сомневаться в себе, как в поэте. И я надеялась, что перемена места благотворно повлияет на его настроение и на здоровье. Об этом я и писала ему. В ответ получила письмо, датированное 3 января 1919 г. Привожу его в выдержках: «Вы все пишете мне о «вечере» моем, как будто само собой разумеется, что это хорошо и необходимо, и вопрос только в дне... Для меня это мучительный вопрос: почти год, как я не принадлежу себе, я разучился писать стихи и думать о стихах. Я не выхожу из мелких забот, устаю почти до сумасшествия... Физически мне было бы трудно в таком надорванном и «прозаическом» виде выступать на каком-то триумфальном вечере, читать всякое старье, - для чего и для кого?.. Все это вместе заставляет меня просить Вас еще раз отказаться от этой мысли... Поверьте мне, что я не хочу Вас обидеть, но что это стоило бы мне часов мучительных. О Гейне (до которого я тоже недели три в заботах и протоколах не мог коснуться): хорошо сделать так, как Вы пишете, если Вам это интересно. Мне начинает казаться, впрочем, что передача стихов Гейне - просто невозможна. Может быть, я откажусь и от Гейне. Больше половины Гейне едва ли можно будет издать. Можно бы составить небольшую книжку из политических стихотворений, столь искалеченных П.Вейнбергом и его присными». Меня очень опечалило, что Блок охладел и к Гейне. Послала ему «Книгу песен» Гейне в Эльстеровском издании, в красном кожаном переплете, и небольшую посылку. 28 февраля 1919 г. получила от него письмо: «Спасибо Вам за все - за папиросы особенно, потому что это лишение - одно из самых тяжелых. Эльстеровский Гейне - такой точно - мне подарен моей матерью 10 лет назад. Теперь будет два - 1909 и 1919 г. Не знаю, подвинется ли от этого русский Гейне; до сих пор надеждами на этот счет я мало избалован, большую часть переводов приходится браковать».

Весь 1919 г. мы продолжаем переписываться. Я получаю от него книги с автографами, которые почти всегда выражают его отношение к написанной им книге в данное время. Так, например, посылая второй том своих стихотворений в издании «Земля», он пишет в мае: «Еще одна старая и печальная книга». Посылая в сентябре месяце 1919 г. «Ямбы» в издании «Алконост», он делает надпись: «Последняя книжка в таком роде. Страницы 5-6 вырваны, чтобы не позорить автора . Автор». Большое письмо от 7 сентября, приложенное к «Ямбам», Блок заканчивает так: «Простите, что «Ямбы» немножко надорваны внутри: 1) это - единственный у меня сейчас экземпляр на роскошной бумаге; 2) сам я тоже надорван и, вероятно, давно» . Книгу «Песня Судьбы» в издании «Алконост» я получила 10 сентября 1919 г. с таким автографом: «Дорогой Н.А. Нолле книга «моей второй молодости». Так проходил 1919 г. А.А. не только морально чувствовал себя подавленно, но и физически: ему часто нездоровилось. Но вопрос о поездке в Москву был почти решен в положительном смысле, и в апреля 1920 г. Блок пишет: «Дорогая Надежда Александровна. Вот, наконец, пишу Вам, и прежде всего благодарю Вас очень за пасхальные подарки - роскошные. Уже вторую неделю у меня не прекращается легкий жар, потому я никуда не выхожу, не хожу на службу, и у меня начинают зарождаться, хотя и слабо пока, давно оставленные планы - вновь стать самим собой, освободиться от насилия над душой, где только возможно, и попытаться писать. Пока еще рано говорить об этом, впоследствии, когда выяснится, я Вам расскажу, если хотите, в какую петлю я попал, как одно повлекло за собой другое, прибавились домашние беды, и в результате с конца января я не могу вырваться физически уже, чего со мной никогда не бывало прежде. Когда поправлюсь, думаю съездить в Москву. Баснословные суммы, увы! соблазняют меня, ибо я стал корыстен, алчен и черств, как все».

Затем последовал обмен телеграммами, телефонные разговоры, и день приезда А. А. в Москву был фиксирован на 7 мая. Мы жили на Арбате, в доме 51, занимая отдельную квартиру из трех комнат: кабинета, столовой и спальни. Петр Семенович тотчас же заявил, что кабинет, как самую удобную комнату, надо предоставить Блоку. В доме все было готово, чтобы принять дорогого поэта. 7 мая 1920 г. в светлое теплое утро я поехала на Октябрьский вокзал встретить Блока. Он приехал вместе с Самуилом Мироновичем Алянским. Встретив их на перроне, я поехала с А. А. домой. Он был задумчив и молчалив. Я нашла, что он похудел с нашей последней встречи в Петербурге.
- А я вас очень стесню? - спросил он. - Ведь я теперь «трудный».
- Не будем обсуждать этого сейчас, а через три дня я спрошу, есть ли у вас ощущение того, что вы нам в тягость,
- ответила я. Он улыбнулся.
Как только в Москве стало известно, что приехал Блок, начались телефонные звонки, на которые он подходил очень редко, началось «паломничество» молодежи, особенно после его первого выступления. В большинстве случаев, по его распоряжению, мы отвечали, что его нет дома, но и цветы, и письма, и подарки несказанно радовали его. Он повеселел, помолодел, шутил, рисовал карикатуры, например, карикатуру на Изору и Бертрана. Этот рисунок, хранящийся в моем архиве, сделан карандашом и изображает Изору: голова в профиль, модная прическа, очки, большой нос, тип «синего чулка», а снизу на нее жалобно глядит Бертран. Он изображен по пояс, на голове нечто вроде красноармейского шлема, усики, в руках винтовка со штыком. Мы ходим в Художественный театр, в кино, приглашаем к себе его друзей, тех, которых он хочет видеть, - Г.Чулкова, В.Иванова. С последним в этот приезд он после довольно длительной размолвки 8 помирился, чему я радовалась сердечно, ибо некоторым образом содействовала этому. (В.Иванов, равно как и Г.Чулков резко осудительно отнесся к поэме «Двенадцать» и литературно-публицистическим выступлениям Блока в 1918 г.)

На следующий день после их встречи В.Иванов прислал Блоку красные розы, а мне свой сборник стихов «Cor ardens» со следующим автографом: «Дорогой Надежде Александровне Коган, давней поэтической приятельнице, свидетельствует свою дружескую преданность и общую с ней любовь к лирике Александра Блока Вячеслав Иванов». Мы бывали в гостях у поэта Юргиса Балтрушайтиса и у других. А.А. много и часто говорил по телефону с К.С. Станиславским. Обычно Станиславский звонил поздно ночью. Блок садился у телефона, я ставила около него на столик крепкий горячий чай, пепельницу, клала папиросы. Уйдешь, бывало, к себе в комнату и еще долго слышишь приглушенный звук его голоса: Блок и Станиславский беседуют по телефону. Беседовали на отвлеченные темы, на тему о театре. Блок тогда говорил Станиславскому приблизительно то же, о чем писал мне еще в 1919 г. в письме от 7 сентября. На мой вопрос, читал ли он пьесу «Российский Прометей», он отвечает: «Российского Прометея» я знаю, да, она очень интересна. Поставить ее нельзя, но я не помню времени моей жизни, когда русский театр не стремился бы поставить то, что нельзя. Таковы уж русские «искания». Результат их пока заключается в том, что театр русский отвык ставить то, что можно и должно, и поставить сейчас Островского редко кто сумеет».
Говорили они также о «Розе и Кресте». Блок развивал мысль, которую почти год спустя кратко формулировал в своем последнем письме ко мне: «Я вспомнил «Розу и Крест», еще раз проверил ее правду, сейчас верю в пьесу...». Чтобы не стеснять Блока временем возвращения домой, я дала ему отдельный ключ от квартиры и слышала иногда, как рано утром, когда все еще спят, вдруг тихонько стукнет входная дверь. То Блок ушел гулять. Возвращался он к утреннему завтраку, бодрый, светлый, молодой, оживленный, обычно с цветами, которых было такое изобилие в ту чудесную весну, завтракал с аппетитом, рассказывая нам о том, что видел, где был, и долго засиживались они с Петром Семеновичем в оживленной беседе. Днем он бывал у своих родных, встречался с близкими ему людьми, но все мы, кто любил его, всячески старались уберечь его от «деловых» встреч и разговоров. К вечеру, когда жара спадала, мы вдвоем отправлялись бродить. Он умел бродить. Большое это искусство и огромное наслаждение. Он подмечал то, мимо чего «не поэт» пройдет равнодушно. Конечным и любимым местом наших прогулок был, обычно, сквер у храма Христа Спасителя. Дойдем туда и сядем на скамью. Кто помнит еще этот сквер и эту скамью над рекой, тот вспомнит, конечно, и тонкую белостволую березку за нею и куртины цветов. Над головой стрижи со свистом рассекают воздух, внизу дымится река, налево - старинная церковь, дальше, на другом берегу, - дома, сады. Блок спокойно, вольно сидит на скамье, он отдыхает. Он снял шляпу, ветер легко играет шелковистыми мягкими вьющимися волосами, кожа на лице уже загорела, обветрилась, он курит, задумчиво глядя вдаль. Мы то говорим, то молчим. На этой скамье, в те далекие вечера, он читал мне Лермонтова «Терек», Баратынского «В дни безграничных увлечений», отрывки своей поэмы «Возмездие» и много, много стихов. На память об одной из таких прогулок он подарил мне Лермонтова в двух томах с такой надписью:
Есть слова - объяснить не могу я,
Отчего у них власть надо мной,
Их услышав, опять оживу я,
Но от них не воскреснет другой.

Александр Блок.  Май 1920, Москва

И оттиск «Возмездия», напечатанного в «Русской мысли», со следующим автографом: «Дорогой Надежде Александровне Нолле еще одна вещь, из которой должно было выйти много, а вышло так мало. Май 1920 г. Москва». В день своего первого выступления, 8 мая Блок волновался, но волнением благотворным, творческим. Мы пообедали в этот день раньше обычного, и каждый ушел к себе отдохнуть, а затем заняться туалетом. Вдруг страшный взрыв потряс дом, второй, третий, - зазвенели и посыпались оконные стекла. (В этот день по случайной небрежности взорвались артиллерийские склады, расположенные на Ходынском поле). В ужасе я вскочила, из спальни выбежал Петр Семенович, из ванной Александр Александрович, никто ничего не мог понять, зазвонил телефон, спрашивали, не знаем ли мы, что случилось, и состоится ли вечер, но мы тоже ничего не понимали и не знали. А.А. этот неожиданный взрыв точно встряхнул, он заявил, что вечер, конечно, должен состояться, и начал энергично торопить Петра Семеновича, который медлил, ожидая чьих-либо разъяснений по телефону. Но А.А. очень ласково и настойчиво уговаривал его идти; он согласился, и мы отправились. На улицах царило необычайное оживление, но с примесью какой-то тревоги. Прошли Арбат, вышли на Воздвиженку. Чем ближе к Политехническому музею, тем народу все больше и больше. Около музея давка, все билеты распроданы, а желающих попасть неисчислимое количество. Пробиваемся в лекторскую. Там А.А. и Петра Семеновича тотчас же окружили, а я вышла взглянуть на аудиторию. Море голов, в руках у большинства цветы, оживленные лица девушек и юношей, атмосфера праздничная, приподнятая. Я вернулась в лекторскую. Блок стоял один в стороне и что-то читал. Заметив, он поманил меня к себе и сказал: - Садитесь на эстраде поближе ко мне, боюсь, что- нибудь забуду, тогда подскажете.

