|
БОРИС ПАСТЕРНАК
|
|
| Валентина_Кочерова | Дата: Среда, 01 Июн 2016, 22:38 | Сообщение # 1 |
Группа: Администраторы
Сообщений: 7688
Статус: Offline | К 56- летию. со дня смерти
БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ ПАСТЕРНАК
(10.02. 1890 - 30.05. 1960)
От голода и ужасов Гражданской войны Борис Леонидович спасался на Рязанщине. На тот момент у него позади осталось несколько лет, проведенных в Германии, начинающий писатель получал образование в Марбурге. Несмотря на возможность остаться жить за рубежом, он вернулся на родину.
Немецкий город мало отличался от уездного русского городка: в письме родителям он писал, что Касимов – это что-то вроде русского Марбурга. Кроме того, город в рязанской провинции спас жизнь писателю и его сестер. В Москве Пастернаки жили впроголодь, очень бедствовали, как и все в те времена. Весной 1920 г Борис сильно болел, его здоровье подрывало и недоедание.
И родители - отец Леонид Осипович, бывший в ту пору академиком живописи и мама - Розалия Исидоровна (Кауфман), до замужества – профессор Одесского отделения императорского русского муз. общества, решили отправить детей на лето к брату матери писателя, Осипу Кауфману, – врачу в Касимове. Хотя Кауфманы жили небогато,они согласились принять племянников, рассудив, что огород всех прокормит. В книге воспоминаний, которую составили первая жена Пастернака и сын Евгений, есть упоминания об этой поездке: «Лиду и Бориса решили отправить в Касимов к дяде О.И. Кауфману, чтобы помочь ему с огородом и привезти картошки и овощей. Он по-прежнему работал в Касимове врачом, но ввиду голодного времени они с женой развели домашнее хозяйство с расчетом поделиться с Пастернаками. Лида поехала раньше с командировкой от Луначарского для собирания фольклора, иначе нельзя было попасть на поезд. Борис, у которого от истощения развился сильнейший и мучительный фурункулез, попал туда позже. Они, как могли, помогали на огороде, копали и сушили картошку, солили огурцы».
О.Кауфман с 1914 г. работал в Касимовской земской больнице, которую местные жители называли Красной – по цвету кирпича. Его звали Иосиф Исидорович, но касимовцы переиначили имя на русский лад, и все в городе знали его как Осипа Сидоровича.
В 20-х годах Кауфман с женой Варварой жили на Малой Мещанской ул. в 2-этажном доме с балконом, увитым виноградной лозой. Он был из тех врачей, которые исчезли в стране после революции: среди ночи, в любую погоду мчался к заболевшему, даже если знал, что тот не сможет заплатить ни копейки. Был интеллигентным, строгим к себе и начинающим врачам, которые приходили к нему набираться опыта, и профессионалом в своем деле. В то время Кауфман заведовал поликлиникой. Самым бранным словосочетанием у него было «курья голова». Будучи хорошим собеседником, он располагал к себе окружающих. Человек большой души, очень гостеприимный. Встречал с улыбкой всех, кто бывал у него в доме. А народу приходило немало.
Осип Сидорович быстро вылечил племянника, что не получалось у столичных врачей, хотя, возможно, помогли не только лекарства, но и дядина картошка: в Касимове Борис питался просто, но сытно. После московского голода, разрух и грабежей на столичных улицах он воспринимал Касимов как тихую гавань, где еще осталось место чему-то дореволюционному. В письмах к родителям он уговаривал их переехать из Москвы сюда, убеждал, что здесь можно вести жизнь в полном смысле довоенную, допускающую самый разнообразный выбор форм. Но родителям эта идея казалась сомнительной. Сын же настаивал в каждом письме: «Судорожное окоченение, в которое привел всех нас московский общий дух, прошло бы само собой при первом же взгляде на картину того и другого (путешествия и Касимова), как это случилось со мной и Лидой. А русская провинция... это именно то, что он (отец.) сам подразумевает, того не ведая, когда говорит про свою мечту о покое. Касимов древнее Москвы, бывшая столица татарского царства, очень живописен, в одной своей части по-своему гористый, а люди, – надо сказать, что теперь роли переменились, и в Салтыкова-Щедрина просится уже не провинция, а, в сравнении с ее разумной человечностью, – скорее уже сама Москва».
В лето 1920 г. он несколько раз ездил из Касимова в Россию, встречался с рязанскими писателями, читал им свои стихи. Такие встречи проходили в здании, где теперь находится муз. школа №1. В 20-х годах там располагались отделения Всероссийского СП и Всероссийского общества крестьянский писателей, ассоциация пролетарских писателей. А ниже, под всеми этими громкими вывесками в революционном духе, в полуподвале, где в царское время был к/т «Иллюзион», находилось кафе поэтов. Здесь Пастернак устраивал творческие вечера, познакомился с местными поэтами и опубликовался с ними! Не исключено, что касимовские и рязанские впечатления поэта в какой-то мере отразились и в знаменитом романе «Докторе Живаго». Во-первых, сама фамилия - рязанского происхождения (до сих пор в Рязани есть «Банк Живаго»), и семейство Пастернаков было знакомо с выходцами из этого известного рода. Во-вторых, описание в романе г. Юрятина очень напоминает вид Касимова: «Он ярусами лепился на возвышенности». Писатель, создавая образ врача Юрия Андреевича, использовал много черт своего дяди Осипа, да и описание госпиталя навеяно рассказами Кауфмана о том лазарете, где он когда-то служил.
«Он ездил в Россия, завязал там издательские и писательские знакомства, читал стихи. Сборник стихов «Киноварь», изданный через год Рязанским отделением Всероссийского союза поэтов, включал 6 стихотворных набросков». – пишет в своей книге Е.Пастернак. Несмотря на уговоры сына, родители так и не решились на переезд в Касимов. И на исходе лета Борис с сестрой засобирались обратно. Домой ехали, нагруженные немудреными гостинцами от дяди, – картошкой да огурцами. Е.Пастернак писал об отъезде отца и тети из Касимова: «Возвращались в Москву пароходом, груженные мешками и бочками, счастливые и поправившиеся. Приехав, узнали, что академический паек, то есть «право на дарование жизни» так же далек и недостижим».
Пастернак с сестрой вернулись в суровую московскую жизнь, которую несколько месяцев можно было поддерживать касимовскими овощами.
Ю.Веревкина, Олег Романов, краевед
http://pasternak.niv.ru/pastern....aka.htm
http://vvm1955.livejournal.com/1735119.html
ОН ПРОПАЛ КА ЗВЕРЬ В ЗАГОНЕ
29 октября 1958 г., Борис Леонидович отказался от Нобелевской премии по литературе. В отправленной им в шведскую столицу телеграмме были слова: «В силу того значения, которое получила присужденная мне награда в обществе, к которому я принадлежу, я должен от нее отказаться, не примите за оскорбление мой добровольный отказ».
Что этот шаг был вынужденным, что за роман «Доктор Живаго» писателя в то время шельмовали, знают все. Однако мало кто берет во внимание иные, сопутствовавшие скандальным событиям обстоятельства. Мрачноватая драма - для Пастернака и вовсе трагедия - стала следствием не только развернувшейся в творческих союзах и прессе СССР кампании под названием «Не читал, но осуждаю». Беда заключалась в том, что роман не приняли многие прочитавшие, в том числе люди, мнением которых автор особенно дорожил. Ахматова в беседе с Л.Чуковской еще в 1957 г. отзывалась: «Встречаются страницы совершенно непрофессиональные. У меня. никогда не было никаких редакторских поползновений, но тут мне хотелось схватить карандаш и перечеркивать страницу за страницей крест-накрест. И в этом же романе есть пейзажи... я ответственно утверждаю, равных им в русской литературе нет».
Если бы Борис Леонидович был уверен, что оценка его сложной символичной прозы на Западе - самый объективный и надежный критерий, то главная проблема была бы для него окончательно решена, - никто не помешал бы ему сесть в самолет до Стокгольма. А не сделал он этого потому, что любил Россию и писал, прежде всего, для тех, кто думает и читает по-русски. Роман не оценили люди его круга, наследники Серебряного века, те, в ком он был уверен. Впрочем, нельзя не отметить, что стихотворения Ю.Живаго безоговорочно считаются одной из вершин русской поэзии прошлого века.
Сергей Громов
26.10. 2018, газета "Культура"
http://portal-kultura.ru/article....-zagone
|
| |
| |
| Нина_Корначёва | Дата: Пятница, 02 Июн 2017, 23:34 | Сообщение # 2 |
Группа: Проверенные
Сообщений: 197
Статус: Offline | НЕИЗВЕСТНОЕ ВИДЕО С ПОХОРОН БОРИСА ПАСТЕРНАКА
Е.Пастернак, внучка писателя: «С.Балашов, чтец-декламатор, сосед Пастернака по писательскому дому в Лаврушинском пер., дожил до глубокой старости. Буквально все в доме знали, что он сотрудничал с органами, но, удивительное дело, относились к этому как-то спокойно. „О, Балашов - это тот старик, у которого погоны из-под кожи растут?“ - говорили о нём соседи. Всё же ему скорее симпатизировали: он был импозантный артист, хотя о творчестве его в 80-е годы никто уже не помнил. Любитель поэзии, он увлекался самодельной радио- и записывающей техникой, коллекционировал голоса, был гостеприимным хозяином-хлебосолом и во время застолий, переходивших в публичные чтения, записывал гостей. Гостями этими часто были его соседи. Бывал у него и Пастернак - и знал, что его голос тоже записывался. В начале 2000-х, много лет спустя после смерти Балашова, его вдова стала распродавать оставшиеся вещи. Она позвонила моей матери и предложила купить плёнку с записью похорон Пастернака. Так к нам в семью попала круглая металлическая коробка. Стоимости её не знаю, но мама говорила, что заплатила огромные деньги. Мы её оцифровали - качество было не лучшее, - посмотрели, поплакали и заперли в сейф. После маминой смерти в 2012 г. я несколько лет разбирала оставшиеся архивные материалы и нашла эту плёнку. Я попросила поработать с ней Ю.Метёлкина - не знаю никого, кто так качественно работает с материалом, а затем разрешила ему выложить запись в фейсбук с указанием на мои права. Нам было необходимо это сделать именно в соцсети, чтобы люди узнали своих близких и рассказали о них. Интуитивно я убеждена в том, что оператор плёнки - сотрудник ГБ (совершенно не факт, что это сам Балашов). Об этом свидетельствует сам характер съёмки, крупные планы, наезд на лица, группы беседующих людей. Но это только мои домыслы. Но ответа на вопросы, кто автор плёнки и каким образом она попала к Балашову, нет, и очень хотелось бы узнать правду»
Ю.Метёлкин, автор проекта AudioPedia, исследователь видео- и аудиоархивов: «Мне позвонил муж Е.Пастернак, М.Ковальский, сказал, что в каком-то дальнем углу квартиры в Лаврушинском нашли очередную коробку с магнитофонными записями, и привез её мне на исследование. В этой коробке я обнаружил железную банку, в которой лежали 2 киноплёнки 16 млм. И в этой же коробке я увидел акт-заключение, сделанный ещё мамой Елены: это была попытка оцифровки плёнки на какой-то киностудии. Но результата оцифровки записи не было - к тому же это делалось около 10 лет назад, и качество было очень плохое: практически ничего не видно, какие-то засветы, помутнения, всё было довольно размыто. Но я заинтересовался, ведь в акте было написано, что запись длится 4,5-5 мин. Я решил ещё раз оцифровать плёнки и обратился в компанию „Топ-Кадр“, у которой было единственное оборудование, работающее медленным покадровым сканированием с плёнкой 16 млм. Та оцифровка, которую вы видите, - это несколько десятков тыс. кадров, отсканированных и отреставрированных в цифровом формате самого высокого расширения, а потом снова смонтированных в фильм. Получилось HD-качество - я был поражён. Мы решили опубликовать это видео в фейсбуке, и тут началось невероятное: люди начали опознавать своих близких. Я понимаю, что все узнают Нейгауза и что некоторые узнают брата Бориса Леонидовича, Александра; понимаю, что узнают знаменитого актёра Б.Ливанова с женой или В.Каверина. Но люди стали находить своих отцов, матерей, друзей и знакомых, каких-то режиссёров, о которых не сохранилось ни словечка, ни звука, ни фотографии».
Константин Поливанов, филолог: «Перед нами видео, как теперь это называется, или, точнее, 5-мин. любительская киносъёмка, одного из важнейших дней в русской истории и культуре ХХ в. - 2 июня 1960 г. В кадрах этой плёнки участок переделкинской дачи Б.Пастернака (где теперь помещается музей поэта) в день похорон. Из мемуаров современников мы знаем, что вынос гроба из дома задержался на 1,5 час., к дому идут и идут люди проститься с поэтом. Кинокамера зафиксировала сад на участке - сирень и пышно цветущие яблони. Двор полон народом: согласно секретной информации ЦК КПСС, на похоронах было 500 чел. - авторы записок и воспоминаний и вслед за ними биограф Пастернака Дм.Быков называют цифру 4 тыс. Люди, пришедшие к дому или на кладбище к могиле проститься с поэтом, не были никем организованы, не были даже толком предупреждены о похоронах.
Сообщение о смерти Б.Пастернака в «Литературной газете». 2 июня 1960 г.
За 1,5 года до смерти Пастернак был громко, со скандалом и под проклятия советских газет исключен из СП после объявления о присуждении ему Нобелевской премии по литературе. О кончине одного из первых русских поэтов ХХ в. „Литературная газета“ оповестила кратким извещением как о смерти члена Литфонда. Для многих пойти на похороны было не только данью уважения скончавшемуся поэту, но и актом гражданского мужества, причем, вероятно, первым за много десятилетий в Советской России. Среди людей, которых мы видим, можно разглядеть иностранцев (скорее всего, корреспондентов), кого-то с фото- и киноаппаратурой (видимо, были сделаны и др. фотографии, др. киноленты - может быть, когда-то они ещё найдутся. Кого-то легко можно узнать: брата поэта — Александра Леонидовича, ближайшего друга - великого пианиста Г.Нейгауза. Но производят впечатление не эти лица людей старшего поколения, а множество совсем молодых людей (как мы знаем из мемуаров, даже старших школьников) и совсем простых лиц: мужчин в рабочих кепках и женщин в платочках (очевидно, именно о таких Борис Леонидович писал в 1941-м: „бабы, слобожане, учащиеся, слесаря“). Кинолента позволяет увидеть, что состоялись в настоящем смысле всенародные похороны. Гроб поэта окружен огромным количеством цветов, так же как на похоронах героя его романа:
В эти часы, когда общее молчание, не заполненное никакою церемонией, давило почти ощутимым лишением, одни цветы были заменой недостающего пения и отсутствующего обряда. Они не просто цвели и благоухали, но как бы хором, может быть, ускоряя этим тление, источали свой запах и, оделяя всех своей душистою силой, как бы что-то совершали. Царство растений так легко себе представить ближайшим соседом царства смерти. Здесь, в зелени земли, между деревьями кладбищ, среди вышедших из гряд цветочных всходов сосредоточены, может быть, тайны превращения и загадки жизни, над которыми мы бьёмся. Вышедшего из гроба Иисуса Мария не узнала в первую минуту и приняла за идущего по погосту садовника. (Она же, мнящи, яко вертоградарь есть…)“.
Вот как это вспоминает один из присутствовавших: „Ко времени выноса тела установилась какая-то необыкновенно торжественная и серьёзная обстановка. Был тёплый, почти жаркий солнечный летний день. Тысячи людей стояли молча и серьёзно на участке, на дороге, на поле перед дачей. Никто не теснился, не было ни давки, ни суеты, ни разговоров. От дома на кладбище - около километра - гроб понесли на руках. На могиле, как мы знаем, единственный человек, друг Пастернака В.Ф. Асмус, произнес речь о великой русской литературе, к которой поэт принадлежал и принадлежит. Когда гроб опустили в могилу, собравшиеся ещё долго читали стихи".