Вступительное слово читал Петр Семенович, затем стихи Блока читали артисты Художественного театра: Ершов, Жданова и др. Но вот на эстраду вышел Блок. Буря рукоплесканий, все кругом дрожит. Я ожидала оваций, но такого стихийного, восторженного проявления любви к поэту я никогда не видала. Все взоры устремлены на поэта, а он стоит, чуть побледнев, прекрасный, статный, сдержанный, и я вижу, как от волнения лишь слегка дрожит рука его, лежащая на кафедре. Как Блок читал? Трудно словами передать своеобразную манеру его чтения, тембр голоса, жест. Первое, слуховое, так сказать, впечатление - монотонность, но монотонность до предела музыкальная, выразительная, насыщенная темпераментом. Он доносил до слушателя в мысль стиха, и ритм, и «тайный жар», и образ, но все так благородно, просто, сдержанно. Лицо Блока величаво
сосредоточенно, жесты прекрасных умных рук ритмичны. В перерыве к нему пришло множество народу. Поэты дарили ему стихи, женщины - цветы и письма. Кто-то подарил том Блока «Театр» в издании «Земля». Книга обтянута лиловым шелком, по которому вышиты шелковые же серебристые ирисы, внутри очень своеобразные рисунки тушью. Я не умею и мне трудно передать, в чем очарование этих рисунков, но они тесно сплетены с текстом. Это находил и Блок. Книга хранится в моем архиве. Уезжая, он подарил ее мне, сделав на ней следующую надпись:
Мира восторг беспредельный
Сердцу певучему дан.
В путь роковой и бесцельный
Шумный зовет океан.
Сдайся мечте невозможной,
Сбудется, что суждено.
Сердцу закон непреложный -

Радость -страданье одно!
А.Блок 9-ое мая. 1920, Москва

По окончании вечера, огромная толпа провожала его вплоть до Ильинских ворот. Ему поднесли такое количество цветов, что все друзья и близкие несли их. После первого вечера и после каждого последующего, не менее триумфальных, он получал на адрес нашей квартиры письма, цветы, стихи, разнообразные подарки, как, например, две художественно сделанные куклы.

(М.Цветаева передала Блоку свой цикл «Стихи к Блоку». Впоследствии она вспоминала в неопубликованной заметке о встрече с Н.А. Нолле-Коган: «Ее рассказ о том, как Блок читал мои стихи. После каждого выступления он получал тут же, на вечере, груды писем - женских, конечно. И я всегда их ему читала, сама вскрывала, и он не сопротивлялся. Только смотрел с улыбкой. Так было и в этот вечер.
- «Ну, с какого же начнем?»
- «Возьмем любое».
И подает мне - как раз ваше  в простом синем конверте. Вскрываю и начинаю читать, но у вас ведь такой особенный почерк. Да еще и стихи, я не ждала. И он очень серьезно, беря у меня из рук листы: «Нет, это я должен читать сам». Прочел молча - читал долго и потом - такая до-ол-гая улыбка. Он ведь очень редко улыбался, за последнее время - никогда» (сообщено А.С. Эфрон).

...Как-то утром раздался звонок. А.А. и П.С. еще спали. Я вышла отворить дверь, и мне подали довольно большой сверток и, кажется, ветку цветов яблони. Я положила все это в столовой на столе, около прибора Блока. Когда он встал и вышел к завтраку, то развернул пакет. В нем оказались две куклы: Арлекин и Пьеро. На Арлекине - лиловый костюм с черным; эту куклу он оставил себе. Пьеро в белом шелковом с черными шелковыми пуговицами одеянии, черное тюлевое жабо, через плечо перекинут атласный алый плащ, на руке кольцо, ажурные белые чулки, черные туфли, очень выразительное лицо. Эту куклу Блок подарил мне. В этот же его приезд в Москву шли переговоры с Художественным театром о возобновлении работ над постановкой «Розы и Креста», но они оставили горький осадок на душе поэта. После его отъезда в Петербург я продолжала эти переговоры с Немировичем-Данченко. В 1921 г. он передал постановку пьесы бывшему театру Незлобина и заключил с ними договор, копия с которого, с карандашными поправками Блока, хранится в моем архиве, но это уже 1921 г. <...>Прожив у нас в Москве до 18 мая, Блок уехал обратно в Петербург. Из окна вагона протянул он мне вырванный из блокнота листок, на котором карандашом было написано:
Не обольщай меня угрозой
Безумства, муки и труда.
Нельзя остаться легкой грезой,
Не воплощаясь никогда.

Храни безмерные надежды,
Звездой далекою светись,
Чтоб наши грубые одежды
Вокруг тебя не обвились.

Ф.Сологуб

Вскоре я получила от него письмо, и вслед за ним - первое письмо от его матери: «Спасибо Вам, дорогая и многоуважаемая Надежда Александровна, от всей моей материнской души шлю Вам горячую благодарность за вашу ласку и внимание, за тот прекрасный прием, который Вы оказали моему сыну. Когда он вернулся к нам, успокоенный, удовлетворенный, и после его рассказов о московском пребывании, я почувствовала, как много я обязана Вам, как Вы прекрасно сделали, что вызвали его в Москву и устроили все так, что ему не пришлось думать о несносных околичностях обихода. Если бы Вы знали, как это все для него важно! Для него вся поездка оказалась такой благотворной. У меня прямо потребность явилась написать Вам, выразить Вам благодарность, послать Вам горячий привет, хотя Вы меня не знаете. Но я так много слышала о Вас от моего сына, что я как будто Вас немного знаю. И вот решилась написать Вам, крепко, горячо жму Вашу руку. Искренне, глубоко Ваша доброжелательница А.Кублицкая-Пиоттух. 9 июня 1920 г. Может быть, такого портрета у Вас и нет».


При письме была приложена фотографическая карточка Блока. Он снят в котиковой шапке. В августе 1920 г. я поехала в Петербург и прожила там до конца сентября. В этот приезд я и познакомилась с Александрой Андреевной. Приехав двумя днями ранее условленного срока, я позвонила А.А.по телефону. Его не было дома: он уехал купаться в Стрельну. К телефону подошла Любовь Дмитриевна, с которой я была уже знакома.
- А Саша ждал вас десятого,но подождите, пожалуйста, у телефона, я пойду скажу Александре Андреевне, что вы приехали.
Вернувшись, она сказала: - Александра Андреевна просит приехать вас сейчас же, не дожидаясь Саши.
Я остановилась на Знаменской, и путь до Офицерской был не близкий. Наконец приехала, поднялась по уже знакомой лестнице и позвонила. Дверь отворила Любовь Дмитриевна, мы поздоровались, и она проводила меня по коридору до дверей комнаты Александры Андреевны. Я вошла. Небольшая, светлая, в то утро залитая солнцем комната, уютно и просто обставленная, и первое, что поразило меня, что, казалось, жило и господствовало над всем - это портрет Блока (работы Т.Гиппиус). Навстречу мне с небольшого диванчика поднялась невысокого роста, хрупкая на вид, седая женщина. Она в сером платье, на плечах легкая белая шаль. Лицо очень болезненное, нервозное, в глазах усталость и печаль, но вместе с тем очень одухотворенное, нежное, женственное. Жестоким резцом своим провела жизнь на этом лице скорбные борозды, но высоких душевных, «романтических» движений не угасила, они отражались в глазах, в улыбке. Никакой напряженности мы не почувствовали. Беседа завязалась сразу оживленная и дружеская. Так, незаметно протекло время до трех-четырех часов. Вдруг Александра Андреевна начала волноваться - Не утонул ли Саша, не случилось ли с ним чего- нибудь? Но вот под окном послышались знакомые шаги. А.А. возвращался домой.

С Александрой Андреевной я встречалась почти ежедневно. В конце сентября я уехала, и с тех пор мы уже никогда больше не виделись, но продолжали переписываться почти до самой ее смерти.Тут я позволю себе сказать несколько слов об отношениях между матерью Блока и его женой. Эти отношения сыграли очень большую и, я бы сказала, роковую роль в его жизни. Они были трудными и сложными. По-моему, зависело это главным образом от того, что обе были натурами незаурядными. По складу характера, по мироощущению, по темпераменту, по внешности они были совершенно противоположны друг другу. Мать - романтик, с некоторой долей сентиментальности в высоком, старинном понимании этого слова. На малейшую бытовую, житейскую неувязку, на всякую душевную даже не грубость, а царапину она реагировала болезненно, и ее чувствительность была предельна. Любовь Дмитриевна была здоровая, сильная, полнокровная - как внешне, так и в отношениях к людям, к событиям, в своем мироощущении, что очень хорошо действовало на Блока, но столь глубокое различие между Александрой Андреевной и Любовью Дмитриевной создавало множество поводов для сложных и тяжелых конфликтов, создавало напряженную атмосферу, в которой порой задыхался такой чувствительный и нежный человек, как Блок. Жена и мать прекрасно понимали это, но не могли преодолеть себя и не в силах были ничего изменить в своих взаимоотношениях. После смерти Блока я получила, спустя неделю, от Александры Андреевны письмо, где есть такая фраза: «Вы знаете, что его погубило. А мы с Любой не сумели сберечь... не сберегли!» В этот день я осталась у них к обеду и лишь поздно вечером вернулась к себе. В этот мой приезд я бывала у Блоков почти ежедневно, то к обеду, то вечером. Много времени проводила с Александрой Андреевной, бывала с Любовью Дмитриевной. Но в доме в это время царила именно та сгущенная атмосфера, о которой я упомянула, и Блок был мрачен, много курил и молчал. Однажды после обеда, в прохладный осенний вечер, мы вышли с ним прогуляться и направились к Летнему саду. Он шел угрюмый, молчал, не отвечал на мои вопросы, может быть, даже не слушал меня. Дойдя до Летнего сада, мы сели в аллее на скамью. Уже гасла вечерняя заря, сквозь ветви дерев багряный отсвет ложился на бурую землю, устланную прелым листом, на белые статуи, на дальние дорожки. Располагаясь на ночлег, в старинных липах каркало воронье, за решеткой сада звенел и шумел город, а в саду было тихо, почти безлюдно. Я вдыхала осенний терпкий воздух, порой где- то вверху, между деревьями, шелестел ветер, и нас поливало золотисто-красным лиственным дождем. И вспомнила я другой вечер, другой - весенний, розовый  - закат, благоухание сирени, цветущих яблонь, храм Христа Спасителя, Москву... И вот в этот вечер Блок поведал мне о том, что тяжким бременем долгие годы лежало на его душе и темной тенью стлалось над светлыми днями его жизни.