 
http://arzamas.academy/mag/441-pasternak_funeral
Сообщение отредактировал Нина_Корначёва - Пятница, 02 Июн 2017, 23:35 |
| |
| |
| Валентина_Кочерова | Дата: Суббота, 03 Ноя 2018, 10:37 | Сообщение # 3 |
|
Группа: Администраторы
Сообщений: 7688
Статус: Offline | О ПОЭТЕ БОРИСЕ ПАСТЕРНАКЕ, ИЛИ ЧТО ЗАМАЛЧИВАЕТ КРИТИКА
Никто из писателей не сказал таких проникновенных, таких завораживающих слов именно о феврале, как Борис Леонидович. Но, как и прежде, о религиозном содержании его творчества последних лет, в особенности романа «Доктор Живаго», если и было сказано, то как-то мимоходом, невнятно, вскользь. А между тем именно христианская, именно православная тема является главенствующей и в его романе, и в поэзии его последних лет. Даже не тема – это не то слово. Вся его жизнь, страдание, взлет творчества – вот что составило поэзию и прозу в конце земной жизни поэта, который душу свою отдал Богу и людям. Да вот же, он сам написал в стихотворении «Нобелевская премия»:
Я пропал, как зверь в загоне.
Где-то люди, воля, свет,
А за мною шум погони,
Мне наружу ходу нет.
Темный лес и берег пруда,
Ели сваленной бревно.
Путь отрезан отовсюду.
Будь что будет, все равно.
Что же сделал я за пакость,
Я убийца и злодей?
Я весь мир заставил плакать
Над красой земли моей.
Но и так, почти у гроба,
Верю я, придет пора –
Силу подлости и злобы
Одолеет дух добра.
Обратим внимание на строки: «Я весь мир заставил плакать/ Над красой земли моей». И на последнюю строфу стиха.
Почему же наши высоколобые ученые-литературоведы с таким прямо-таки сладострастием пишут о гонениях, травле поэта и забывают сказать о его стоянии, мужестве, с какими он перенес выпавшие на его долю испытания? И еще о главном – что дало ему силы выстоять и, в конечном счете, победить? В самом деле, ну что ему стоило сказать: ладно, если вы считаете меня предателем, вот даже «румяный комсомольский вождь» назвал меня «свиньей под дубом», так я покидаю свою страну. И уехать хоть в Париж, хоть в Рим, а потом в Стокгольм, за Нобелевской премией, как сделал Солженицын. Получить свой миллион, купить виллу где-нибудь на Женевском озере, или на Лазурном берегу, как другой Нобелевский лауреат, И.Бунин. И писать, и ностальгировать, и смотреть на лазурь воды, на свои малиновые штиблеты и белые штаны, о которых мечтал небезызвестный герой.
Нет, он остается в своем деревянном доме в Переделкино, где каждое дерево в его саду родное; и за оградой, где начинается поле, лежит оно, тоже родное, знакомое до каждой травинки; где за полем стоит уже не одно столетие дивный храм Спаса Преображения Господня, который и есть его судьба, его опора. Он знает с детства европейские языки, он учился в Германии, в Марбурге. Там его настигла первая любовь, которая кончилась, как и подобает в судьбе поэта, драмой, опалившей его сердце и давшей миру первые его пронзительные стихи, с тем напором страсти, с той силой, какую вы вряд ли сыщете у других поэтов. Так что и в Европе он чувствовал бы себя свободно – языки-то знал, и обычаи знал, и европейским нравам обучен. Но все это чужое, а ему нужно свое, выстраданное, русское, сокровенное. То, что лежит в сердце России, в его православной вере. Вот что привязало его навеки к родной земле. Вера поэта. И его сыновья, трепетная любовь к Родине. Конечно, в годы, когда страну сотрясают революции, когда царит хаос в стране и душах, вера спрятана глубоко, живет неосознанно, но мучает, пробивается и в том стихотворении, строка из которого поставлена в заглавие этих заметок:
… Писать о феврале навзрыд
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.
Пожалуйста: слякоть грохочущая, весна черная. Вот что происходит и в стране, и в душе поэта. Это написано в 1912 г. до Февральской революции. Но поэт родился в феврале, и ясно предчувствует, что произойдет именно в этом месяце. Снег, февральская метель, вьюга будут преследовать его всю жизнь, до смерти. Если ранний Пастернак сложен, поэтическая его речь перегружена ассонансами, аллитерациями, метафорами, прочими лит. красотами, то в конце пути он впадает, как сам же напишет, «в неслыханную простоту». И, прощаясь с миром, он скажет свое бессмертное, опять о феврале:
Мело, мело, по всей земле
Во все пределы
Свеча горела на столе
Свеча горела.
Это строки из «Зимней ночи», вошедшей в «Стихотворения из романа».
В студенческие годы я был буквально захлестнут, как 9-м валом, поэзией Бориса Леонидовича. И Маяковский, и Есенин этим валом отодвинулись, Пушкин и Лермонтов, Некрасов казались слишком школьными, а вот Пастернак открылся во всей своей новизне, поэтической силе. Сложность его языка казалось самой современной. Я читал и перечитывал, учил наизусть лирику поэта. Особенно впечатляющим казался цикл стихов «Разрыв». Я и сейчас помню наизусть все эти стихи до единого. И вдруг, в 1958 г., разворачивается жестокая драма, связанная с романом «Доктор Живаго». Для разъяснений к нам в общежитие приходит любимый педагог по русской литературе. И говорит что-то невнятное, совсем не так, как на лекциях, мнется, еле-еле заканчивает свою воспитательную беседу. Это было в Уральском университете, где я учился на факультете журналистики. В Свердловске, ныне Екатеринбурге. Удрученные, понимая, что творится суд неправедный, мы разошлись по своим комнатам. Жгуче захотелось прочитать роман, ведь его громили не читая, лишь по тем отрывкам, которые цитировали газеты. Прочесть роман удалось лишь года через два, в самиздате, подпольно. И многое открылось уже тогда – больше всего по его «Стихам из романа». Они тоже пронзили меня. В те годы мне попалась на глаза репродукция портрета Бориса Леонидовича – рисунок пером замечательного художника Ю.Анненкова.
Я попросил сделать фотокопию, и потом она долго висела у меня на стене. У друзей висел на стенах портрет Хемингуэя, а у меня Пастернака. Но истинный смысл романа открылся мне позже – вот об этом и пишу. В начале этих заметок я упомянул о лекции очень образованного, очень начитанного ученого, который прочел лекцию о Пастернаке. Лекция эта потом была размещена и в Интернете, получила широкую огласку. Лектор отыскал зашифрованные иносказательные смыслы в именах героев: Лара – это сама Россия; персонаж романа по фамилии Комаровский, злой гений, который преследует возлюбленных – это хвостатый и рогатый; сам Юрий Андреевич – «вы сами понимаете, кто», заключил лектор, явно намекая на фамилию героя – Живаго.
Но этот намек стоит понимать исключительно как его незнание того, что знает каждый православный воцерковленный человек. Ибо автор романа имел в виду всем хорошо известный Псалом 90, которой народ наш называет «Живые помощи», где в первых же строках говорится: «Живый в помощи Вышнего в крове Бога Небесного водворится». То есть «живущий в помощи» (в сердце своем несущий Бога) «в крове» (в мире Господнем) «водворится» (будет достоин этого мира). Псалом 90, «Живые помощи», или, как еще в народе говорили, «помочи», зашивали в ладанки и носили на себе, веря, что эта святая молитва обережет и спасет человека от любых напастей и бед. Значит, автор романа, живший прямо напротив ХХС, в квартире отца, известного художника и с детства ходивший в церковь, знал «Живые помощи» как «Отче наш» и имел в виду совсем не то, на что намекал ученый лектор, а «живаго», то есть «живого», «живущего в помощи Вышнего». Я потому подробно останавливаюсь на этом моменте, что он является одним из ключей романа, который, увы, сознательно (или по незнанию православной церковной жизни) пропускают или превратно толкуют ученые литературоведы.