Рассказывать об этом я не считаю себя вправе, ибо дала слово Блоку никогда и никому об этом не говорить. На следующий день, когда я пришла к Блокам, он подарил мне сборник «За гранью прошлых дней», с надписью: «Надежде Александровне Нолле на память о петербургском августе, не таком, как московский май. Май был лучше. Но надо, чтобы было еще лучше, чем май и август. Ал. Блок». Так шло время. Письма Блока становились все мрачнее, порой они бывали даже страшными. Вспоминая, сколь благотворно подействовала на него поездка в Москву в 1920 г., я пытаюсь уговорить его приехать к нам вновь. О его физическом состоянии и душевном настроении мне было известно не только из писем Блока, но я слышала об этом и от его друзей, и об этом же писала мне мать его. 23 сентября 1920 г. Блок пишет мне: «О вечерах в Москве в октябре-ноябре я сейчас думаю, что «не выйдет». Слишком рано, во-первых; во-вторых - не весна, а зима, Москва - суровая, сугробы высокие: нельзя читать, имея облик ветерана Наполеоновой армии - уже никто не влюбится, а главное, и те-то, которые, было, весной влюблялись, навсегда отвернутся от такого человека...».

И в другом письме (18 октября): «Приехать я не могу. Наступает трудное время... Надо экономить с выступлениями; ведь в них выматывается душа, и вымотавшаяся душа эта очень пострадает, если она покажется в таком виде перед любопытным зверем - публикой. Кроме того, решаясь на выступление, надо быть на диэте, как я эта мог позволить себе весной, живя у Вас...». Вскоре я получила от Блока сборник «Седое утро». Надпись на книге была такая: «Надежде Александровне Нолле эта самая печальная, а, может быть, последняя моя книга. Октябрь 1920. Александр Блок». Я продолжала вести переговоры с Художественным театром, которые сильно затягивались. Я вела их не со Станиславским, а с Немировичем-Данченко, и меня глубоко уязвлял и поражал его, так сказать, «купеческий» подход к делу. Пьеса была принята, срепетирована, со слов Станиславского - «все, кроме декораций, было готово», так в чем же дело? Но Немирович-Данченко «торговался». Это было самое обидное. А Блокам в это время жилось действительно очень трудно. Сам А.А. прямо не писал мне об этом, но Любовь Дмитриевна писала. Беспокойство за Блока не покидало меня. Чтобы хоть несколько разомкнуть сжимавшие его бытовые клещи, я предложила ему вступить пайщиком в нашу книжную «лавочку» (Имеется в виду кооперативная книжная лавка, устроенная группой московских писателей и ученых) и, кроме того, выпустить в нашем издательстве «Первина» его стихи. Блок согласился. В апреле 1921 г. я получила от него письмо, в котором он писал: «Я не знал, ехать ли в Москву, теперь выясняется, что ехать надо. Чуковский написал большую и интересную книгу обо мне (изданная уже после смерти Блока, в 1922 г) из которой и будет читать лекцию, а потом я буду подчитывать старые стихи.
Прикрепления: 0417935.jpg(13.4 Kb) · 1775009.jpg(6.8 Kb) · 9043804.jpg(9.0 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Пятница, 27 Ноя 2020, 15:16 | Сообщение # 13
Форум: Поэтические строки | Тема: БЛИСТАТЕЛЬНЫЙ САНКТ-ПЕТЕРБУРГ...
Группа: Администраторы
Сообщений: 6112
Статус: Online

Возник на топких берега
Наперекор природе грозной.
Назначен путь ему в веках -
Сверкать, как свет сверкает звездный!

И вместе с ним пришла пора
Давно желанного рассвета
Железной волею Петра,
Мечтой венчанного поэта.

Сказал: "Да будет!" - и гранит
Затеплил блеск дотоле скрытый.
Руда певучая звенит -
Меж камней клад поет отрытый.

И город-призрак, город-сон
Растет на севере пустынном,
Как будто в сказке вознесен
Он мановением единым.

Как взмахом верного весла,
Порой смиряется стихия,
Так с новым городом росла
И крепла новая Россия!

И там, где прежде тишина
И ночь глубокая царила,-
Полоска узкая одна
Леса и степи озарила.

Благословенная Судьба
Победный путь нам предвещала
И в повелителя раба
Других народов обращала.

Так было свыше суждено -
И мы живем еще мечтами,
Что станет прежнее окно
Отныне светлыми вратами!

Здесь двух веков немая грань
Проведена чертой упорной.
Подхвачен снова клич: восстань!
Страною, жребию покорной!

На дерзкий вызов свой ответ
Даст вновь гранитная громада -
И вновь блеснет России свет
С высот родного Петрограда!
Дон Амиго


Сегодня, как вчера, озлобленно-усталый
Я отдохнуть пришел в безлюдный Эрмитаж.
И день благословил серебряный и талый,
Покрывший пепельной неясностью порталы,
Как матовым стеклом анатолийских ваз.

В упругой грации жеманного Кановы,
В жестокой наготе классических камей
Недвижно-радостны, мучительны и новы
Творящей красоты рельефные основы,
Мечты, почившие в безмолвии камней.

Как правильно дворца нарядные пороги
Лепного потока усиливают гнет!
Не живут однажды скованные боги,
И никогда пожар бичующей тревоги
Любви дарящего полета не вернет.
Лариса Рейснер


Мне снятся жуткие провалы
Зажатых камнями дворов,
И черно-дымные каналы,
И дымы низких облаков.

Молчат широкие ступени,
Молчат угрюмые дворцы,
Лишь всхлипывает дождь осенний,
Слезясь на скользкие торцы.

На площадях пустынно-гулких
Погас огней янтарный ряд,
Безмолвны щели-переулки,
Безогнен окон мертвый взгляд.

И ветер панихиду стонет
По скатам крыш, средь черных труб,
И мгла осенняя хоронит,
Омыв дождями, тяжкий труп.

О, город крови и мучений,
Преступных и великих дел!
Незабываемых видений
Твой зодчий дал тебе удел.

О, город страшный и любимый!
Мне душу пьют твой мрак и тишь.
Проклятьем женщины томимый,
Ты умер?.. Нет, не умер, - спишь.

И снится: кто-то невысокий,
В плаще, с кудрявой головой,
Проходит грустный, одинокий,
И шепчет сладостные строки
Над молчаливою Невой.

И верю я, что смерть безвластна
И нет бесславного конца,
Что Он проходит не напрасно
И что сильнее злобы страстной
Благословение певца.
Поликсена Соловьева


Поздней ночью над Невой,
В полосе сторожевой,
Взвыла злобная сирена,
Вспыхнул сноп ацетилена.

Снова тишь и снова мгла.
Вьюга площадь замела.
Крест вздымая над колонной,
Смотрит ангел окрыленный
На забытые дворцы,
На разбитые торцы.

Стужа крепнет. Ветер злится.
Подо льдом вода струится.
Надо льдом костры горят,
Караул идет в наряд.
Провода вверху гудят:
Славен город Петроград!

В нише темного дворца
Вырос призрак мертвеца,
И погибшая столица
В очи призраку глядится.
А над камнем, у костра,
Тень последнего Петра -

Взоры прячет, содрогаясь,
Горько плачет, отрекаясь.
Ноют жалобно гудки.
Ветер свищет вдоль реки.
Сумрак тает. Рассветает.

Пар встает от желтых льдин,
Желтый свет в окне мелькает.
Гражданина окликает гражданин:
- Что сегодня, гражданин, на обед?
Прикреплялись, гражданин, или нет?

- Я сегодня, гражданин, плохо спал:
Душу я на керосин обменял.

От залива налетает резвый шквал,
Торопливо наметает снежный вал -
Чтобы глуше еще было и темней,
Чтобы души не щемило у теней.
Вильгельм Зоргенфрей


худ. А.Соловьев

О, как мне горестно, мой город неживой.
Мой Петр! Мой Петр! Я будто на чужбине.
Сквозь здешний Кремль я вижу: над Невой
Плывет дымок, чуть розовый, чуть синий.

Я слышу сосен скрип. Сосна к сосне
Склоняется. О, время! О, движенье!
Гранитный шум я слышу, как во сне,
И мудрых волн спокойное теченье.

О, град мой! О, Петр, верни, верни,
Верни мой дом, верни мое наследство!
Любви моей мучительные дни,
Любви моей мучительное детство.
Рюрик Ивнев


Здесь все меня переживет,
Все, даже ветхие скворешни
И этот воздух, воздух вешний,
Морской свершивший перелет.

И голос вечности зовет
С неодолимостью нездешней.
И над цветущею черешней
Сиянье легкий месяц льет.

И кажется такой нетрудной,
Белея в чаще изумрудной,
Дорога не скажу куда…

Там средь стволов еще светлее,
И всё похоже на аллею
У царскосельского пруда.
А.Ахматова


худ. А.Ремизов

Всё б глаз не отрывать от города Петрова,
гармонию читать во всех его чертах
и думать: вот гранит, а дышит, как природа…
Да надобно домой. Перрон. Подъезд. Чердак.

Былая жизнь моя – предгорье сих ступеней.
Как улица стара, где жили повара.
Развязно юн пред ней пригожий дом столетний.
Светает, а луна трудов не прервала.

Как велика луна вблизи окна. Мы сами
затеяли жильё вблизи небесных недр.
Попробуем продлить привал судьбы в мансарде:
ведь выше - только глушь, где нас с тобою нет.

Плеск вечности в ночи подтачивает стены
и зарится на миг, где рядом ты и я.
Какая даль видна! И коль взглянуть острее,
возможно различить границу бытия.

Вселенная в окне - букварь для грамотея,
читаю по складам и не хочу прочесть.
Объятую зарей, дымами и метелью,
как я люблю Москву, покуда время есть.