Ю.А. Живаго, главный герой романа, не потому победитель, что он якобы поставлен автором на место самого Бога, а потому, что он живет в Его помощи, Бог дает ему силы написать те стихи, которые завершают роман, являются его неотъемлемой частью, эпилогом, объясняющем внутреннюю, духовную жизнь героя. Напомню то место в романе, за которое как раз и казнили Бориса Леонидовича те, кто читал и не читал роман. Но именно начало этого эпизода и цитировали в 1958 г., когда травили поэта. Оказавшись в плену у красных партизан, по приказу Ю.Живаго залегает в цепь. Он вынужден стрелять – идет бой. Живаго стреляет в обгоревшее дерево, которое растет среди поля, по которому наступают белые. Эти белые – юноши, почти мальчишки. Юрию Андреевичу хорошо знакомы их лица потому, что он сам был вот таким же, как они, нарочито храбро, в полный рост, идущие в атаку по открытому полю на врага. Им бы наступать перебежками, прячась в ямках и за бугорками, за этим обгоревшим деревом, но они идут, выпрямившись в полный рост. И пули партизан выкашивают наступающих. Рядом с доктором убит телефонист. Стреляя по дереву из ружья телефониста, в перекрестье прицела ружья Юрия Андреевича попадает юноша, которого доктору особенно жаль, которому он симпатизирует во время боя. Доктору кажется, что он убил юношу.
Бой окончен, белые отступили. Доктор осматривает и телефониста, и юношу. И у обоих на груди обнаруживает ладанки, в которые зашит Псалом 90. У красного телефониста он полуистлевший – видимо, мать, сберегшая эту молитву, взяла ее от своей матери, зашила сыну в ладанку и повесила на грудь. А у юноши белогвардейца? Процитирую этот фрагмент из романа: «Он расстегнул шинель убитого и широко раскинул её полы. На подкладке по каллиграфической прописи, старательно и любящею рукою, наверное, материнскою, было вышито: Сережа Ранцевич, – имя и фамилия убитого. Сквозь пройму Сережиной рубашки вывалились вон и свесились на цепочке наружу крестик, медальон и еще какой-то плоский золотой футлярчик или тавлинка с поврежденной, как бы гвоздем вдавленной крышкой. Футлярчик был полураскрыт. Из него вывалилась сложенная бумажка. Доктор развернул её и глазам своим не поверил. Это был тот же 90-й псалом, но в печатном виде и во всей своей славянской подлинности».
Наш «знаток» сельского хозяйства, литературы и искусства Хрущев, в 1958 г., когда за роман «Доктор Живаго» Пастернаку присудили Нобелевскую премию, стучал кулаком по столу и казнил поэта как раз за эти страницы. Орал, что автор призывает не воевать с врагом, а стрелять мимо. Что он может покинуть страну, когда ему будет угодно. В ответ Пастернак в письме на имя Хрущева написал: «Покинуть Родину для меня равносильно смерти. Я связан с Россией рождением, жизнью, работой».
В прессе цитировалось лишь начало главы, по которой невозможно было понять смысл описанного. Тем более, что кончается она тем, что С.Ранцевича доктор и его помощник переодевают в одежду убитого телефониста, привозят в лазарет как своего, выхаживают и дают ему возможность бежать. Прощаясь, Сережа говорит, что, когда он переберется к своим, он снова будет воевать с красными. На этом глава кончается. Но нам нетрудно понять, что дальше произойдет с Сережей – конечно, он будет убит. Потому что братоубийственная война не спасает ни красных, ни белых. Потому что и те, и другие забыли Бога. Ведь ладанка с Псалмом 90, спасшая Сережу от гибели, ничего не сказала его душе – он ничего не понял из произошедшего. Потому автор далее не описывает историю его жизни, расстается с ним, как и Ю.Живаго. Вот в чем нить, ведущая к пониманию идейно-художественного содержания романа. Где уж партийному лидеру, который обещал показать по телевизору «последнего попа», было понять богословскую суть романа, его героя, который принимает страдания на себя, прощается с любимой, отправляя ее в чужую страну, а сам остается на Родине, которая больна, которую надо лечить. Да и сегодня, как видим, суть Псалма 90-го и то, для чего он приведен в романе, далеко не все понимают. А ведь эта суть и сейчас очень современна, актуальна. Доктор Живаго в романе погибает. Но дух его убить нельзя, потому что он не расстался с Богом, остался в помощи Вышнего.
А за окном зима, метель. Читаем те страницы, где Юрий Андреевич молод, полон сил. Он проезжает по тому переулку, где та, которая будет его судьбой, за стеклом окна, в комнате, где свеча горит на столе, где будет «судьбы скрещенье». И видит он трепещущий огонек пламени сквозь замерзшее окно, оттаявшее там, где горит свеча. И шепчет рождающиеся строки будущего судьбоносного стиха: «Свеча горела на столе, свеча горела». И думает, что следующие строки придут сами собой, без всякого принуждения. Но они не приходят в пору его юности, а придут, когда он познает и любовь, и жизнь «у бездны на краю». И покинет он мир именно в этой комнате. И сказать последнее «прости» придет сюда именно Лара, которая и озарила любовью его жизнь.
Да, горит и не сгорает Любовь – вот почему Борис Леонидович хотел назвать своей роман «Свеча горела». Вот почему это стихотворение завораживает всякого, кто его читает. Даже не понимая смысла, просто повторяя: «Свеча горела на столе, свеча горела». Удивительно, но наши высоколобые критики как раз и били Бориса Леонидовича больше всего именно за это стихотворение, называя его декадентским, упадочническим. «Мело, мело по всей земле, во все пределы» – именно по всей земле, во все ее края – от предела к пределу. Юрий Андреевич пешком добирается до Москвы от Урала. Видит разоренную гражданской войной Россию. Замерзшие трупы в остановившихся поездах. Видит сожженные, пустые селения и деревни. Видит весь ужас, который принесла братоубийственная война. Разве не это происходит сейчас на юго-востоке Украины?
Но вот герой романа в Москве. Кто теперь там хозяин? Дворник Маркел, который дает сыну бывшего хозяина маленькую комнатушку. Но Живаго все принимает с удивительным спокойствием. Его опять спасает женщина – младшая дочь Маркела. Она как-то пытается наладить убогий быт доктора. Он и от нее уходит, чтобы систематизировать свои записи, стихи, понимая, что недалек смертный час. Его брат, которого он случайно встречает на улице Москвы, селит его в отдельную комнату – ту самую, в Камергерском, где свеча горела на столе. И здесь Живаго чувствует себя спокойно, нет в его душе сумятицы. Как тут не вспомнить умирающего Пушкина, который сказал: «Хочу умереть как христианин». Юрий Живаго не причащается перед смертью, не исповедуется. Время другое, и герой другой. Как и сам Пастернак. Но духовно он сродни Пушкину. Вот что тому подтверждение. Приведу наставление св. Силуана Афонского, которое многое объяснит: «Господь любит людей, но посылает скорби, чтобы люди познали немощь свою и смирились и за смирение свое приняли Святого Духа, а с Духом Святым – все хорошо». Именно так и произошло и с Ю.Живаго, и с самим Борисом Леонидовичем. Только Живаго умирает от людской давки, едва выбравшись из трамвая на улицу, а сам поэт умирает в своем переделкинском доме.
Второе веское доказательство – «Стихи из романа», венчающие и главное произведение его жизни, и саму жизнь поэта. Обратим внимание, что Переделкино, с которым связана судьба поэта, происходит от слова «передел». Под соснами, на могиле поэта – надгробье. На стеле – такой знакомый и узнаваемый профиль. Но нет креста. Это постарались наши знатоки литературы и искусства, которым все известно, в том числе и про частную жизнь Бориса Леонидовича. «Он в церковь не ходил!» – восклицают они. Может быть. Но стихи, в особенности его стихи из романа, «Гефсиманский сад», «Рождественская звезда», «На Страстной», весь цикл Новозаветный, так его можно назвать, весь дух романа «Доктор Живаго» ясно говорят о том, что это пишет человек, укоренившийся в России как ее сын, как православный, который не бросил Родину, даже когда его обливали грязью и втаптывали в нее. «Стихи из романа» открываются стихотворением «Гамлет». Оно стало широко известно благодаря В.Высоцкому, который в спектакле Ю.Любимова играл главного героя и начинал представление в Театре на Таганке, выходя на сцену с гитарой и исполняя эти стихи под музыку, им же сочиненную. Смело, новаторски, талантливо.