И давешняя мысль - не больше безрассудства.
Светает на глазах, всё шире, всё быстрей.
Уже совсем светло. Но, позабыв проснуться,
простёр Тверской бульвар цепочку фонарей.
Б.Ахмадулина


Искусство всегда современно, -
Я чувствую, а не сужу.
Как будто за мыслью нетленной
По линиям строгим слежу.

Сквозная, За ней и над нею -
И воздух, и свет, и простор,
И легче душе, и яснее,
И как бы пронзительней взор.

Пред миром означена чётко,
Как будто взлетает она,
Единственная решётка,
Которая сердцу нужна.
А.Краснов


худ. Роберт Миф

Я слышу: над городом старые крыши
В свои водосточные трубы трубят.
Как будто приветствуют новых мальчишек
И с доброй улыбкою сверху глядят.

Спускается ночь. Наплывают туманы.
Мосты на дыбы, словно кони, встают.
Вдоль улиц застыли дома-великаны
И крыши бессменную вахту несут.

Им снятся в ночи орудийные вспышки,
Тревожные годы военной судьбы,
И словно бы снова мальчишки, мальчишки
Стоят на дежурстве у каждой трубы.

У них под ногами шипят “зажигалки”,
Но словно на фронте - ни шагу назад! -
Мальчишки суровой блокадной закалки
Сражаются тоже за свой Ленинград.…

Немало уже пронеслось и промчалось,
И новые крыши у старых домов,
Но что-то, наверное, всё же осталось
На крышах, встречающих натиск ветров.

Пусть небо над ними просторнее, выше,
С рассветом встречается мирный закат,
Но старые крыши глядят на мальчишек -
На верных, лихих ленинградских ребят!..
Вольт Суслов


худ. В.Колбасов

Спасибо, ленинградские дома!
Белея кораблями на причале,
вы мне ключи вручали, выручали,
всегда вы были доброта сама.
Спасибо, ленинградские дома!

Я помню дом напротив каланчи,
высокий, у Обводного канала, -
мне было лет непостижимо мало,
а он меня так многому учил!
Я помню дом напротив каланчи…

А дом, где ты, любимая, жила?..
Пусть есть дома красивее и строже,
нет, ни один не станет мне дороже -
Гагаринская, первый от угла!..
Ах, дом, где ты, любимая, жила!..

Есть и другие добрые дома:
вот в этом написал стихотворенье,
а в том отметил дочери рожденье,
а в третьем с кем-то спорил дотемна.
Есть и другие добрые дома!

Дом, где живу, спасибо и тебе!
Под крышею твоею я не часто,
но ведь и ты дал мне крупицу счастья,
и ты не в чьей-то, а в моей судьбе.
Дом, где живу, спасибо и тебе!

Спасибо, ленинградские дома!
Белея кораблями на причале,
вы мне ключи вручали, выручали,
всегда вы были доброта сама.
Спасибо, ленинградские дома!
В.Торопыгин
Прикрепления: 0851893.jpg(9.3 Kb) · 2618997.jpg(8.3 Kb) · 3385496.jpg(5.5 Kb) · 3810249.jpg(8.4 Kb) · 4158652.jpg(9.4 Kb) · 4927145.jpg(10.6 Kb) · 7521202.jpg(7.9 Kb) · 7842903.jpg(9.3 Kb) · 8368478.jpg(5.2 Kb) · 9239636.jpg(11.9 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Среда, 25 Ноя 2020, 22:12 | Сообщение # 14
Форум: Биографии, воспоминания | Тема: АЛЕКСАНДР БЛОК
Группа: Администраторы
Сообщений: 6112
Статус: Online
В жизни Блока Москва стала своеобразной светлой отдушиной на фоне мучительно надоедавшего и часто безрадостного Петербурга. И конечно, она еще с детства увязывалась в сознании поэта со светлым и солнечным Шахматовым, расположенным неподалеку от станции Подсолнечное и в 80 км. от столицы. Ведь первые посещения ее Блок совершал с родными и близкими именно в детские годы. А с 16 лет он стал бывать в Москве подолгу (в 1896, 1897, 1898, 1902 гг.), обитая у своего дяди П.А. Бекетова в доме на Тверской (дом 16, где недавно располагался Дом актера) и общаясь со своими двоюродными братьями. И именно в это время поэт влюбился в город на семи холмах. «Ваша Москва чистая, белая, древняя. Никогда не забуду Новодевичьего монастыря вечером», – писал он тогда и признавался в ощущении счастья, рожденного Москвой: «Московские люди более разымчивы, чем петербургские. Они умеют смеяться, умеют не пугаться. Они добрые, милые, толстые, не требовательные. В Москве смело говорят и спорят о счастье. Там оно за облачком, здесь – за черной тучей. И мне смело хочется счастья…». И счастье улыбалось поэту именно в Москве. Это началось с двух счастливых недель в январе 1904 г., когда в древнюю столицу приехали молодожены Александр и его Прекрасная Дама, Любовь Дмитриевна, и поселились на Спиридоновке.


Дом Марконетов по ул. Спиридоновка, д.6. 2005. Фото Б.Егорова

Как вспоминал А.Белый о первой встрече с этой парой, «вижу: стоит молодой человек и снимает студенческое пальто, очень статный, высокий, широкоплечий, но с тонкой талией; и молодая нарядная дама. Веселые, молодые, изящные, распространяющие запах духов. Царевич с царевной…». Далее во время памятного приезда последовала круговерть встреч с тем же Белым, Брюсовым, Соловьевым, Бальмонтом и другими яркими фигурами Серебряного века, а также познание Москвы через знакомство с ее известными местами и укромными уголками.

В Москве Блок становился другим, более спокойным и просветленным, его популярность там, в кругу любителей поэзии, все время возрастала (в октябре 1904 г. в Москве вышли «Стихи о Прекрасной Даме», затем несколько других сборников: издательская удача улыбалась Блоку именно в Москве, там же был поставлен в театре В.Мейерхольда его спектакль «Балаганчик», долгое время в МХАТе готовилась к постановке драма поэта «Роза и крест»). И Блок всерьез начинал в те годы думать о переезде в Москву. Поэт писал матери, что «мы тысячу раз правы, не видя в Петербурге людей, ибо они есть в Москве», что «нельзя упускать из виду никогда существования Москвы, всего, что здесь лучшее и самое чистое», и признавался друзьям, что он вернулся в город на Неве «завзятым москвичом». Конечно, именно неповторимый облик и древняя история Москвы увлекали и очаровывали поэта. После той январской поездки 1904 г. Блок в стихотворении «Поединок» «отправил» самого себя в древнюю Москву, где происходила борьба между антихристом Петром и покровителем Москвы Георгием Победоносцем:

Дни и ночи я безволен
Жду чудес, дремлю без сна.
В песнях дальних колоколен
Пробуждается весна.

Чутко веет над столицей
Угнетенного Петра.
Вечерница льнёт к деннице,
Несказанней вечера…

Я бегу на воздух вольный
Жаром битвы утомлен…
Бейся колокол раздольный,
Разглашай весенний звон!


Именно «воздух вольный» и дыхание истории всегда тянули Блока в столицу. Историческим колоритом, переносящим автора уже в период Смуты, веет и от его стихотворения «Утро в Москве» (1909):

Упоительно встать в ранний час,
Легкий след на песке увидать.
Упоительно вспомнить тебя,
Что со мною ты, прелесть моя.

Я люблю тебя, панна моя,
Беззаботная юность моя,
И прозрачная нежность Кремля
В это утро – как прелесть твоя.

Противопоставление «сумрачного» и даже зловещего Петербурга и «добродушной», «радужной» Москвы встречается у Блока нередко. Оно колоритно звучит в стихотворении «Все это было, было, было…» (1909), напоминающем «Дорожные жалобы» Пушкина, где он перечислял варианты того, как ему суждено будет умереть, а перед этим поэт рассуждает о двух столицах:

В час утра, чистый и хрустальный,
У стен Московского Кремля,
Восторг души первоначальный
Вернёт ли мне моя земля?

Иль в ночь на Пасху, над Невою,
Под ветром, в стужу, в ледоход –
Старуха нищая клюкою
Мой труп спокойный шевельнёт?

Блок очень любил жизнь, вспомним его бессмертные слова «О, я хочу безумно жить…». И хотя он, как многие поэты, высказывал в своих стихах и откровениях суицидальные мотивы и нередко писал, как его «душит жизни сон тяжелый», как он «задыхается в этом сне», он никогда не смог бы преступить «красную черту», что доказывают последние месяцы его жизни. Да, за полгода до смерти он в одном разговоре как-то спросил своего собеседника: «Вы хотели бы умереть?». И, не дождавшись ответа, сказал: «А я очень хочу…». А в «Записной книжке» он чуть позднее записал, то ли как вопрос к самому себе, то ли как сомнение: «Руки на себя наложить…», и констатировал, что убить себя – это «высший поступок», знак «силы». Однако все это были приметы отчаяния человека, попавшего в водоворот неподвластных ему грозных событий, но никак не обреченность человека, переставшего верить в жизнь. Естественно, что трагические нотки в судьбу Блока добавляла и Москва, в которой он после 1904 г. бывал очень часто. Чего стоит только история с несостоявшейся в Москве дуэлью поэта с А.Белым, любившим жену Блока, узнавшим в августе 1906 г., что та решила избавиться от его «ненужной любви», и прямо заявившим своему сопернику, что «один из нас должен погибнуть».


Л.Менделеева и А.Белый

Блок ответил прибывшему к нему секунданту Белого поэту Эллису, что для дуэли поводов нет: «Просто Боря ужасно устал», и он смог убедить самого секунданта в своей почти «святости» и отсутствии каких-либо причин для дуэли. Позднее вызов на дуэль пошлет Белому уже сам Блок, недовольный резкой критикой с его стороны творчества поэта. Но и эта дуэль в итоге не состоится. Поэты помирятся только в 1910 г. после двенадцатичасового разговора, закончившегося проводами Блока Белым на вокзале. С Москвой связан и последний роман в жизни поэта. В Петербурге у него было много любовных историй, а в Москве, пожалуй, только одна: с Надеждой Александровной Нолле-Коган, 24-летней студенткой Бестужевских курсов, первая встреча с которой случилась еще в 1912 г. в Петербурге. Однако отношения между ними завязались лишь в ноябре 1914 г. И хотя Блок говорил, что он всегда любил только Любовь Дмитриевну, что «у меня женщин не 100-200-300, а всего две: одна Люба; другая – все остальные…», он тяготился сложными, тяжелыми отношениями со своей женой. Еще в 1910-ом он писал об этом: «Люба довела маму до болезни. Люба отогнала от меня людей. Люба создала всю ту… утомительность отношений, которая теперь есть… Но я не могу с ней расстаться и люблю ее…».
Роман с Надеждой Нолле-Коган озарил светом два последних приезда Блока в Москву. В мае 1920 г. он 11 дней жил в трехкомнатной квартире Коганов на Арбате, дом 51 (муж Надежды Петр Коган был профессором, критиком-марксистом), и провел эти дни со своей возлюбленной, сопровождавшей его на всех встречах и на его успешных публичных выступлениях – в Политехническом музее и во Дворце искусств. Блок тогда, по словам Нолле, «повеселел, помолодел, шутил, рисовал карикатуры», они много гуляли по городу, особенно любили сквер у стен Храма Христа Спасителя с их любимой скамейкой.
Прошел год – тяжелый и для страны, и для затухавшего Блока. И 1 мая 1921 г. он вместе с К. Чуковским и издателем С.Алянским прибыл в Москву, где его встречала… беременная Надежда (исследователь В.Недошивин в своей насыщенной открытиями книге «Адреса любви. Москва, Петербург, Париж» (М., 2014) доказывает, что рожденный через месяц Надеждой мальчик Александр был сыном Блока!). Как вспоминала Нолле-Коган, увидев Блока, она подумала: «Но он ли это! Где легкая поступь, где статная фигура, где светлое, прекрасное лицо?.. От жалости, ужаса, скорби я застыла на месте». Предчувствовалась, по ее словам, «какая-то грозная, неотвратимая, где-то таящаяся катастрофа». И хотя Блок опять выступал в Москве: в Политехническом, в Доме печати и в Союзе писателей, его встречали уже совсем не так, без оваций, и даже кричали с мест, что он «мертвец». Да и сам он был потухшим и читал стихи мрачные и тяжелые…

Блоку в последний приезд опять запомнилась в Москве та же самая скамейка, когда он вместе с Надеждой с Арбата по еще спящему ночному городу дошел до Храма Христа Спасителя. «Великое спокойствие царило окрест, с реки тянуло запахом влаги, в матовой росе лежал цветущий сквер, а в бледном небе постепенно гасли звезды. День занимался, – вспоминала Надежда. – Как благоуханен был утренний воздух! Как мирно все вокруг! Какая тишина! Мало-помалу Блок успокаивался и светлел». Потом последовало прощание на вокзале, и хотя до смерти поэта оставалось меньше трех месяцев, Москва провожала поэта светом, приметами цветущего мая и любовью, растворенной в воздухе…


А.Блок – дитя своего времени, и его, конечно, не могла миновать свойственная поэтам Серебряного века страсть к путешествиям. Однако страсть эта у него была не такой безграничной и всеобъемлющей, как у Н.Гумилева или К.Бальмонта, и тем более она не была многовекторной, влекущей на разные континенты и в разные части света, а ограничивалась одной старой Европой. Еще в 1904 г. Блок признавался, что он рвался «туда, где моря запевают о чуде, туда направляется свет маяка!». А в 1907-ом в «Вольных мыслях» он восклицал о своем желании: «И песни петь! И слушать в мире ветер!». Однако его реальный опыт путешественника ограничивается, по сути, лишь тремя поездками по Европе в 1909, 1911 и 1913 гг. В своей автобиографии в июне 1915-го поэт так охарактеризовал этот опыт: «Из событий, явлений и веяний, особенно повлиявших на меня так или иначе, я должен упомянуть… три заграничных путешествия: я был в Италии – северной (Венеция, Равенна, Милан) и средней (Флоренция, Пиза, Перуджия и много других городков и местечек Умбрии); во Франции (на севере Бретани, Пиренеях – в окрестностях Биаррица, несколько раз жил в Париже); в Бельгии и Голландии; кроме того, мне приводилось почему-то каждые шесть лет моей жизни возвращаться в Bad Nauheim (Hessеn-Hassau), с которым у меня связаны особенные воспоминания».

Первый раз вместе с женой они отправились в дальний путь, чтобы отдохнуть от семейных переживаний: смерти отца поэта и ребенка Любови Дмитриевны, которого Блок признал ради сохранения семьи. Именно это путешествие в мае-июне 1909 г. стало самым знаменательным и важным в творческой судьбе поэта. Его сохранившиеся письма матери и друзьям во время этой поездки самым лучшим образом показывают, что увидел, чувствовал и пережил Блок – «вечный странник», как он сам себя назвал в одном из итальянских стихов. Вот самые яркие отрывки из этих писем, которые показывают, что у Блока были и задатки прозаика.

Матери. 7 мая 1909 г. Венеция.
«Я здесь очень много воспринял, живу в Венеции уже совершенно как в своем городе, и почти все обычаи, галереи, церкви, море, каналы для меня – свои, как будто я здесь очень давно. Наши комнаты выходят на море, которое видно сквозь цветы на окнах. Если смотреть с Лидо, весь север окаймлен большими снежными вершинами, часть которых мы проехали. Вода вся зеленая. Это все известно из книг, но очень ново, однако – новизной не поражающей, но успокоительной и освежающей». «Здесь хочется быть художником, а не писателем, я бы нарисовал много, если бы умел». «Несчастную мою нищую Россию с ее смехотворным правительством… с ребяческой интеллигенцией я бы презирал глубоко, если бы не был русским». «Люба ходит в парижском фраке, я – в венском белом костюме и венецианской панаме. Рассматриваю людей и дома, играю с крабами и собираю раковины. Все очень тихо, лениво и отдохновительно. Хотим купаться в море. Наконец-то нет русских газет, и я не слышу и не читаю неприличных имен Союза русского народа и Милюкова, но во всех витринах читаю имена Данта, Петрарки, Рескина и Беллини. Всякий русский художник имеет право хоть на несколько лет заткнуть себе уши от всего русского и увидать свою другую родину – Европу, и Италию особенно».

Матери. 13 мая 1909 г. Флоренция.
«Мама, сегодня мы первый день во Флоренции, куда приехали вчерашней ночью из Равенны… В Равенне мы были два дня. Это – глухая провинция, еще гораздо глуше, чем Венеция. Городишко спит крепко, и всюду – церкви и образа первых веков христианства. Равенна – сохранила лучше всех городов раннее искусство, переход от Рима к Византии. И я очень рад, что нас туда послал Брюсов; мы видели могилу Данта, древние саркофаги, поразительные мозаики, дворец Теодориха. Флоренция – совсем столица после Равенны. Трамваи, толпа народу, свет, бичи щелкают. Я пишу из хорошего отеля, где мы уже взяли ванны. Может быть, потом переселимся подешевле, но вообще – довольно дешево все. Во Флоренции надо засесть подольше, недели на две».


Матери. 25-26 мая 1909 г. Флоренция.
«Мама, послезавтра мы уезжаем из Флоренции, не знаю еще куда: едва ли в Рим, потому что здесь уже нестерпимо жарко и мускиты кусают беспощадно. Но Флоренцию я проклинаю не только за жару и мускитов, а за то, что она сама себя предала европейской гнили, стала трескучим городом и изуродовала почти все свои дома и улицы. Остаются только несколько дворцов, церквей и музеев, да некоторые далекие окрестности, да Боболи, – остальной прах я отрясаю от своих ног и желаю ему подвергнуться участи Мессины».

Е.П. Иванову. 7 июня 1909 г. Сиенна.
«Мы в Сиенне, это уже одиннадцатый город. Воображение устало. На душе еще довольно смутно. Завтра уедем к морю, может быть, купаться. Из итальянских газет я ничего, кроме страшно мрачного, не вычитываю о России. Как вернуться – не понимаю, но еще менее понимаю, как остаться здесь. Здесь нет земли, есть только небо, искусство, горы и виноградные поля. Людей нет. Но как дальше быть в России, я не особенно знаю. Самым страшным и царственным городом в мире остается, по-видимому, Петербург».

Матери 19 июня 1909 г. Милан.
«Мама, мы в Милане уже третий день и послезавтра уезжаем во Франкфурт. Надо признаться, что эта поездка оказалась совсем не отдохновительной. Напротив, мы оба страшно устали и изнервничались до последней степени. Милан – уже 13-й город, а мы смотрим везде почти все. Правда, что я теперь ничего и не могу воспринять, кроме искусства, неба и иногда моря. Люди мне отвратительны, вся жизнь – ужасна. Европейская жизнь так же мерзка, как и русская, вообще – вся жизнь людей во всем мире есть, по-моему, какая-то чудовищно грязная лужа. Я написал несколько хороших стихотворений. Меня постоянно страшно беспокоит и то, как вы живете в Шахматово, и то, что вообще происходит в России. Единственное место, где я могу жить, – все-таки Россия, но ужаснее того, что в ней (по газетам и по воспоминаниям), кажется, нет нигде. Утешает меня (и Любу) только несколько то, что всем (кого мы ценим) отвратительно – всё хуже и хуже. Часто находит на меня страшная апатия. Трудно вернуться, и как будто некуда вернуться – на таможне обворуют, в середине России повесят или посадят в тюрьму, оскорбят, – цензура не пропустит того, что я написал. Мне хотелось бы очень тихо пожить и подумать – вне городов, кинематографов, ресторанов, итальянцев и немцев. Все это – одна сплошная помойная яма. Подозреваю, что причина нашей изнервленности и усталости почти до болезни происходит от той поспешности и жадности, с которой мы двигаемся. Чего мы только не видели: – чуть не все итальянские горы, два моря, десятки музеев, сотни церквей. Всех дороже мне Равенна, признаю Милан, как Берлин, проклинаю Флоренцию, люблю Сполето. Леонардо и все, что вокруг него (а он оставил вокруг себя необозримое поле разных степеней гениальности – далеко до своего рождения и после своей смерти), меня тревожит, мучает и погружает в сумрак, в «родимый хаос». Настолько же утишает меня и ублажает Беллини, вокруг которого осталось тоже очень много. Перед Рафаэлем я коленопреклоненно скучаю, как в полдень – перед красивым видом. Очень близко мне все древнее – особенно могилы этрусков, их сырость, тишина, мрак, простые узоры на гробницах, короткие надписи. Всегда и всюду мне близок и дорог, как родной, искалеченный итальянцами латинский язык. Более чем когда-нибудь я вижу, что ничего из жизни современной я до смерти не приму и ничему не покорюсь. Ее позорный строй внушает мне только отвращение. Переделать уже ничего нельзя – не переделает никакая революция. Все люди сгниют, несколько человек останется. Люблю я только искусство, детей и смерть. Россия для меня – все та же – лирическая величина. На самом деле – ее нет, не было и не будет».