Я видел этот спектакль, вспоминал Высоцкого, вспоминал стихотворение. И строки последней строфы неожиданно приоткрылись для меня новым смыслом:
Но продуман распорядок действий,
И неотвратим конец пути.
Я один, все тонет в фарисействе.
Жизнь прожить – не поле перейти.
Стихотворение написано в 1946 г., но смысл его прямо соотносится с переживаниями перед гибелью поэта. Да, «все тонет в фарисействе» – точно сказано о том, в каком ужасном море лжи и негодяйства оказался не только Гамлет, но и сам поэт. Но почему далее идет такая примелькавшаяся, забубенная пословица, которой заканчивается стихотворение? Разве не мог он придумать какую-нибудь яркую поэтическую строку? Не мог. Потому что из окна переделкинской дачи видно было поле, которое надо было перейти, чтобы придти к храму Спаса Преображения Господня. И еще вспомним то поле из романа, по которому шли рассыпанной цепью юноши-белогвардейцы. И С.Ранцевича вспомним. И доктора Живаго, который и у красного, и у белого находит в ладанках Псалом 90.
Да, именно надо, просто необходимо перейти поле жизни, чтобы придти к Тому, Кто тебя спасет и даст жизнь вечную. И если раньше из окна своей дачи Борис Леонидович смотрел и видел через поле древний храм Спаса Преображения Господня, то сегодня, через годы, мне представилось, что он смотрит на новый дивный Храм, олицетворяющий современную Россию. И я вижу, как поэт осеняет себя крестом и входит под своды Храма, в котором живет Любовь, живет и «образ мира, в слове явленный, и творчество, и чудотворство», как сказано в его гениальном стихотворении «Август» о преображении души, жившей в «помощи Вышнего».
Алексей Солоницын
03.03. 2015. Православие.ру
http://www.pravoslavie.ru/jurnal/77647.htm
|
| |
| |
| Анастасия | Дата: Вторник, 06 Ноя 2018, 19:20 | Сообщение # 4 |
 Admin
Группа: Администраторы
Сообщений: 236
Статус: Offline | ПАСТЕРНАК: РАСКОВАННЫЙ ГОЛОС (2006)
Автор программы критик и историк литературы Н.Иванова рассказывает о жизни Б.Пастернака - жизни, насыщенной событиями, встречами, неожиданными поворотами судьбы. В цикле также говорится о рождении стихов и прозы, о книгах, ставших вехами не только в биографии поэта и русской литературе, но и в истории России ХХ в.
Часть 1-я. Разбуженный Богом
Часть 2-я. Сестра моя - жизнь
Часть 3-я. Второе рождение
Часть 4-я. Доктор Живаго
|
| |
| |
| Валентина_Кочерова | Дата: Понедельник, 13 Июл 2026, 16:17 | Сообщение # 5 |
|
Группа: Администраторы
Сообщений: 7688
Статус: Offline | БОИ БЕЗ ПРАВИЛ
Посёлок Переделкино не мог не привлечь внимание красавиц и умниц, задыхающихся в незаслуженной безвестности. Всего в 5-ти км. от МКАД – целый городок, собравший вместе гениев, небожителей и лит. функционеров. Женщины, как пчёлы, летят на сладкое – на богатство и славу, ну, или только на богатство и только славу. Они так вдохновенны в своём стремлении, что иногда умудряются полюбить не только свои мечты о большом и прекрасном будущем, но и того, кто их способен осуществить. А кто как не поэт может увековечить твоё имя всего лишь одним росчерком пера над строкой – посвящается А.А или А.Б.? И конечно, одним из самых перспективных (в смысле вечности) в Переделкино считался Б.Пастернак.
Поэт въехал в посёлок с женой Зинаидой Николаевной и её двумя сыновьями от брака с Генрихом Нейгаузом. А в 1938 г. у них родился общий сын Лёня. Однако подобные обстоятельства не могли считаться препятствием к заветной цели. Всего-то и нужно было переложить туловище великого поэта из постели стареющей женщины (конечно же, его недостойной) в свою, благоухающую, подкрахмаленную свежестью, молодостью и новизной.
Зинаида Нейгауз: «После войны начался повальный разврат. В нашем писательском обществе стали бросать старых жён и менять на молоденьких, а молоденькие шли на это за неимением женихов. Первым бросил жену Вирта, потом Шкловский, Паустовский и т.д. Покушались кругом и на Борю. Молоденькие девушки из Скрябинского музея окружили его поклонением, засыпали его любовными письмами и досаждали ему навязчивыми визитами. Почему-то всех их он шутя называл балеринами. Ему мешали работать, подчас он на них сердился и выставлял меня, как цербера, охранять его от их визитов».
Нетрудно догадаться, что Зинаиду лучшая половина человечества, мягко говоря, недолюбливала. Казалось, не составит большого труда увести Пастернака от жены, погрязшей в быту, к тому же мало чтившей поэзию мужа. Рассказывали, что, когда на вечере поэта попросили почитать стихи, он обратился поверх голов к своей Зине, сидевшей в зале:«Что мне почитать, Зинуша?» «А я почём знаю?» – ответила Зинуша. Жён жалеть не принято, да и неинтересно. Куда интереснее сочувствовать любовницам, особенно если сочувствующая сама не замужем. Но здесь речь не о «балеринах», не ведающих, что творят. Даже Ахматова, считавшая себя невестой всех великих поэтов, люто ненавидела давно почившую в бозе Натали Гончарову, полагая, что та недостойна гения Пушкина. О жене Блока она отзывалась не лучше: «Глаза – щёлки, нос – башмак, щёки – подушки. У неё была вот такая спина, большая, тяжёлая, и грубое красное лицо». Или – о Лиле Брик, которая была несколько больше чем любовница Маяковского и даже больше чем жена: «Я её видела впервые в театре на «Продавцах славы», когда ей было едва 30 лет. Лицо несвежее, волосы крашеные, на истасканном лице – наглые глаза». А уж о Зинаиде Николаевне! «Зина – дракон на восьми лапах, грубая, плоская, воплощённое антиискусство…» «Все кругом с самого начала видели, что она груба и вульгарна, но он не видел, он был слепо влюблён. Так как восхищаться решительно нечем было, то он восхищался тем, что она сама моет полы», – писала Л.К. Чуковская.
Но нужно отдать должное и Ахматовой, и Чуковской. При всем недовольстве выбором Пастернака эти замечательные женщины простили Зинаиде все её недостатки, когда после 16-ти лет брака в его жизни появилась и воцарилась на долгие годы Ольга Ивинская.
Чуковские жили в Переделкино с 1938 г. Для Лидии Корнеевны Пастернак был кумиром. Она в 1946 г. познакомилась с Ивинской в «Новом мире», где обе работали, и даже подарила той свои стихи с автографом. Женская судьба у Лидии сложилась печально: в 1929 г. она вышла замуж за историка литературы Ц.С. Вольпе, родила дочь Люшу. Через 5 лет брак распался. Второй муж Чуковской, физик-теоретик Матвей Бронштейн, был арестован в августе 1937 г. и расстрелян в феврале 1938-го. Ивинская, дважды вдова с двумя детьми на руках, была симпатична Лидии Корнеевне – почти как сестра по судьбе, но вспыхнувшая у неё на глазах любовь Бориса к Ольге вызвала у Чуковской такую ревность, что она с Ивинской отношения порвала.
Мало кто помнит первую жену философа В.Ф. Асмуса – красавицу Ирину Сергеевну, ушедшую из жизни вскоре после войны. В 1928 г., вслед за старым другом Г.Нейгаузом, Асмус переехал из Киева в Москву. Их жёны дружили. Увидев случайно на остановке трамвая своего любимого поэта, Ирина подошла познакомиться, сказав, что они оба с мужем страстные поклонники его поэзии, и пригласила в гости. С той поры начались частые встречи, на которых поэт читал стихи, а Нейгауз играл на фортепиано. А когда построилось Переделкино, Асмусы получили там дачу.
Зинаида Нейгауз: «Наконец, Ирина Сергеевна призналась, что единственный человек, который её по-настоящему в жизни захватил, – Пастернак и она в него влюблена. Она беспощадно обращалась со своим мужем. Он был милым человеком, очень страдал, и я удерживала её от афиширования её чувства к Борису Леонидовичу… Ирина Сергеевна стала догадываться о чувствах Пастернака ко мне. Ей было больно, и она страдала. Я старалась убедить её, что он бывает у нас так часто из-за Генриха, а не из-за меня, и я не придаю никакого значения его увлечению, казавшемуся мне достаточно поверхностным… Ирина страдала, мучилась, наша дружба ломалась, и я горько это переживала, потому что она была моя единственная подруга. Я обвиняла её в том, что она не щадила своего мужа, и советовала ей сдерживать себя. Мне всех кругом стало жалко».
Конечно, жалко. Чужого мужа вообще жалеть куда легче, чем своего. Ирину Сергеевну жалко, В.Асмуса жалко, а Пастернака становилось всё жальче и жальче с каждым днём.
Зинаида Нейгауз: «…он остался в ту ночь у меня. Когда наутро он ушёл, я тут же села и написала письмо Генриху Густавовичу о том, что я ему изменила, что никогда не смогу продолжать нашу семейную жизнь и что я не знаю, как сложится дальше, но считаю нечестным и морально грязным принадлежать двоим, а моё чувство к Борису Леонидовичу пересиливает. Письмо очень было жестокое и безжалостное. Я была уверена, что он всё это переживёт, и написала прямо, считая это более порядочным. Он получил моё письмо в день концерта.
Как рассказывал мне потом его импресарио, во время исполнения Нейгауз закрыл крышку рояля и заплакал при публике. Концерт пришлось отменить. Этот импресарио потом говорил, что я не имела права так обращаться с большим музыкантом. Нейгауз отменил все последующие концерты этой гастроли и приехал в Москву. Увидев его лицо, я поняла, что поступила неправильно не только в том, что написала, но и в том, что сделала».
Почему же почти 40-летний Пастернак так страстно добивался любви именно этой женщины, жены друга с двумя детьми? Даже пытался покончить с собой – выпил пузырёк йоду, после чего Нейгауз заплакал и уступил Зинаиду другу.
З.Н. Нейгауз, в девичестве Еремеева, была дочерью генерала русской армии и прелестной итальянки. Красавицей она была удивительной, но внешность и музыкальность странным образом сочетались с офицерской основательностью и жёсткостью… Я дружила с Натальей Анисимовной Пастернак (снохой Зинаиды Николаевны и Бориса Леонидовича) последние 10 лет её жизни. Мы ходили друг к другу в гости через калитку в общем заборе, что прорубили ещё дружившие между собой Б.Пастернак и Вс. Иванов. После смерти Зинаиды Николаевны в доме всем заправляла именно Наталья, а после неё хранительницей дома-музея стала внучка поэта – Елена Леонидовна.
Конечно, я задавала Наталье Анисимовне о том, как могла такая «женщина-семья», «женщина-пятистенок», какой была Зинаида Николаевна, стать музой сразу двух талантов? Наталья Анисимовна не могла этого знать наверняка, но имела основания предполагать: «Возможно, подсознательно и Нейгаузом, и Пастернаком руководило стремление выжить рядом с этой сильной женщиной. Она несла в себе незаурядный талант жизни. Это умение так поставить самовар, как никто другой. И так подставить плечо, что ты и не заметишь, почему пришло облегчение. Ведь не случайно последние слова Бориса Леонидовича были: «Я любил жизнь и тебя».
Она мне рассказывала, как во время сильных весенних гроз, когда качались сосны и громыхал гром, все собаки с участка бежали прятаться к её ногам. Борис Леонидович под каким-нибудь предлогом выходил из кабинета и тоже садился на крыльце, рядом с ней. Она берегла покой, она вела. Наш ужин начинался только когда она садилась во главе стола. Правда, это были ужины уже без Бориса Леонидовича. Если верить рассказам Зинаиды Николаевны, то главное её достоинство – умение хорошо вести хозяйство, но этого маловато для правды. Да и не был Пастернак беспомощным. Это первый муж Зинаиды Николаевны хвалился, что самостоятельно может только застегнуть булавку на галстуке.
Зинаида Нейгауз: «Мы сажали вместе с Борей огород и много физически работали. Он каждый день выходил в сад в трусах и, работая, загорал. Меня удивляло, с какой страстью он возился с землёй. Каждую весну я разводила костры из сухих листьев и сучьев и золой удобряла почву, потому что не было других удобрений. Боря очень любил из окон кабинета смотреть на эти костры и посвятил им стихотворение: «У нас весною до зари костры на огороде…». Он любил запах чистого белья и иногда снимал его с верёвки сам. Такие занятия прекрасно сочетались у него с вдохновением и творчеством. «Ежедневный быт – реальность, и поэзия – тоже реальность, – говорил он, – и я не представляю, чтобы поэзия была надуманной…»
После смерти Бориса Леонидовича огород пригодился – Зинаида Николаевна жила ужасно бедно. Привилегированной пенсии ей дать не могли из-за скандала с «Доктором Живаго», а простую вдове Пастернака тоже начислить не смели и в результате она не получала никакой.
Зинаида Нейгауз: «Был ноябрь, стояли морозы, и временами начинал идти снег. Мы со Стасиком (сын от первого брака) шли в шубах с поднятыми воротниками. Переходя мост, я не поверила своим глазам: из кустов вышел голый человек. Это оказался Боря, весь синий от холода. Он только что купался в речке. Мне это показалось диким и рискованным, я боялась, что он простудится. Он попросил нас подождать, пока оденется. Смеясь, он рассказал, как один рабочий, увидев его купающимся в мороз, сказал: «Ничего, Борис Леонидович, это законом не запрещено». Наверно, он так сказал, потому что был 37-й год со всеми его ужасами, и эта фраза прозвучала остроумно».
Да, шёл 37-й. В Переделкино арестовали 25 писателей. Когда на улице останавливалась машина, Зинаиде казалось, что приехали за её мужем. В этом отчаянном состоянии она вынашивала сына Лёню. Однажды будущее семьи повисло на волоске – автомобиль всё-таки остановился возле их дома.
Зинаида Нейгауз: «Из машины вышел человек, собиравший подписи писателей с выражением одобрения смертного приговора «военным преступникам» – Тухачевскому, Якиру и Эйдеману. Первый раз я увидела Борю рассвирепевшим. Он чуть не с кулаками набросился на приехавшего, хотя тот ни в чём не был виноват, и кричал: «Чтобы подписать, надо этих лиц знать и знать, что они сделали. Мне же о них ничего не известно, я им жизни не давал и не имею права её отнимать… Товарищ, это не контрамарки в театр подписывать, и я ни за что не подпишу!» Я была в ужасе и умоляла его подписать ради нашего ребёнка. На это он мне сказал: «Ребёнок, который родится не от меня, а от человека с иными взглядами, мне не нужен, пусть гибнет. Тогда я удивилась его жестокости, но пришлось, как всегда в таких случаях, ему подчиниться. Он снова вышел к этому человеку и сказал: «Пусть мне грозит та же участь, я готов погибнуть в общей массе», – и с этими словами спустил его с лестницы… На другое утро, открыв газету, мы увидели его подпись среди других писателей! Возмущению Бори не было предела. Он тут же оделся и отправился в Союз писателей...»
Пастернак добивался Зинаиды и добился её. Пытаясь разобраться в причинах своей к ней привязанности, поэт как-то написал: «Она так же глупа, нелепа и первоэлементарна, как я. Так же чиста и свята при совершенной испорченности, так же радостна и мрачна». А перед смертью писал жене: «Когда я умру, не верь никому. Ты была единственной, до конца дожитой моей жизнью». И это правда. Даже Ивинская не смогла разорвать эту привязанность.