Как видим, во впечатлениях поэта смешались и восторги древней культурой Европы, и преклонение перед силой искусства, и неприятие того влияния, которое оказывает бег времени на облик Италии, особенно Флоренции, и думы о далекой России, без которой поэт не может жить, и о своей личной судьбе. Чтобы все это суммировать, Блоку пришлось даже написать очерки «Молнии искусств», однако они так и не были им закончены. В них особенно впечатляют размышления о трагическом развитии цивилизации и истории Италии: «Время летит: год от года, день ото дня, час от часу все яснее, что цивилизация обрушится на головы ее творцов, раздавит их собою; но она – не давит: и безумие длится: все задумано, все предопределено, гибель неизбежна; но гибель медлит… Путешествие по стране, богатой прошлым и бедной настоящим, – подобно нисхождению в дантовский ад. Из глубины обнаженных ущелий истории возникают бесконечно бледные образы, и языки синего пламени обжигают лицо… Италия трагична одним: подземным шорохом истории, прошумевшей и невозвратимой. В этом шорохе ясно слышен голос тихого безумия, бормотание древних сивилл. Жизнь права, когда сторонится от этого шепота. Но где она в современной Италии?».

Однако главным итогом поездки стал поэтический цикл «Итальянские стихи», который постепенно разрастался, включив в себя в итоге 24 стихотворения, которые принесли Блоку еще больше славы: поэт был принят в общество «Академия», где состояли лучшие поэты того времени. Блоку в Италии особенно понравилась милая Равенна, что отразилось вот в этих гениальных стихах:

Всё, что минутно, всё, что бренно,
Похоронила ты в веках.
Ты, как младенец, спишь, Равенна,
У сонной вечности в руках.

Рабы сквозь римские ворота
Уже не ввозят мозаи́к.
И догорает позолота
В стенах прохладных базилик…

Лишь по ночам, склонясь к долинам,
Ведя векам грядущим счёт,
Тень Данта с профилем орлиным
О Новой Жизни мне поёт.


Летом 1911 г. Блок снова отправляется за границу, на этот раз во Францию, Бельгию и Нидерланды. И вновь оставляет преимущественно нелицеприятные размышления об увиденном в своих письмах.
Матери. 21 июля 1911 г. Париж.
«Мама, вчера еще утром я был на Unter den Linden, а вечером я стоял на мосту Гогенцоллернов над Рейном и был в Кельнском соборе, а сейчас пришел из Notre Dame, сижу в кафэ на углу Rue de Rivoli против Hotel de Ville, пью citronnade, поезд мчался еще быстрее, чем в Германии, жара, вероятно, до 40°, воздух дрожит над полотном, ветер горячий, Париж совсем сизый и таинственный, но я не устал, а, напротив, чувствую страшное возбуждение. Париж мне нравится необыкновенно, он как-то уже и меньше, чем я думал, и оттого уютно в толпе».

Матери. 2 августа 1911 г. Аберврак.
«В общем же жизнь, разумеется, как везде, убога и жалка настолько же, насколько пышно ее можно описать и нарисовать (т.е. – вечное торжество искусства). Разумеется, здесь нет нашей нищеты, но все кругом отчаянно и потно трудится. Этот север Франции, разумеется, беднее, его пожрал Париж, торгуют и набивают брюха на юге. Зато здесь очень тихо; и очень приятно посвятить месяц жизни бедной и милой Бретани. По вечерам океан поет очень ясно и громко, а днем только видно, как пена рассыпается у скал».


Матери. 12 августа 1911 г. Аберврак.
«Впоследствии будет приятно вспоминать эту гиперборейскую деревушку, но теперь часто слишком заставляют страдать – скука, висящая в воздухе, и неотъемлемое качество французов - невылазная грязь, прежде всего – физическая, а потом и душевная. Первую грязь лучше не описывать; говоря кратко, человек сколько-нибудь брезгливый не согласится поселиться во Франции».


Матери. 20 августа 1911 г. Аберврак.
«Здесь ясна вся чудовищная бессмыслица, до которой дошла цивилизация, ее подчеркивают напряженные лица и богатых и бедных, шныряние автомобилей, лишенное всякого внутреннего смысла, и пресса – продажная, талантливая, свободная и голосистая».

Матери. 4 сентября 1911 г. Париж.
«Мама, жара возобновилась, так что нельзя показать носа на улицу. Кроме того, я не полюбил Парижа, а многое в нем даже возненавидел. Я никогда не был во Франции, ничего в ней не потерял, она мне глубоко чужда – Париж не меньше, чем провинция. Бретань я полюбил легендарную, а в Париже – единственно близко мне жуткое чувство бессмыслицы от всего, что видишь и слышишь: 35° (по Цельсию), нет числа автобусам, автомобилям, трамваям и громадным телегам – все это почти разваливается от старости, дребезжит и оглушительно звенит, сопит и свистит. В Лувр я тщетно ходил и второй раз: в этих заплеванных королевских сараях только устаешь от громадности расстояний и нельзя увидать ни одной картины – до того самый дух искусства истребили французы. Потом – вершина Монмартра: весь Париж, окутанный дымом и желто-голубым зноем: купол Пантеона, крыши Оперы и очень тонкий, стройный и красивый чертеж Эйфелевой башни. Но Париж – не то, что Москва с Воробьевых гор. Париж с Монмартра – картина тысячелетней бессмыслицы, величавая, огненная и бездушная. Здесь нет и не могло быть своего Девичьего монастыря, который прежде всего бросается в глаза – во главе Москвы; и ни одной крупицы московского золота и московской киновари – все черно-серое море…».

Точно так же поэту, уставшему от «ужасно мучительного» путешествия, не понравились ни Амстердам, ни Брюгге, ни Гаага, ни «серый Берлин», только Антверпен показался более приятным. И неудивительно, что поэт не оставил стихов обо всех этих городах, так же как и о Париже, лишь Антверпену поэт посвятил несколько строк. Летом 1913 г. Блок по совету докторов вновь едет во Францию и опять остается недоволен тем, что он видит: «Биарриц наводнён мелкой французской буржуазией, так что даже глаза устали смотреть на уродливых мужчин и женщин. Да и вообще надо сказать, что мне очень надоела Франция и хочется вернуться в культурную страну – Россию, где меньше блох, почти нет француженок, есть кушанья (хлеб и говядина), питьё (чай и вода); кровати (не 15 аршин ширины), умывальники…».

В письме В.Пясту 19 июля 1913 г. поэт писал: «Дней десять прожили в Париже, он все-таки единственный в мире; кажется, нигде нет большей загнанности и затравленности человеческой; от этого все люди кажутся лучше, и жить можно как угодно, просто и пышно, пошло и не пошло, – все равно никто не обратит внимания». А в письме к матери 12 августа 1913 г. он подытожил: «Париж нестерпим, я очень устал за эти дни… Версаль мне показался даже еще более уродливым, чем Царское Село. Возвращались мы через Булонский лес, который весь вытоптан, ибо в демократических республиках буржуа могут, где им угодно, пастись и гадить».

Вот он парадокс: на фоне хваленой Европы именно Россия видится Блоку как светоч культуры и спасения, и он рвется в нее обратно. Поэт повторил тот же самый вывод, который сделали многие русские поэты, открывавшие зарубежные страны, но возвращавшиеся на Родину, «еще более русскими», как сказал как-то А.Белый. Однако Блок не был бы Блоком, если бы и он, как другие мастера русской рифмы, не проявил во время своих заграничных путешествий ту самую «всемирную отзывчивость», о которой говорил Достоевский. И не случайно он постоянно занимался переводами или переложениями стихотворений европейских поэтов: Шекспира, Байрона, Шиллера, Гейне, Верхарна, специально переводил финских поэтов и армянского поэта Аветика Исаакяна. А в 1912 г. Блок написал драму «Роза и Крест» о поисках сокровенного знания трубадура Бертрана де Борна, действие которой происходит в 1208 году в южной и северной Франции, где бывал поэт. И на закате жизни Блок в своих «Скифах» (1918) имел право вот так вспоминать европейские картины:

Мы помним все парижских улиц ад,
И венецьянские прохлады,
Лимонных рощ далёкий аромат.
И Кёльна дымные громады…


Поэт, опровергая все обвинения России и русских в «азиатчине», раз за разом подчеркивал родство своего Отечества со всем тем лучшим, что подарила Европа миру. И этот завет все мы должны помнить сегодня, как бы ни разваливался европейский континент и его традиционные устои под напором современных испытаний:

Мы любим всё – и жар холодных числ,
И дар божественных видений,
Нам внятно всё – и острый галльский смысл,
И сумрачный германский гений.


Великие поэты потому и великие, что они всегда пророки. Таким был и А.Блок, последние годы жизни которого как специально совпали с самыми трагическими годами революционной бури. Еще 15 апреля 1917 г. поэт признавался матери: «Все-таки мне нельзя отказать в некоторой прозорливости и в том, что я чувствую современность. То, что происходит, – происходит в духе моей тревоги». А «чувствовать современность» Блока заставляли во многом обстоятельства его личной жизни. В июле 1916-го он был призван в армию и служил табельщиком инженерно-строительной бригады, «заведуя» окопами и блиндажами. И хотя ему не выпало участвовать в боевых действиях, приметы войны он видел воочию. Поначалу поэту на войне даже нравилось, он как-то сказал, что «война – это прежде всего весело!», но потом пришло разочарование, которое вскоре ушло на второй план в ореоле восхищения Февральской революцией, разрушившей старый режим. Блок признавался тогда матери, что он «подал голос за социалистический блок», имея в виду, прежде всего, меньшевиков, но добавил: «А втайне (склоняюсь) – и к большевизму». Его захватила работа в ЧК по расследованию преступлений царизма в качестве редактора, а ее итогом стал выпуск им позднее книги «Последние дни Императорской власти». И неудивительно, что поэт, чувствовавший месяц за месяцем нарастание той самой «общественной тревоги», воспринял с восторгом и произошедшие в Петрограде октябрьские события, хотя они и носили стихийный характер. Лавина событий – от первых эксцессов революционной смуты до разгона Учредительного собрания – увлекла поэта с головой. И так получилось, что именно в январе 1918 г., когда поэт отпраздновал памятную для него дату, помеченную 10 января: «Двадцать лет я стихи пишу», он выплеснул из себя все, что зрело и накапливалось в нем в переломные месяцы.