Зинаида Нейгауз: «Наружностью она мне очень понравилась, а манерой разговаривать – наоборот. Несмотря на кокетство, в ней было что-то истерическое. Она очень заигрывала с Борей… Когда он пришёл домой, я попросила его никогда не оставлять писем на столе (Зинаида Николаевна нашла на столе мужа записку от Ольги), а манеры залезать в карманы у меня нет. Ему было стыдно, он просил прощенья и сказал, что всё это постарается оборвать. Тут же он сел за стол, написал письмо этой даме и дал мне прочитать. В письме говорилось, что им пора прекратить встречи, они ни к чему не приведут, я и Лёня для него икона, он никогда нас не бросит. Это письмо он дал мне с тем, чтобы я его отправила сама по городскому адресу, и я тут же это выполнила… У меня было чувство вины, и до сих пор я считаю, что я во всём виновата. Моя общественная деятельность в Чистополе и Москве затянула меня с головой, я забросила Борю, он почти всегда был один, и ещё одно интимное обстоятельство, которое я не могу обойти, сыграло свою роль. Дело в том, что после потрясшей меня смерти Адика (старшего сына от брака с Нейгаузом) мне казались близкие отношения кощунственными, и я не всегда могла выполнять обязанности жены. Я стала быстро стариться и, если можно так выразиться, сдавала свои позиции жены и хозяйки.… На другой день появилась её подруга Люся Попова… и сказала, что О.И. находится у неё, что она подобрала её на улице в тяжёлом состоянии, у неё по всему телу трупные пятна и она просит Борю появиться хоть на минуту. Боря при мне отвечал, что он никогда к ней не вернётся, что он написал ей письмо, о котором знает Зинаида Николаевна, и всё отдаёт в мои руки. Люся сумела уговорить меня к ней поехать. Там я увидела довольно странную картину: передо мной лежала женщина вся в чёрных пятнах на лице, на руках и на ногах. Я с первого взгляда определила, что она нарочно разукрасилась, вымазавшись в грязь и сажу».
Отношения с Ольгой прекратить не удалось. В 1949 г. Ивинскую арестовали за подделку подписей и незаконное получение денег во времена, когда она работала в «Огоньке». Но ее мать утверждала, что это Борис погубил её дочь и что арест этот – политический. И хотя Зинаида Николаевна спрашивала мужа, почему же не арестовали ни её, так долго прожившую с ним жену, ни других его друзей и знакомых, всё было напрасно – чувство вины и жалости уже поселились в душе поэта.
Выйдя из тюрьмы, Ивинская сняла жильё на другой стороне Самаринского пруда, в 10-ти мин. ходьбы от переделкинского дома Пастернака. Она понимала, что, раз она теперь рядом, Борис, уже далеко не молодой человек, будет ходить к ней чаще. Поэт снимал с вешалки плащ, надевал сапоги – и шёл… Этот плащ и сейчас висит в его доме-музее.
После смерти поэта некоторое время в сторожке жила семья его старшего сына от первого брака. Проснувшись поутру и отправившись на родник за водой, можно было увидеть в дымке тумана высокий силуэт в сером плаще и кирзовых сапогах, направляющийся в сторону пруда. По словам очевидцев, у них всякий раз замирало сердце при виде «тени отца Гамлета» – так сильно был похож Евгений Борисович на своего отца. Особенно в его одежде…
Чувствуя свою вину перед Ольгой, Пастернак завещал ей и её дочери Ирине часть гонораров за заграничные издания его романа. Эти деньги и явились причиной второго ареста Ивинской и её дочери Ирины в 1960 г., вскоре после смерти поэта. Освободились они в 1964-м. И Ольга активно стала претендовать на место вдовы поэта. «Романы и Маяковского с Лилей Брик, и Пастернака с Ивинской длились приблизительно по 15 лет, для Пастернака – комфортная форма доживания, для Маяковского – вся жизнь. Имя Брик даже не стало нарицательным, потому что слишком неповторимо. Ивинская, наоборот, слишком расхожий тип – и женщины, и отношений», – писала Тамара Катаева в книге «Другой Пастернак».
Да, Ивинская вовсе не была пуританкой. У неё было много романов, которых она нисколько не стеснялась, рассказывая как однажды отдалась попутчику в поезде. А что Зинаида? Почему она терпимо относилась к роману мужа? Ведь не простила же она Нейгаузу открывшуюся измену? Всё просто – Пастернака она любила. Надо сказать, что ее юность и молодость были не менее бурными, чем у Ольги. А потаённая женственность стала причиной многолетней ревности поэта к прошлому жены. И похоже, именно эта ревность являлась главным источником прекрасной любовной лирики и необъяснимой привязанности к этой женщине. Он писал, что она чиста и свята при совершенной испорченности. Почему Ольга всё-таки проиграла битву за поэта? Рядом с непосредственной, прямолинейной, таинственно и даже высокомерно притягательной Зинаидой, походя разрушившей, в сущности, три семьи, Ольга была просто овечкой.
Зинаида Нейгауз: «Про меня говорят, что я умею удачно выходить замуж. Мой первый муж был знаменитый музыкант, второй – великий поэт. А мне бы, наверное, надо бы что-нибудь попроще»
Даже Ю.Живаго не так фанатично ревновал героиню романа Лару к её прошлому, как Борис Леонидович – Зинаиду. Желая охладить пыл влюблённого поэта, она призналась, что гораздо хуже, чем он думает, и рассказала про первую юношескую страсть –двоюродного брата Н.Милитинского. Ему, как и Комаровскому из «Доктора Живаго», было за сорок. Страсть, вспыхнувшую между ним, имевшим жену и двоих детей, и 15-летней институткой Зиночкой, никакие условности погасить не могли. Из института девушка прямиком отправлялась в номер гостиницы, которую заботливо снимал возлюбленный. В конце концов Милитинский, решив связать свою судьбу с юной кузиной, признался во всём жене. Та пришла к Зинаиде и долго плакала у неё на груди… Брак Николая распался, но довольно скоро уже Зиночка рыдала на груди Милитинского, умоляя отпустить её к Нейгаузу. На Пастернака эта «мыльная опера» произвела ошеломляющее впечатление. Он ревновал даже к фотографии, которую привезла дочка уже покойного Милитинского, а на фото всего лишь 16-летняя Зина с косичками. Фотографию Борис Леонидович уничтожил.
Вскоре произошло следующее: оказавшись с мужем в Ленинграде на пленуме грузинских писателей, Зинаида сказала Н.А. Табидзе: «Как странно, что судьба забросила меня в ту самую гостиницу, куда я, 15-летняя девочка, приходила в институтском платье, под вуалью на свидание с Милитинским». Этот разговор был передан Пастернаку – и поэт буквально заболел. Потом была его поездка в Париж на конференцию, а из Парижа он приехал не в Москву, а в Ленинград, где, по словам Ахматовой, неистово умолял поэтессу выйти за него замуж…Умолял и одновременно писал жене: «Я приехал в Ленинград в состоянии острейшей истерии, т.е. начинал плакать при каждом сказанном кому-нибудь слове… не могу отойти от полуразвратной обстановки отелей, всегда напоминающих мне то о тебе, что стало моей травмой и несчастьем…»
Но вернёмся к Зиночке той поры, когда она была ещё юной пианисткой..
Зинаида Нейгау: «Придя домой, я спросила тётю, не знакома ли она с Нейгаузами. Она сказала, что не знакома, но видит их ежедневно в любую погоду гуляющими вокруг юнкерского плаца по дорожке от четырёх до пяти, и обещала показать мне их в окно в тот же день. Ровно в 4 часа показалась пара –маленького роста блондин с большой шевелюрой, под руку с дамой, – потом я узнала, что это была дочь елисаветградского помещика Милица Бородкина. Про неё говорили в городе, что она невеста Генриха…»
Зинаида добилась, чтобы Нейгауз прослушал её игру и, возможно, взял бы в ученицы.
Зинаида Нейгауз«Сразу же почувствовалось, что моей музыкой он не очень восхищён, а наружностью очень. Я это поняла, и это мне было неприятно, но я подумала: «А мне всё равно, у меня в душе другое, и это другое я ему не отдам ни за что на свете. Возьму от него как от музыканта всё, что мне надо, и скажу до свидания».
Но вместо «до свидания» Зинаида выходит за Нейгауза замуж и рожает сына Адриана. Любил ли Генрих Зинаиду? Наверное. Ведь когда зимой 1919 г. ему приходилось давать концерты в шерстяных перчатках с обрезанными пальцами и в шубе (публика тоже сидела в шубах и платках), Зинаида исправила положение. Она починила печку, нарубила дров и согрела целый зал Киевской консерватории. Разве можно было не любить такую некрасовскую женщину? Тем не менее Зина, будучи уже беременной Стасом, узнаёт, что Генрих не только не перестал встречаться с бывшей невестой, но и имеет от неё ребёнка. Стыдно, противно, непростительно. Но – уже двое детей, и деваться, казалось, некуда. И вдруг – Пастернак! Очарован, влюблён и… женат.
|
| |
| |
| Валентина_Кочерова | Дата: Понедельник, 13 Июл 2026, 18:12 | Сообщение # 6 |
|
Группа: Администраторы
Сообщений: 7688
Статус: Offline | Зинаида Нейгауз: «Мне очень не понравилась жена Пастернака, это невольно перенеслось и на него, и я решила больше у них не бывать… В Ирпене я избегала ходить к ним: мне всё меньше нравилась Евгения Владимировна. Она всегда была бездеятельна, ленива, и мне казалось, что она не обладает никакими данными для такой избалованности. Мы были совершенно разными натурами, и то, что казалось белым мне, то она считала чёрным. Бывать у них значило терпеть попрание, иногда одной фразой, моих нравственных устоев и идеалов».
Ну, про устои и идеалы рассуждать не стану, однако замечу, что, не простив Нейгауза, Зинаида почувствовала себя вправе ответить на восторженную любовь поэта. А Генрих, недолго мучаясь, женился наконец на своей многострадальной невесте. Вот так они и жили. А когда Пастернак умер и не за кого стало бороться, выяснилось, что главный бой ещё впереди.
Наталья Пастернак: «В 1980 г. умер Стас Нейгауз, и в переделкинском доме остались одни женщины. Дом ветшал. В это время начали приходить письма следующего содержания: в связи с аварийным состоянием дома просим немедленно его освободить. И хотя мы исправно продолжали оплачивать аренду, нас выживали. Помогла Майя Луговская, дом всё-таки отремонтировали, но в покое не оставили. А в 82-м году нас и Чуковских вызвали повесткой в суд. Мотивация была простая: масса писателей не имеют дач для творческого труда. Поэт умер – освободите помещение. Мы боролись как могли: писали в разные инстанции, настаивая на том, что это не просто дача, а историко-культурное место. Мы зря надеялись… В тот день я пошла на работу, Лена (внучка Бориса Леонидовича) – в университет. Они приехали и потребовали у сторожа все ключи от дома. Прокурор, милиционер и понятые…
Я примчалась, когда кухня и столовая были уже наполовину разгромлены, а вещи и утварь выставлены и выброшены в сад. Я подошла к окну, смотрю и недоумеваю: почему так тихо, спокойно и красиво на улице? Ведь в такие трагические минуты должны каркать вороны, дрожать стёкла. А тут птички, листья. Только чёрная «волга» периодически въезжает в ворота, проверяет, как идёт выселение, и снова уезжает… Вдруг на аллее появляется немолодая женщина, поворачивает на наш участок. Я быстро спускаюсь и вижу, как охрана преграждает путь Л.К. Чуковской: «Вы куда это?» – «Я иду в кабинет Пастернака». «Там уже нет кабинета Пастернака», – заявляет женщина-надсмотрщик. «Вот я и хочу засвидетельствовать момент, когда уже нет кабинета Пастернака». Лидия Корнеевна посмотрела в сторону поля и церкви и величественно произнесла: «Сегодня, 17 октября 1984 г., день национальной трагедии России». Пообещав, что сама она так просто не сдастся, Лидия Корнеевна ушла. Внизу рабочие очень нервничали и как-то испуганно суетились. Когда я вошла, они как раз подняли рояль и… не удержали. Он грохнулся на пол и разбился прямо посередине комнаты. Его внутренности, струны были буквально вывалены наружу. Рабочие попытались оттащить его в угол, но милиционер велел им оставить всё как есть, подошёл к роялю, взобрался на него грязными ботинками и ножом срезал люстру».
Наталье Анисимовне пригрозили, что если не подпишет акт о добровольном выселении, то дом опечатают, а вещи немедленно свезут в гараж городка писателей. Этого она не могла допустить и подписала. Пообещав рабочим ящик водки, поехала с грузовиками на московскую квартиру Пастернаков в Лаврушинский.
Наталья Пастернак: «На следующее утро я примчалась на дачу. Девчонки-понятые, весело напевая, выносили на улицу горшки с цветами… Три дня я отлеживалась и поехала снова – там ведь оставались рояль и дорогие сердцу мелочи. Ворота, двери и окна – нараспашку. По всему саду валялись детские альбомы, гербарии, самодельные ёлочные украшения, которые так любил Пастернак, его лыжи, одна туфля Зинаиды Николаевны. Кто-то сказал, что только что уехал возмущённый Евтушенко. Какая-то простая на вид женщина пытается оторвать на память кусок деревянной обшивки стены. Вижу – валяется знакомый коврик. Только хочу взять, а его и след простыл. Подхожу к двери, на ней надпись: «Братцы, что вы делаете?»
Шесть лет дом Пастернака оставался в таком виде. Никто из писателей не осмелился занять его под дачу. Тогда решено было открыть здесь общий лит. музей, то есть братскую лит. могилу. Всё уже было готово к открытию; на месте стола Пастернака красовался стенд с «великим» произведением Кожевникова «Щит и меч». Но борьба за музей продолжалась. И вот наступил 1990 г. Стали доходить хорошие вести, и Наталья Анисимовна поехала в Переделкино. Ворота ещё оставались заколочены, но была пробита калитка и в неё шли люди. Они и сейчас не прекращают идти…
В 1963 г. обнищавшая Зинаида решилась продать оригиналы писем Пастернака к ней, предварительно перепечатав все 75 стр. на машинке, за ничтожную сумму в 500 руб. писательнице Софье Прокофьевой с условием, что, если она, Зинаида, вернёт деньги, та вернёт письма Бориса. В 1966 г. Зинаиды не стало, а в 1969-м Прокофьева за ту же сумму передала письма в ЦГАЛИ.
Борис Пастернак: «Вы никогда не поверите, каким я был иногда трусом, невнимательным и безразличным, не думающим о последствиях. Такова была моя первая женитьба. Я вступил в брак не желая, уступив настойчивости брата девушки, с которой у нас было невинное знакомство, и её родителей… Этот обман длился 8 лет. От этих отношений, которые не были ни глубокой любовью, ни увлекающей страстью, родился ребёнок, мальчик».
Евгения Владимировна, первая жена поэта, умерла в 1965 г. и Евгений Борисович решил похоронить свою мать в одной могиле с отцом на переделкинском кладбище. В конечном итоге ничего не получилось, и он захоронил её рядом, прямо у дороги. Зинаида Николаевна категорически не хотела устраивать из могилы поэта «общежитие жён» и просила не хоронить её там. Урна с её прахом простояла больше 10 лет в кабинете Пастернака и когда отняли дом, волю вдовы всё-таки нарушили. Теперь она лежит рядом со своим мужем. Адик, сын Зинаиды от Нейгауза, тоже покоится рядом с отчимом и старший сын Пастернака Евгений, несмотря на всю свою любовь к матери, всё же завещал похоронить себя рядом с отцом. Да и моя подруга Н.А. Пастернак уже три года как покоится там же, где и её муж Лёня Пастернак. Ивинская умерла в 1995 г. и тоже была похоронена в Переделкино. А в 1996-ом аукционный дом «Кристи» выставил автографы Пастернака и его письма к Ивинской, хранившиеся у её дочери, по 20 и 30 тыс. фунтов стерлингов за каждое. Всего за 58 лотов запросили 1 млн. 303 тыс. долларов. Однако продажа не состоялась из-за протеста ФС России по сохранению культурных ценностей. Но если бы меня спросили, кто победил в борьбе за сердце поэта, я бы ответила, что всех победили стихи, которых, возможно бы, и не случилось, не будь в жизни поэта всех этих замечательных женщин.
Анна Соед-Шах
2016. История.ру
https://story.ru/istorii....-pravil
|
| |
| |