8 января он начал писать поэму «Двенадцать» и фактически создал ее за два дня, хотя завершил он это произведение набело только 28 января, записав на следующий день в своей записной книжке: «Страшный шум, возрастающий во мне и вокруг… Сегодня я – гений». (Уже 18 февраля поэма была напечатана в газете «Знамя труда» и потом выдержала много изданий и переводы на иностранные языки.) Позднее Блок так оценил этот взлет своей творческой энергии: «…В январе 1918 г. я в последний раз отдался стихии… Во время и после окончания «Двенадцати» я несколько дней ощущал физически, слухом, большой шум вокруг – шум слитный (вероятно, шум от крушения старого мира)»
. Как признавался поэт, жизнь тогда «разбушевалась», и он «смотрел на радугу», появившуюся от брызг бурления моря жизни. «Двенадцать» – какие бы они ни были – это лучшее, что я написал. Потому что тогда я жил современностью», – признавался поэт. Он писал, что «было бы неправдой… отрицать всякое отношение «Двенадцати» к политике», а когда его спросили, что, наверное, поэма была написана в муках, он сразу ответил: «Нет, наоборот, это сделано в порыве, вдохновенно, гармонически цельно». «Оттого я и не отрекаюсь от написанного тогда, что оно было написано в согласии со стихией», – подытожил поэт шумевшую вокруг его поэмы дискуссию в апреле 1920 года

Поэма «Двенадцать» действительно гениальна по своей простоте, новизне и, главное, по отражению в ней того, что захлестнуло тогда матушку-Россию. Красногвардейцы олицетворяют собой у Блока вышедший на историческую арену «революционный народ», готовый сломать до основания «старый мир», который уже чувствует свою обреченность. А в конце поэмы Блок вообще сделал то, что вызвало сразу и вызывает до сих пор целую бурю эмоций и споров: он соединил стихию революции с Иисусом Христом:

…Так идут державным шагом –
Позади – голодный пёс,
Впереди – с кровавым флагом,
И за вьюгой невиди́м,
И от пули невредим,
Нежной поступью надвьюжной,
Снежной россыпью жемчужной,
В белом венчике из роз –
Впереди – Исус Христос.



Ох, и загадал Блок загадку со своим «Христосом с красногвардейцами». В июне 1919 г., когда Н.Гумилев сказал, что конец поэмы ему кажется «искусственно приклеенным», Блок ответил: «Мне тоже не нравится конец «Двенадцати». Я бы хотел, чтобы этот конец был иной. Когда я кончил, я сам удивился: почему Христос? Но чем больше я вглядывался, тем яснее я видел Христа». Поэт даже писал, что он сам ненавидит этот «женственный призрак», но ничего сделать уже не мог: сама музыка революции, нацеленной на создание общества справедливости и благоденствия, родила и подсказала ему этот образ. И когда вокруг поэта за осквернение им ценностей и свободы, и христианства поднялся дикий шум в либеральном стане (они «злятся на меня страшно»), Блок ответил своим критикам: «Господа, вы никогда не знали России и никогда ее не любили!». «Всем телом, всем сердцем, всем сознанием – слушайте Революцию», – призывал поэт, оставшийся со своим народом, пусть этот народ и заблуждался, путался и совершал очевидные глупости. Поэт писал в то время З.Гиппиус, что нас разделил не только 1917-й, но и 1905-й год, а «Великий Октябрь» разрубил все затянутые ранее узлы. Однако памятный январь 1918 г. одной поэмой «Двенадцать» не исчерпывается. Блок успел за 2 дня – 29 и 30 января – написать своих гениальных «Скифов», а во время работы над «Двенадцатью» он еще и создал свою итоговую статью «Интеллигенция и революция». «Скифы» – это стихия революции, выведенная поэтом уже на вселенский уровень, он предчувствует мировые битвы и катаклизмы, которые захватят в будущем и Европу, и Азию, и Америку. Конечно, Блок не был идеалистом, он писал и о том, что «всякая политики так грязна, что одна ее капля замутит и разложит все остальное», что «революция не идиллия», что «бескровно» и «безболезненно» не может разрешиться «вековая распря между «черной» и «белой» костью… ».

С 1919 г. он был одним из директоров петроградского Большого театра, при этом постоянно выступал со своими стихами и был безмерно популярен и востребован. Однако реалии революции становились постепенно все более грозными и тягостными, то и дело Блока и его семью одолевали голод, холод и безденежье. Поэт вообще в 1918-1921 гг., не считая поэм, написал всего лишь не более десятка новых стихотворений: настолько гнетуща была кипевшая вокруг жизнь. И не случайно последнее сохранившееся стихотворение поэта «Пушкинскому Дому» (11 февраля 1921 г.) посвящено именно «солнцу русской поэзии», продолжавшему дарить силы и в эпоху революционных потрясений:

Пушкин! Тайную свободу
Пели мы вослед тебе!
Дай нам руку в непогоду,
Помоги в немой борьбе!

Не твоих ли звуков сладость
Вдохновляла в те года?
Не твоя ли, Пушкин, радость
Окрыляла нас тогда?

Вот зачем такой знакомый
И родной для сердца звук –
Имя Пушкинского Дома
В Академии Наук.

Шаг за шагом настроения Блока становились все более мрачными, он все чаще стал задумываться о смерти: «Если так много ужасного сделал в жизни, надо хоть умереть честно и достойно», терял веру в жизнь: «А там – старость, бездарность», «Почти год как я не принадлежу себе, я разучился писать стихи и думать о стихах», переживал о судьбе своей сожженной крестьянами усадьбы: «Снилось Шахматово… Отчего я сегодня ночью так обливался слезами о Шахматове». Особенно тягостным стал для поэта 1921 г.. 6 февраля он записал в дневнике: «Следующий сборник стихов, если будет: «Черный день», а 26 мая он написал очень горькие слова в письме к К.Чуковскому: «Но сейчас у меня ни души, ни тела нет, я болен, как не был никогда еще: жар не прекращается, и все всегда болит. Слопала-таки поганая, гугнивая родимая матушка Россия, как чушка своего поросенка». Хотя тут же добавил: «Может быть, еще поправимся». Дело в том, что проживание в голодном и холодном Петрограде давно подорвало здоровье поэта, у него развилась астма, появились психические расстройства, и даже была выявлена цинга. А после возвращения из Москвы в мае 1921 г. у поэта случился первый припадок сердечной болезни.

Как вспоминал С.Алянский, «болезнь продолжала прогрессировать. Настал день, когда Александр Александрович не мог совсем вставать с постели. Доктор заявил, что больному необходимы санаторные условия…». Блок давно отказывался уезжать куда-либо заграницу, ибо «не видел разницы между эмигрантством, которое ненавидел, и поездкой для лечения». В конце концов, он согласился на поездку в Финляндию. Однако далее произошла одна из самых позорных страниц в «культурной политике» Советской власти. 12 июля на заседании Политбюро поэту было в выезде отказано, против выступили Ленин, Зиновьев и Молотов. А.Луначарский признавался, что «мы в буквальном смысле слова, не отпуская поэта и не давая ему вместе с тем необходимых удовлетворительных условий, замучили его». Выхлопотанное Л.Каменевым и тем же Луначарским на последующем заседании Политбюро разрешение на выезд было подписано 23 июля, но потребовалось разрешение и на выезд жены поэта, а оно было одобрено только 1 августа, да и то о нем узнали в семье Блока только 6 августа, когда поэту оставалось жить одни сутки.

В последние дни жизни Блок говорил: «Я уже ничего не слышу», имея в виду скорее не физическую глухоту, а духовный слух. Умирал он тяжело, говорил: «Мне пусто, мне постыло жить!», «Гибель лучше всего», бредил об одном и том же, как писал Г.Иванов: «все ли экземпляры «Двенадцати» уничтожены», «Люба, хорошенько поищи и сожги, все сожги…». Что это было: раскаяние поэта за содеянное, пересмотр старых взглядов? Жизнь оказалась сложнее, страшнее и запутанней, чем это представлялось Блоку в поэтических откликах на «стихию революции»… Он умер 7 августа 1921 г., в воскресенье, в 10 с половиной часов утра, а вместе с ним умирал тогда и Серебряный век. Похороны поэта потрясли город на Неве, все почувствовали, что ушла целая эпоха, но поэзия Блока осталась жить, как она остается живой и сегодня, озаряя своим светом и надеждой и нынешние времена:


О.К. Комов. Памятник А.Блоку в Москве на Спиридоновке

О, весна без конца и без края –
Без конца и без краю мечта!
Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!
И приветствую звоном щита!

Сергей Дмитриев
Вёшки, 05.11. 2020

https://denliteraturi.ru/article/5309
Прикрепления: 0418527.jpg(15.0 Kb) · 0771390.jpg(16.1 Kb) · 0868821.jpg(13.0 Kb) · 5793729.jpg(16.4 Kb) · 6235219.jpg(14.0 Kb) · 9886014.jpg(15.6 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Среда, 25 Ноя 2020, 16:08 | Сообщение # 15
Форум: Биографии, воспоминания | Тема: АЛЕКСАНДР БЛОК
Группа: Администраторы
Сообщений: 6112
Статус: Online
К 140-летию со дня рождения Александра Блока
СУДЬБА И КРЕСТ АЛЕКСАНДРА БЛОКА


140-летие со дня рождения А.Блока призывает нас в очередной раз обратиться к фигуре этого удивительного поэта, без сомнения, входящего в первый ряд мастеров русского стиха, русской рифмы. И здесь следует вспомнить о противостоянии и соперничестве Золотого и Серебряного веков русской поэзии, каждый из которых подарил России целый сонм выдающихся поэтов. Среди них выделяются две тройки: А.Пушкин, М.Лермонтов, А.Грибоедов и А.Блок, С.Есенин, Н.Гумилев. И, пожалуй, именно в таком порядке ранжировались поэты в общественном мнении их современников.

Если Пушкин признавался первым поэтом России примерно с середины 1820-х годов, то Блок поднялся на этот пьедестал к 1910-м, после его «Стихов о Прекрасной Даме», «Снежной маски» и «Стихов о России». Знаменательно, что если Пушкин был москвичом, демонстрируя превосходство в то время именно города на семи холмах, то Блок был петербуржцем, подтверждая, что столицей Серебряного века был именно город на Неве. Какая-то общая поэтическая аура витала над северной столицей, если только за 20 лет в ней родились такие гранды поэзии, как Блок (1880), Чуковский (1882), Городецкий (1884), Гумилев (1886), Северянин (1887), Рождественский (1895), Антокольский (1896), Тихонов (1896), Набоков (1899). И Блок в этом ряду действительно был первым, если не считать «более раннего» по году рождения Д.С. Мережковского (1865).

А.Блок родился и рос в интеллигентской городской среде. И хотя его родители разошлись, и с 9 лет поэт жил с отчимом, гвардейским офицером Ф.Ф. Кублицким-Пиоттух, ему суждено было вобрать в себя всё то лучшее, что дарила атмосфера питерской столичной жизни с приметами образованности, культуры и даже элитарности. Символично, что Блок родился в ректорском доме Петербургского университета, и свою духовную родословную он возводил именно к своему деду, ботанику мирового уровня.

  
А.А. Блок с сыном. Петербург. 1883. А.Ю.Блок

«Ведь я с молоком матери впитал в себя дух русского «гуманизма», – писал он в автобиографии. – От дедов унаследовали любовь к литературе и незапятнанное понятие о ее высоком значении их дочери – моя мать и ее две сестры». Мать поэта открыла перед сыном мир русской поэзии, первая оценила его поэтические опыты и познакомила с ними петербургских литераторов. После нового замужества матери Блок жил с ней и отчимом в офицерском корпусе гренадерских казарм на Петербургской стороне, на набережной Большой Невки, откуда поэт ходил сначала во Введенскую гимназию, а потом в университет. Это был окраинный Петербург, не такой парадный, а более будничный, и он нравился поэту своей простотой. Именно здесь в 1897 г. родилось первое известное нам лирическое стихотворение Блока «Ночь на землю сошла…». И неслучайно в первом же цикле поэта «Ante Lucem» (1898-1900) вовсю зазвучала петербургская струна блоковской поэзии: «Помнишь ли город тревожный, синюю дымку вдали?». И впоследствии эта тема стала звучать у поэта еще глубже и напряженнее:

Одна мне осталась надежда:
Смотреться в колодезь двора.
Светает. Белеет одежда
В рассеянном свете утра…

Голодная кошка прижалась
У желоба утренних крыш.
Заплакать - одно мне осталось,
И слушать, как мирно ты спишь.


Читая эти стихи, так и видишь безрадостные, печальные картины города белых ночей и балтийских туманов, города помпезного, но сумрачного, который рождал и такие известные всем нам строки обреченности и бессмысленности бытия:

Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи ещё хоть четверть века –
Все будет так. Исхода нет.

Умрешь – начнешь опять сначала
И повторится всё, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.


Блоку выпало с сентября 1906 г., когда он поселился отдельно со своей женой Любовью Дмитриевной, поменять в Петербурге несколько квартир на Лахтинской, Галерной, Малой Монетной и, наконец, на Офицерской (ныне Декабристов, д.57) улице, последнем месте своего земного пристанища. И все эти годы поэт постоянно погружался в ауру северной столицы, он исходил пешком весь Петербург вплоть до дальних пригородов и окрестностей, оставляя в своих стихах реальные приметы конкретных мест, как и в своём известном стихотворении «Незнакомка», родившемся в Озерках. Блок прочувствовал этот «город мой непостижимый» до самых основ, и, несмотря на флёр и очарование Прекрасной Дамы, облик северной столицы получился в его стихах печальным и надрывным, как и сама эпоха, которую суждено было ему пережить. Блок все это понимал и просил «простить его угрюмство»:

…разве это
Сокрытый двигатель его?
Он весь – дитя добра и света,
Он весь – свободы торжество!

В музыке Петербурга постепенно, особенно начиная с раскатов Первой русской революции, нарастало невиданное напряжение, и в поэте крепло предчувствие грядущих потрясений и крушения старого мира, который Блок называл «страшным миром». В своей поэме «Возмездие» он предвосхитил неизбежные потрясения:
Двадцатый век… Ещё бездомней,
Еще страшнее жизни мгла
(Ещё чернее и огромней
Тень Люциферова крыла)…

-----------------------------------
И черная, земная кровь
Сулит нам, раздувая вены,
Все разрушая рубежи,
Неслыханные перемены,
Невиданные мятежи…
Блок оказался прав в своих предчувствиях, но, слава Богу, что в его жизни были не только окрашенные тревогами и потрясениями петербургские страницы, завершившиеся скоропостижной смертью поэта в сорокалетнем возрасте 7 августа 1921 г., но и более счастливые моменты, связанные с Шахматово, Москвой и путешествиями…


Блок как поэт без сомнения не состоялся бы, если бы не было в его судьбе Шахматова – милой подмосковной усадьбы в 80 км. от столицы (Солнечногорский район Московской обл.). У поэта, как у вольной птицы, было два крыла: «петербургское и шахматовское», которые дополняли друг друга. Если первое крыло вознесло поэта на вершину символизма и городской лирики, то второе раскрыло в нем высоты проникновения в чертоги русской природы и деревенской жизни. Блоку выпало в жизни очень мало путешествовать по России, и его почти ежегодные летние каникулы и посещения Шахматова с 1881 по 1916 г. – более 35 лет! – заменили ему открытие множества русских мест и знакомство с бытом народа. Именно Шахматову, где поэт написал более 300 стихотворений, Блок обязан зарождению своей необъятной любви к России:

О, Русь моя! Жена моя! До боли
Нам ясен долгий путь!
Наш путь – стрелой татарской древней воли
Пронзил нам грудь.

Наш путь – степной,
наш путь – в тоске безбрежной –
В твоей тоске, о Русь!
И даже мглы – ночной и зарубежной –
Я не боюсь.


Дед поэта Андрей Николаевич Бекетов купил усадьбу, затерявшуюся среди полей и лесов Подмосковья в 1874 г., в том числе и потому, что неподалеку в усадьбе Боблово уже обосновался его друг – Д.И. Менделеев. И Блок первый раз появился в Шахматове уже в шестимесячном возрасте. Эти времена он описывал в своей поэме «Возмездие»:

И старики, не прозревая
Грядущих бедствий…
За грош купили угол рая
Неподалеку от Москвы.

Огромный тополь серебристый
Склонял над домом свой шатёр,
Стеной шиповника душистой
Встречал въезжающего двор.


А еще была неподражаемая шахматовская сирень, обилие трав и цветов, которые Александр постигал, бродя по окрестным лугам и лесам со своим дедом. И вскоре кругом не осталось, как писал Блок, «места, где бы я не прошел без ошибки ночью или с закрытыми глазами». «Многоверстная, синяя русская даль», «Русь настоящая» открывалась перед поэтом всякий раз, когда он поднимался на высокий шахматовский холм, вглядывался в бескрайние просторы и признавался себе в пылких чувствах:

Россия, нищая Россия,
Мне избы серые твои,
Твои мне песни ветровые,
Как слёзы первые любви!


И не случайно именно в Шахматове рождались и цикл «На поле Куликовом», и стихотворения «На железной дороге», «Осенняя воля», «Я и молод, и свеж, и влюблен», и лучший сборник любовной лирики поэта «Стихи о Прекрасной Даме», раскрывающий еще одну ипостась шахматовских дней, подаривших Блоку… любовь. Соседями семьи поэта были Менделеевы, и с тех пор как Са­ша сыграл в до­маш­нем спе­к­та­к­ле с Любой, дочерью великого химика, Га­м­ле­та, а она Офе­лию, ему почудилось, что именно она – его Пре­кра­с­ная Да­ма, которой можно поклоняться всю жизнь. Причем первый раз букет фиалок двухлетней девочке будущий поэт подарил, когда ему было всего лишь три года. Добиваться своей суженой Блоку пришлось долго, и рожденный в итоге брачный союз получился одним из самых удивительных в ряду супружеских пар того времени: причудливый, почти платонический, он сопровождался и изменами, доходившими до вызовов Блока на дуэль А.Белым, и рождением Любовью мало прожившего мальчика от актера К.Давидовского, и постоянными духовными метаниями супругов, и поздними проявлениями ими верности и взаимопомощи в страшные революционные годы.


В этом союзе соединились безмерный романтизм поэта и приземленность его супруги, здра­во­мы­с­ля­щей жен­щи­ны, часто не понимавшей причуды своего мужа. Ухаживая за своей невестой, Блок часто приезжал в Боблово на своем любимом коне Мальчике и привозил своей Прекрасной Даме, жившей за «зубчатым лесом», новые и новые стихи. И венчание молодых совершилось летом 1903 г. в селе Тараканово, на полпути между Шахматово и Боблово, в милом храме Михаила Архангела, том самом, где «девушка пела в церковном хоре», в храме, который поэт вспоминал потом еще не раз:

 
Церковь Михаила Архангела в Тараканово

Телеги… катятся
В пыли… и видная едва
Белеет церковь над рекою.
За ней – опять леса, поля…
И всей весенней красотою
Сияет русская земля.


Время, проведенное Блоком в Шахматове, было самым счастливым в его жизни, он часто называл усадьбу местом, где хотел бы жить всегда. И не случайно в 1910 г. он затеял перестройку главного дома усадьбы и сам руководил этим строительством. Однако грянувшие вскоре Первая мировая война и революция оборвали шахматовское очарование в судьбе Блока, питавшее его долгие годы энергией и токами родной земли. Последний раз поэту суждено было побывать там в июле 1916-го. И очень символично, что усадьба, разделив судьбу многих «дворянских гнезд», была сожжена крестьянами именно в 1921 г. – году смерти поэта. И не подорвало ли это еще больше силы слабевшего и болевшего в те дни поэта, когда он узнал о гибели родных пенат, о пепелище, засыпанном бумагами «со следами человеческих копыт с подковами», о разворовывании обстановки, утвари, книг и о разгроме усадебного парка теми, кого «полагалось» любить и перед кем преклоняться. «Ничего сейчас от этих родных мест, где я провел лучшие времена жизни, не осталось. Может быть, только старые липы шумят, если с них не содрали кожу». – писал Блок тогда Л.Андрееву. Казалось бы, все пошло прахом.

Писатель В.Солоухин, попав в Шахматово, так описал увиденное им: «Когда я почти чуть ли не полвека тому назад впервые добрался до места, где было когда-то Шахматово, то с трудом, лишь по старому серебристому гиганту-тополю кое-как определил, где же был дом поэта… Парк, который так любил Блок и его семья, превратился в лес, скрывавший фундамент бекетовского дома». Однако спустя десятилетия произошло чудо: усилиями подвижников и энтузиастов Шахматово было возрождено почти в том же самом виде, который знал Блок. Музей-заповедник был создан в 1981 г., а его заповедная территория раскинулась на 307 га, сберегая нетронутость окружающего ландшафта. Главный дом усадьбы был восстановлен в 2001 г., а вместе с ним и другие постройки.


И к «блоковскому камню», встречающему гостей усадьбы, потянулись и продолжают тянуться сегодня поклонники таланта поэта, который, кажется, вновь живет в своей неброской усадьбе и каждый день выходит на тот же любимый балкон:


И дверь звенящая балкона
Открылась в липы и в сирень,
И в синий купол небосклона,
И в лень окрестных деревень.
Прикрепления: 0711200.jpg(7.8 Kb) · 1041903.jpg(15.5 Kb) · 1371204.jpg(14.2 Kb) · 2009040.jpg(9.5 Kb) · 3806339.jpg(19.9 Kb) · 5064128.jpg(12.9 Kb) · 5075167.jpg(9.3 Kb) · 7828067.jpg(7.9 Kb) · 8272374.jpg(16.0 Kb) · 8687145.jpg(17.5 Kb)
 

Поиск: