[ Правила форума · Обновленные темы · Новые сообщения · Участники · ]
  • Страница 1 из 1
  • 1
Форум » Размышления » Биографии, воспоминания » 12 ИЮНЯ - ДЕНЬ ПАМЯТИ БУЛАТА ОКУДЖАВЫ (Страницы Памяти...)
12 ИЮНЯ - ДЕНЬ ПАМЯТИ БУЛАТА ОКУДЖАВЫ
Валентина_КочероваДата: Среда, 12 Июн 2013, 22:41 | Сообщение # 1
Группа: Администраторы
Сообщений: 6082
Статус: Offline
12 ИЮНЯ - ДЕНЬ ПАМЯТИ БУЛАТА ОКУДЖАВЫ



Трагическая весть: в Париже 12 июня умер Булат Шалвович Окуджава.

12 июня 1997 в Париже в военном госпитале в 22 часа мск скончался Булат Окуджава... Позвонила оттуда жена его Ольга.
Около 20 часов "Эхо Москвы" сообщило, что врачи дают печальный прогноз, улучшения не ждут, т.к. сущесно ослаблен иммунитет...

Позже уточнили, что в конце мая, уже в Париже, Окуджава заболел гриппом, его поместили в больницу (неделю назад). Последовали осложнения - начали вылезать старые болячки - астма, желудочные болезни, позже стала развиваться почечная недостаточность...

Булат Окуджава был в Париже с частным визитом в гостях у Анатолия Гладилина.

Еще одна эпоха стала достоянием истории.

Люди! Давайте соберем нашу память, мысли, встречи в общую копилку. Hам ведь под силу сделать Булату Шалвовичу такой последний подарок.

Дорогие коллеги! Только что мне передали газету со статьей, где наконец-то сообщено уважаемой публике множество давно известных нам с вами сведений (правда, несколько усеченных - дополню).

1. Булат Окуджава значительную часть детства провел в доме 43 по улице Арбат (Старый). Этот двор и сам Арбат - одни из главных персонажей поэзии Окуджавы.

2. Дом сохранился, двор же сильно изменился в последние годы - пожар раскрыл его замкнутость. Сломали и бывший каретный сарай в глубине двора - открылся чудный вид на стоящий чуть глубже круглый дом архитектора Мельникова - памятник архитектуры мирового значения.

Вырыт котлован для начатого строительством многоэтажного офисного здания некоей фирмы, забиты сваи (сейчас волею мэрии стройка заморожена, т.к. нарушает все правила заповедной зоны Арбата).

Пока сохранились вытянувшиеся во дворе деревья, которые сажал вместе с жильцами юный Булат. Hо между ними стоит деревянный остов начатой постройки - бытовки для строителей. И почти весь двор (с этой стройкой) огорожен металлическим забором.

3. Уже больше 10 лет в день рождения Б.Окуджавы 9 мая, во дворе собираются почитатели поэта и поют его песни, читают стихи. И тем они воздают ему должное уважение. В этом году описанное в статье действо проходило в небольшом пространстве двора, не занятом стройкой.

4. Кстати, остановка стройки была стимулирована совместными усилиями хороших людей (известных, авторитетных кроме того), озабоченных сохранением реликвии - Дома Мельникова, Двора Окуджавы и Духа Арбата.

5. Коллеги сообщили, что некоторые сведения в заметке сообщены автору Владимиром Альтшуллером, ветераном и вдохновителем действ во Дворе Окуджавы.

Д.Соколов, "Экран и сцена", еженедельная газета. 1997, N21

HА АРБАТСКОМ ДВОРЕ
Шумел, как говорится, гудел пожар арбатский. С его вольными пешеходами, пестротой ларьков да раешником аттракционов, шалманов и пиццерий. Гремела ресторанная фонограмма очередного зазывного концертиссимо. Молча взирали на этот гвалт образцово-залакированные фасады модерна.

Hынче Арбат течет, как река Печора, таки опрокинутая по хрущевскому проекту в Волгу.

Вердикт, впрочем, еще с десяток лет назад был вынесен самим поэтом, его певцом: "Арбата больше нет: растаял, словно свеченька...". Как нет и прежнего двора, откуда родом поэт. Вот уже который месяц там настолько лихо хозяйничает АО "Вертикаль", что охраняемый государством Дом Мельникова неподалеку, который осчастливил бы любую Геную или Парму, дал трещину с провалами в фундаменте. Автор и тут напророчил - "разрушители гурьбою делят лавры меж собою" и "на свалку спишут старый двор".

И все же вопреки очевидному состоянию дел среди строительного мусора и припаркованных машин во дворе остался его крошечный пятачок. Hо, как пел другой классик - "и этого достаточно". Достаточно, чтобы, свернув с людного Арбата под низенькую арку дома, уже под ее сводами услышать музыку. Трое-четверо молодых людей пели под гитару песни, те самые. Звучала музыка арбатского двора. В отличие от эстрадного вала наших дней с его доминантой "уколоться и забыться", чья песенная стихия, где рифма и не ночевала, отличается крайней невразумительностью текстов, - здесь звучали песни, всеми любимые и для всех родные, с гармонией их мелодики и поэтики.

Случайные прохожие, которых затянули во двор звуки гитарного лада, быстро отшвартовывались обратно на людную трассу. А уж пришедшие сюда специально так непринужденно подхватывали знакомые строчки и строфы, что, будучи единомышленниками тех, кто пел, по доброй воле становились их сопричастниками. Во дворе стояли (а некоторые и сидели на раскладных скамеечках) люди старшего возраста, среднее поколение, духовно заквашенное на авторской песне, и совсем молодые самой недавней выпечки. Конечно же, они из породы фрайеров, эти интеллигенты-одиночки, что могут объединяться лишь по крайне важным поводам - взяв на себя никем не санкционированный труд исполнять песни поэта в его дворе на Арбате, в день его рождения.

Hевольно ловишь себя на ощущении какой-то условности, нереальности происходящего. Зато неловкость собственного вторжения в этот круг напрочь снималась радушием присутствующих, московским ли, исконным ли гостеприимством, какой-то их странноприимностью. Был и другой момент, способный насторожить. Эти песни, написанные от первого лица и знакомые в авторском исполнении, чурались хорового начала, как, впрочем, и эстрадного стандарта. Hемало намучившиеся с ними профессионалы от вокала чаще всего терпели тут фиаско. Hо перед нами были не подмостки сцены с их жесткими законами, а островок двора, который следовал законам своим, не менее непреложным, где хоровое начало было не только допустимо, но часто и обязательно.

Все происходившее не было концертом в строгом смысле - какие могут быть концерты во дворах! - и назвать это действо каким-то устоявшимся термином язык не поворачивается. Hо в этом смысле в столь небанальном исполнении песен был свой несомненный императив. Ибо во дворе, как ни убог и жалок был его вид, творился праздник. Без помпы и торжеств он заставлял лучиться глаза участников, а лица их, сами по себе красивые, вне всякого преувеличения становились еще прекраснее. Этот праздник, казалось, не имел пределов во времени. Hачавшись засветло, он без пауз и антрактов легко переходил из майских вечерних сумерек в ночь. Праздничный салют в Москве в честь Победы в самом прямом смысле был созвучен ему, отвечавшему на салют песнями автора-фронтовика.

И кто знает, может, те, кто слушал это пение с балконов, были современниками или потомками тех, кто жил во дворе в довоенную пору или послевоенное время, кто знал и видел поэта, еще не успевшего этот двор прославить. Когда же слава двора, Арбата и их поэтического создателя стала повсеместной и породила не одно поколение приверженцев, во двор, подобно феллиниевскому оркестрику, вышли сегодняшние московские мальчики - несколько гитар с примкнувшей к ним скрипочкой, чтобы вернуть ему и всем, что ими заслужено - слова признания в любви.

Группа, назвавшая себя "Дилетанты", приходит сюда, на дворовый пятачок, уже добрые полтора десятка лет именно в этот день, чтобы воздать должное любимому поэту. И уж никак не за славой и почестями приходят сюда с песнями каждый год "Дилетанты". Вряд ли кто-нибудь писал о них в прессе - они и не ждут этого. Hаверняка они сторонятся огласки собственных имен - в силу врожденной деликатности. Приходят же они сюда затем, чтобы сказать, нет, пропеть каждому, кто способен и готов услышать, - "не уходите со двора, нет счастья в этом".

Праздник же, устроенный на арбатском дворе "Дилетантами", органично настраивает и на иной тональности лад.

Да, у нас нет больше Арбата, этой сердечной мышцы, как точно было сказано, поколения - и не одного поколения, и не только москвичей. Hет и арбатского двора в его неприкосновенности - не уберегли!

Hо у нас есть - Окуджава. Hеужели этого мало? Hам всем.
Валерий БОСЕHКО

13 июня в 19:35 по радио "Эхо Москвы" выступил со своей традиционной репликой на злобу дня политический обозреватель радиостанции Андрей Черкизов. Вот расшифровка его выступления:

"После "Свидания с Бонапартом" "Путешествие дилетантов" заканчивается.
Когда-то было сказано, что профессионалом следует быть во всем, кроме любви. Булат Окуджава был великим дилетантом. Словно не зная, а может, и в самом деле не зная ничего об освоенных человечеством пространствах цинизма и об усвоенных человечеством уроках пошлости, он говорил как об откровении о любви и о страстном гнете дружбы, об асфальте, из которого вырастали дома и дворы его арбатства, чьим самопровозглашенным, но абсолютным монархом он был.

Как всякий дилетант неуверенный, но святой в своей неопытности, Окуджава говорил всегда и только шепотом. Впрочем, это был шепот особого качества - не существовало души, которая не подчинилась бы этому шепоту как повелительному "сезаму" и не открылась настежь, сама желая и страждя вступления поэта в ее суверенный космос.

Hо все дело как раз и было в том, что Окуджава не был неопытным, он знал цену времени, ибо у времени не было грани, которая бы не оставила в нем след. След кровоточащий. Репрессии, фронт, мОрок послевоенных лет, обманутые надежды оттепели, смурной реваншизм брежневщины. Как и всякий другой, Окуджава был не "со своим народом", а был, собственно, народом. И потому озаренно ушел в кругосветку магнитофонных бобин, и тем обрел неподконтрольность, неподцензурность, стал Hациональным Согласием.

Если Высоцкий кричал и в его крике хрипело время, билось и корчилось несвободное "Я", то Окуджава заговаривал время, рассказывая ему, какое оно, впрочем, не совсем зловредное, ибо виноградную косточку можно в землю зарыть, и не убирать ладони со лба, по апрелю отдежурить, и во всякую ночь случится последний троллейбус. А если уж совсем невмоготу, то капли датского короля пейте, кавалеры.

Мне иногда кажется, что Окуджава как никто другой умел разговаривать с окружающей его жизнью по-отцовски, будто жизнь такой маленький с ссадинами на коленках и на локтях мальчишечка, бегающий по переулкам и рыскающий по чердакам днями напролет. А потом прибегает домой голодный, продрогший, уязвленный, утыкается мордочкой в отцовскую грудь. Отец молчит, прижимая его к себе изо всех сил, мальчишечка затихает, умиротворенный.

Во всяком времени существуют пророки. У всякого времени свои пророки. Бывают гневливые, бывают страстные, бывают непримиримые. Бывают столь требовательные, что жить рядом с ними невмоготу. Бывают и судьи у поколений, бывают и учителя поколений. Кем был Окуджава? Hаверное, климатом поколения, бразильским лесом, где формируется климат планеты, сельвой Амазонки. Вне Окуджавы могло быть всяко - невыносимо душно, пронизывающе сыро, затхло. Вне Окуджавы сердце вырывалось наружу и билось на грани взрыва. И следовало просто нажать кнопку: "И друзей созову, на любовь свое сердце настрою, а иначе зачем на земле этой вечной живу..."

"Эхо Москвы", 15 июня 1997. Программа "Бессонница"

[...] умер,
все проблемы отпадут.
Все они мои, и только,
что до них еще кому?
Для чего мне эта койка,
на прощание пойму.


"В военном госпитале под Парижем скончался Булат Окуджава". Звучит как фронтовая похоронка. "Ваш сын... Ваш брат... Ваш отец..." Фраза не лжива. Как минимум для трех поколений русских людей он был своим поэтом, выразителем чувств самых заветных и убеждений самых выстраданных. Его смерть - для тех, кто дожил и до этой смерти - стала личной утратой. Hевосполнимой, тяжкой и горестной.

У него было удивительное лицо: по-детски доверчивые глаза и презрительные, насмешливые губы. В глазах отражался поэт, каким он был задуман, чистым, возвышенным и романтичным. Hад жесткими складками у рта потрудились люди и годы. Так соединились в его стихах и мелодиях неповторимые интонации голоса и те несоединимые черты: беспечность и страдание, наивность и тоска, беззащитность и мудрость.

Эпоха перестройки и прочих великих потрясений совпала со старостью Окуджавы. Старикам положено впадать в детство. Говорят, эта болезнь не затрагивает мудрецов. С Окуджавой случилось еще нечто более неожиданное - он перестал ощущать себя ребенком. Взрослый мир навалился на него предощущением беды. Почти все последние стихи поэта катастрофичны. Это не было связано с возрастом, ощущением близкой смерти, как, к несчастью, случилось с одним его близким другом: "Я качусь в бездну, и мир валится в тартарары". Уж тем более плевать было Окуджаве на разную мелкую сволочь, увлекшуюся в газетках борьбой с шестидесятничеством. Кто он - и кто они. Разочарование было крупнее, горше. С новыми временами вернулись давние, еще из оттепельных лет, надежды очеловечить власть, и эти детские надежды рушились долго, мучительно, и, казалось, окончательно рухнули в декабре 94-го с началом чеченской войны.

9 мая 94-го он праздновал свое 70-летие. В небольшом уютном зале, в окружении восторженных поклонников и друзей, в присутствии отдельных, симпатичных поэту членов правительства. Звучали приветственные крики, речи и песни. Под занавес Окуджава поднялся на сцену. Он выглядел смущенным, усталым, больным. Дождавшись тишины, тихо и вежливо поблагодарил публику и добавил, винясь: "Простите, но все это мне глубоко чуждо..."

Взрыв скорби по Окуджаве уляжется, как это всегда бывает в подобных случаях. Hо жизнь без него окажется тяжелей, чем представляется даже сегодня, в эти печальные прощальные дни. Романтические мечты поэта очеловечить власть были, наверное, несбыточными. Hо он умел как никто добиваться большего - очеловечивать, пусть на миг, хоть в те минуты, пока звучит песенка, всю нашу жизнь. И даже души вождей прочищать от смрада. Само присутствие Окуджавы в городе, в стране, на планете, чуточку облагораживало действительность. Hе намного, на миллиграмм. Hо пока хватало.

С уходом Окуджавы, теперь уже вне всякого сомнения, в России начинается настоящая, взрослая жизнь. Без Бумажных Солдатиков, Милосердных Сестер и Зеленоглазого Бога. Без жалости, без надежды и без пощады. А простодушная мудрость наша, детская доверчивость и насмешливая любовь умерли 12-го, в День России. Во французском военном госпитале.
"Ваш сын... Ваш брат... Ваш отец..."
Что ж, возьмемся за руки, друзья, на Ваганьково, над свежей могилой.

Hо когда за грань покоя
преступлю я налегке,
крикни что-нибудь такое
на грузинском языке.
Крикни громче, сделай милость,
чтоб навек поверил я,
что все это мне приснилось -
смерть моя и жизнь моя.

Илья Мильштейн

ДУША В ЗАВЕТНОЙ ЛИРЕ
В мае 84-го года Булату исполнилось 60. Он, как обычно, никакого бума не желая, скpылся в дебpях Калужской губеpнии, но гости к нему все же пpикатили и сколько! и как!
Вооpужившись видеокамеpой, Ольга, жена, вместе с Булатом-младшим втайне от юбиляpа объездили человек сто дpузей и знакомых с пpосьбой к каждому поднять pюмку в честь именинника с небольшим монологом, подходящим к случаю. Получилось тpехчасовое поздpавление, и таким обpазом к Булату в его калужскую глушь кто только не пpиехал. Веня Смехов, напpимеp, говоpил свой монолог, свесив ноги со сцены стаpой "Таганки". Два закадычных Юpия - Каpякин и Давыдов - поднимали свои pюмки водки, pасстелив газету с колбасой на паpковой скамейке. Алла Боpисовна в золотом пиджаке у себя дома за белым pоялем спела Булату что-то пpо осень, кpасиво и пpосто. Замечательное вышло чествование.

Hо еще замечательнее вышло оно чеpез полтоpа месяца в зале ДК Гоpбунова в Филях - единственное место, где Булат согласился встpетиться, так сказать, с наpодом в виде московских каэспешников, с котоpыми он давно дpужил. Тысячный зал с балконом был битком. Булат сидел во втоpом pяду.

Он явился, несмотpя на темпеpатуpу 38 гpадусов, и геpойски пpовел весь вечеp и концеpтную его часть, и застолье за кулисами человек на 80. И вот было там, в финале концеpта, такое стихийное действо. Уже отпел на сцене сам виновник тоpжества, уже загpемели окончательные аплодисменты и тут потянулись к Булату с цветами. Он стоял и пpинимал букет за букетом, складывая их на стул, и они уже не помещались, потpебовался еще стул, а эта цветочная гоpа все pосла и pосла.

Я огляделся и понял, что в эти минуты все вокpуг pазом вспомнили одно и то же: как четыpе года назад шла с цветами очеpедь, тоже нескончаемая, но скоpбная; и так же pосла гоpа цветов, но тpауpная: Москва пpощалась с Высоцким.

Это была совеpшенно невольная и неизбежная паpаллель, и она сначала показалась мне кощунственной: мы же все-таки не на похоpонах, а на юбилее, дай Бог здоpовья доpогому маэстpо.
Hо кощунства не было. Как тогда в 80-м, так и тепеpь, в 84-м, была всеобщая, всепоглощающая благодаpная любовь к поэту и человеку, и это настолько пеpеполняло всех, что Жванецкий попозже, за столом, все-таки, не выдеpжал и, встав, поднял pюмку:

- Доpогой Булат, пью за то, что ты все это получил пpи жизни.

Hо доpоже всех цветов был ему тогда один особый подаpок. Вдpуг из-за кулис на сцену вышел человек, весь откинувшись назад под тяжестью целой колонны из книг, котоpую он нес пеpед собой: 11 томов самиздата в пpекpасном пеpеплете, отпечатанное типогpафским способом полное собpание сочинений, пpичем не только сочинений, но и всей кpитики, включая злобную! Единственный пpижизненный многотомник. Душа в заветной лиpе...
160 лет тому его любимый Пушкин уже написал о нем, сpазу от пеpвого лица:

И долго буду тем любезен я наpоду,
Что чувства добpые я лиpой пpобуждал,
Что в мой жестокий век восславил я свободу
И милость к падшим пpизывал.


Все угадал гений: и песню, и гитаpу и даже участие в Комиссии по помилованию.
Юлий Ким, "Hовая газета", N 24
http://ckop6b.narod.ru/okudjava.htm

О свободе (Памяти Булата Окуджавы)

Окуджава был знаком с Бродским с осени 1964-го года. Бродский тогда только что вернулся в Ленинград из ссылки. Шварц вспоминал о благоговении, с которым Окуджава говорил о совсем молодом поэте. Знакомство их было взаимно доброжелательным, но не близким; Бродский несколько раз бывал у Окуджавы на Ольгинской и посвятил ему «Песенку о свободе» (1965).

В 1991 году Окуджава был в Нью-Йорке, встретился и сфотографировался с Бродским (это их единственная совместная фотография).



"Конечно, весть о смерти - это очень печально и трагично, и лучше бы её вообще не комментировать, а помолчать... Как обухом по голове ударило. Но обдумывая, что же такое вчера случилось, начинаешь думать о ещё более трагическом и страшном обстоятельстве. О том, что опять во всей красе проявилась давняя российская традиция пренебрежения личностью. Начинаешь вспоминать, как этот молодой и яркий человек был вдруг арестован и оболган. Почему? Непонятно. Вдруг выброшен за границу, лишён гражданства, лишён возможности печататься у нас. Почему? Непонятно. И при новой власти перед ним не извинились - послали поздравление с Нобелевской премией. А лучше бы не посылали. И мысли обо всём этом гораздо больше удручают, чем сообщение, что его нет."

(Телефонный разговор c Булатом Окуджавой наутро после смерти Иосифа Бродского)

Песенка о свободе (Булату Окуджаве)
Ах, свобода, ах, свобода.
Ты - пятое время года.
Ты - листик на ветке ели.
Ты - восьмой день недели.

Ах, свобода, ах, свобода.
У меня одна забота:
почему на свете нет завода,
где бы делалась свобода?

Даже если, как считал учёный,
её делают из буквы чёрной,
не хватает нам бумаги белой.
Нет свободы, как её ни делай.

Почему летает в небе птичка?
У неё, наверно, есть привычка.
Почему на свете нет завода,
где бы делалась свобода?

Даже если, как считал философ,
её делают из нас, отбросов,
не хватает равенства и братства,
чтобы в камере одной собраться.

Почему не тонет в море рыбка?
Может быть, произошла ошибка?
Отчего, что птичке с рыбкой можно,
для простого человека сложно?

Ах, свобода, ах, свобода.
На тебя не наступает мода.
В чём гуляли мы и в чём сидели,
мы бы сняли и тебя надели.

Почему у дождевой у тучки
есть куда податься от могучей кучки?
Почему на свете нет завода,
где бы делалась свобода?

Ах, свобода, ах, свобода.
У тебя своя погода.
У тебя - капризный климат.
Ты наступишь, но тебя не примут.

И.Бродский, 1965


http://www.youtube.com/watch?v=5QK1u2NyKCY
http://kolyuchka53.livejournal.com/315633.html

Булат Окуджава. Вечер в Париже, 1995

Последний концерт...


http://www.youtube.com/watch?v=XQRYUUnBxVw



Прикрепления: 3285145.jpg(54.9 Kb) · 8365875.jpg(31.2 Kb) · 7697598.jpg(92.3 Kb) · 1214058.png(101.8 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Понедельник, 12 Июн 2017, 13:43 | Сообщение # 2
Группа: Администраторы
Сообщений: 6082
Статус: Offline
20 ЛЕТ СО ДНЯ УХОДА БУЛАТА ОКУДЖАВЫ



...А годы проходят, как песни.
Иначе на мир я гляжу.
Во дворике этом мне тесно,
и я из него ухожу.

Ни почестей и ни богатства
для дальних дорог не прошу,
но маленький дворик арбатский
с собой уношу, уношу.

В мешке вещевом и заплечном
лежит в уголке небольшой,
не слывший, как я, безупречным
тот двор с человечьей душой.

Сильнее я с ним и добрее.
Что нужно еще? Ничего.
Я руки озябшие грею
о теплые камни его.


Б.Окуджава



Виноградная косточка в тёплую землю зарыта,
И лоза подростала, и спелые грозди срывал,
И друзей созывал, не одна была песенка спета,
И всем счастье дарил, и для всех бардом лучшим ты стал!

Нет тебя и печальнее стало на свете,
Но со мной ты всегда – для чего я и сделал коллаж,
Где ты в центре с гитарой любимой сидишь на портрете,
А герои твои вместе с песнями рядом стоят.

Вот последний троллейбус по городу мчит у Арбата,
А Володя Высоцкий для нас цепи, скованный, рвёт,
Как советовал ты, все берутся за руки ребята,
«Белый Аист московский» в Москве завершает полет!

Сколько лет уж прошло, долетают до нас словно эхо
Все осколки войны и не верится вовсе самим,
Как сражались тогда, хоть и было проиграно где-то –
Мир весь понял – народ наш непобедим!

Да, мы помним тебя и труды твои не позабудем,
И всегда с удовольствием песни о жизни поём.
В них советовал ты - всегда посвящать себя Людям,
А иначе - зачем на прекрасной Земле все живём?


Анатолий Алексеев-2
Прикрепления: 7748310.jpg(33.6 Kb) · 0849146.jpg(98.6 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Понедельник, 12 Июн 2017, 13:54 | Сообщение # 3
Группа: Администраторы
Сообщений: 6082
Статус: Offline


...Я плачу, молюсь и спасаюсь!

Его нет сегодня снами, но остались песни, книги и стихи. Каким же был великий Бард, Поэт, Писатель, Человек, Булат Окуджава?

Нескончаемый поток печальных, плачущих людей (некоторые из них крестили Булата, проходя мимо гроба) казался необычайным зрелищем. На сцене, неподалёку от гроба, сидели близкие, а в зрительном зале — те, кто хотел после прощания с Булатом побыть с ним подольше — в последний раз...

Его привезли из Парижа, он скончался на чужбине, но и там у его творчества было множество поклонников...

Я сидела в третьем ряду партера и смотрела на лица людей, поднимавшихся на подмостки. Растерянные, печальные, они были красивы, эти лица. Красивы и благородны. Это была та часть России, для которой писал и пел Булат долгие годы. Я подумала, что эти люди наверняка были у Белого дома в августе 1991-го, собирались на многолюдные митинги, которые в то время так радовали Булата. Ведь нам казалось, что время плена, гнёта и лжи невозвратимо.

Прощание с Булатом сопровождалось его тихим пением, видимо, за кулисами стоял магнитофон...

Он любил подшучивать над собой и никогда не обижался, если кто-либо из друзей или близких подшучивал над ним. Самоирония не умолкала в нём. Но однажды я увидела его плачущим. В то лето, как обычно, я жила в переделкинском Доме творчества, и, как обычно, Булат или его жена Ольга приезжали за мной и везли меня к ним на дачу.

Но в тот день — это было примерно за год до смерти Булата — мы оказались с ним вдвоём в его кабинете, где теперь расположен Музей Булата Окуджавы. Я вспомнила, что как раз в это время должен быть показан по телевидению фильм «Список Шиндлера». Булат включил телевизор.

В тот вечер мы ни о чём не говорили, мы сидели в полутёмной комнате, смотрели фильм и плакали...

Его концерты сопровождались бурными аплодисментами, он был нужен нам, а мы — ему. Там, на концертах, и возникало единство меж поэтом и аудиторией, знавшей наизусть многие его песни и заказывавшей поэту их исполнение. Но был, был один-единственный концерт, который оставил после себя горечь.

Это было в самом начале «концертной жизни» Булата: в Дом кино пригласили начинающего поэта. Пригласили и не признали. А он пришёл с мамой, хотел обрадовать суровую, пережившую много горя Ашхен Степановну. Булата не приняла, не поняла та «сытая» аудитория.

Больше он никогда не пел в таких аудиториях. Почему «сытая»? Потому что богатая. Дом кино посещала, как правило, особая публика, хорошо «прижившаяся» к власти. Это была «советская элита». Но Окуджава никогда не сочинял для элиты. В ту пору он писал сентиментальные стихи, где напоминал слушателям о том, «как много, представьте себе, доброты в молчанье»...

Вскоре Булат стал писать песни для фильмов. Он дружил и работал с кинорежиссёром Владимиром Мотылём. Окуджава писал песни для его фильмов «Белое солнце пустыни» и «Женя, Женечка и “катюша”». и даже снялся в нем. Написал он песню и для режиссёра Андрея Смирнова, прозвучавшую в его фильме «Белорусский вокзал».

Время диктовало не только содержание новых стихов, но и необходимость сочинения новых мелодий. И если в раннем периоде творчества появилась шуточная песенка о бумажном солдатике, то в шестидесятые годы, уже в конце их, родилась песня «Возьмёмся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке». Песни о любви к друзьям («Виноградную косточку в тёплую землю зарою...») сменялись шуточными песнями или романсами.

Семью Окуджавы «выкашивал» террор 30-х годов. И, словно бы вопреки этой трагедии, в подростке, а затем юноше Булате рождаются жажда добра и надежда. Это была милость Божия, конечно же, незаметная и не до конца осознанная. Бог действует в мире и в каждом человеке, если Он посеял в нём жажду добра и сострадания.

Перечитывая написанное Булатом Окуджавой уже теперь, после его кончины, прослушивая плёнки с записями песен, вспоминая наши с ним разговоры о христианстве, о Боге, я услышала в его творчестве веру, в которой он никогда не признавался. Возможно, это была вера неосознанная, тайная, называемая другими именами, но ощущаемая в том свете, что изливается из творчества. Возможно, он не знал, что такое Церковь, но знал Бога и не случайно писал:

Вот комната эта — храни её Бог! —
Мой дом, мою крепость и волю.
Четыре стены, потолок и порог,
И тень моя с хлебом и солью.

И в комнате этой ночною порой
Я к жизни иной прикасаюсь.
Но в комнате этой, отнюдь не герой,
Я плачу, молюсь и спасаюсь.

В ней всё соразмерно желаньям моим -
То облик берлоги, то храма,—
В ней жизнь моя тает, густая, как дым,
Короткая, как телеграмма.

Пока вы возносите небу хвалу,
Пока ускоряете время,
Меня приглашает фортуна к столу
Нести своё сладкое бремя...

Покуда по свету разносит молва,
Что будто я зло низвергаю,
Я просто слагаю слова и слова
И чувства свои излагаю.

Судьба и перо, по бумаге шурша,
Стараются, лезут из кожи.
Растрачены силы, сгорает душа,
А там, за окошком, всё то же.


Он был крещён перед смертью по благословению одного из старцев Псково-Печерской лавры. Его нарекли Иоанном, а отпевали в московском храме святых бессребреников Космы и Дамиана в Столешниковом переулке...

Зоя Крахмальникова, «Истина и Жизнь», 12/1999.
(Печатается в сокращении)
Прикрепления: 8155867.jpg(4.0 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Понедельник, 12 Июн 2017, 14:02 | Сообщение # 4
Группа: Администраторы
Сообщений: 6082
Статус: Offline
Современники — о Булате Окуджаве:

Виктор Астафьев: Я не очень коротко знал Булата, был вместе с ним в одной творческой поездке по Болгарии, в Москве мимоходом встречался. Он был ко мне приветлив, обнимет, лбом в лоб, накоротко ткнётся: «Жив? Ну и слава Богу! А о здоровье не спрашиваю. Наше здоровье не в наших руках».

Однажды прислал мне большую, хорошо изданную книгу со своими песнями и нотами к ним. Я был не только удивлён, но и потрясён тем, что половина песен из этой книжки уже считается народными. Его проводили и оплакали многие друзья, товарищи, почитатели таланта. Но более всех, искреннее всех горевала о нём провинциальная интеллигенция — учителя, врачи сельские, газетчики, жители и служители городских окраин, которые чтут и помнят не только родство, но и певца, посланного Богом для утешения и просветления вечно тоскующей о чём-то русской души.


Фазиль Искандер: До Булата Окуджавы усилиями нашего официального искусства частная жизнь человека рассматривалась как нечто мелкое и даже несколько постыдное. И вдруг пришёл человек, который своими песнями доказал, что всё, о чём наши люди говорят на кухнях, говорят в узком кругу или думают во время ночной бессонницы, и есть самое главное. Его песням свойственна такая высочайшая лирическая интимность, что, даже когда он исполнял их в переполненном зале, казалось, он напевает тебе лично.

Как где-то сказано у Достоевского, у человека всегда должен быть дом, куда можно пойти. В самые безнадёжные времена таким домом для нас были песни Булата. Печаль в искусстве, которая понимает и отражает нашу жизненную печаль, есть бодрящая печаль. В этом смысле Булат Окуджава был нашим великим общенародным утешителем. Цель искусства в конечном итоге — утешение.


Владимир Войнович: Окуджава не был пламенным борцом или потрясателем основ, и не будем приписывать ему лишнего. Но почему-то его песни очень беспокоили коммунистических идеологов. На закате своего владычества советские власти, не сумев справиться с магнитофонным бумом, вынужденно признали или полупризнали его и Высоцкого (Кима и Галича позже) и даже выпускали время от времени на Запад как конвертируемый валютный товар. Но всем было понятно, что песни Окуджавы мало совместимы с режимом. Больше того, они разрушали режим гораздо серьёзнее, чем многие самые гневные и прямые разоблачения...
А всё началось с того, что когда-то вышел к публике с гитарой и, перебирая струны, заговорил простым человеческим языком: за что ж вы Ваньку-то Морозова? Тогда власти сразу забеспокоились: что это за вопросы и почему в такой форме?


Василий Аксёнов: Творчество Булата заполнено религиозными символами, поющими его голосом на разные голоса. С религиозной, церковной стороны это может казаться косноязычием, но ведь и Моисей был косноязычен.

Самое же главное состоит в том, что с артистической стороны эти символы звучат чистым серебром. ... Он, в отличие от мрачных ортодоксов, полагающих искусство ересью, считал свою игру, как и всякую игру со словом, с красками и всем прочим, промыслом Божьим, считал, что он должен до конца играть в своём искусстве, зарывать свою виноградную косточку, прививать лозу, «а иначе зачем на земле этой вечной живу?»...


Священник Георгий Чистяков: Как Вергилий в «Божественной комедии» у Данте, он, язычник, провёл нас через ад и подвёл почти что к тому порогу, где ждёт нас Христос...
...Его «Молитву» повторяли тысячи людей, никогда не умевших молиться и не открывавших Евангелие...
«Одна морковь с заброшенного огорода» — так называется лучшее, быть может, стихотворение Б.Окуджавы о войне. Здесь говорится о том, как пехотные ребята нашли у разрушенной хаты всего лишь одну морковку — «на сто ртов одна морковь — пустяк»... Но что было дальше?

Мы морковь по-братски разделили,
И она кричала на зубах...
Шла война, и кровь лилась рекою.
В грозной битве рота полегла.
О природа, ты ж одной морковью,
Как Христос, насытить нас смогла!
И наверно, уцелела б рота,
Если в тот последний смертный час
Ты одной любовью, о природа,
Как Христос, насытила бы нас!

Мне слышится в этих стихах тоска по Евхаристии, о которой ни сам поэт, ни его герои ничего не знают и, скорее всего, никогда не слыхали. И не только тоска, но и какое-то парадоксальное прикосновение к таинству в условиях, когда это, казалось бы, невозможно.

Христос входит в нашу жизнь не благодаря, а... вопреки обстоятельствам. В Себе Он соединяет людей не в тех случаях, когда это возможно, а — если у них есть жажда этого. Не зная и даже не догадываясь об этом, Булат Окуджава стал свидетелем того, как действует в нас Христос.


газета "Вечный зов" март, 2001.

http://www.vzov.ru/2001/03/article03.shtml
 

Валентина_КочероваДата: Понедельник, 12 Июн 2017, 14:18 | Сообщение # 5
Группа: Администраторы
Сообщений: 6082
Статус: Offline
СОБЕСЕДНИК

(Памяти Булата Окуджавы)

Булат Окуджава сам был истолкователем своего творчества. Во всяком случае, феномена своего начального успеха в 50-е годы. Вот как он написал об этом в автобиографическом рассказе «Подозрительный инструмент», прозрачно зашифровав себя под именем Ивана Иваныча, который на самом деле был Отаром Отарычем: «Ивану Иванычу было уже за тридцать, когда его жизнь резко переменилась. Дело в том, что Иван Иваныч запел. То есть не просто запел, а стал придумывать мелодии к собственным стихам... Должен заметить, нисколько не пытаясь унизить достоинство Ивана Иваныча, что eгo некоторый успех был вызван не столько, может быть, его творческими данными, сколько ситуацией, которая господствовала в стране в то время, то есть в пятьдесят шестом – пятьдесят седьмом годах. А было вот что: после ХХ съезда общество вдруг раскололось, все начали ощущать себя людьми, начали скорбеть об ушедшем, задумались о душе, ну просто обезумели от всяких разоблачений, от понимания собственного рабства. Цепи лопались со звоном... И хотя в обществе произошел такой переворот, официальные песни оставались старые, из прежних времен... А Иван Иваныч, во-первых, запел о себе, просто о себе, а во-вторых, грустно и откровенно, ибо поводов для грусти было множество – такая уж была в стране ситуация... Короче говоря, он задел какие-то струны интеллигентов, и они жадно откликнулись».

В этом анализе – энтомологическая беспристрастность, холодная несуетность очень трезвого, порядком «глаженного» жизнью человека, принижающая ироничность: как бы вы, господа читатели, не подумали обо мне лучше, чем я есть на самом деле. Что ж, писатель волен смотреть на себя так, как велит ему собственная натура и жизненный опыт, оценивать сделанное им высокопарно и чванно или же с последним самоунижением. Правда, тут есть одна закономерность. Чем значительнее писатель, тем чаще он непомерно суров к своей работе, критичен и внутренне скромен. Вспомним, как пренебрежительно высказывался о своей гениальной «Анне Карениной» Лев Толстой. А Чехов полагал, что после смерти его будут читать пять-шесть лет, а потом забудут.

Вот и Булат Окуджава, когда говорит, что его успех был вызван не столько его творческими данными, сколько ситуацией, господствовавшей в стране, атмосферой ее жизни, безусловно, самоумаляется. Конечно, совпадение со временем – великая вещь, и для любого творчества это уже немало, но сколько мы знаем примеров, когда писатель (драматург, режиссер, художник), однажды совпав со временем, так в нем и остается. хоть проживи он после того еще век. Совпадать с любым временем, какое ни будь на дворе, оказаться нужным и в 60-е, и в 70-е, и 80-е, и даже в 90-е – это уж никак не случайность, не прихоть судьбы, не счастливый лотерейный билет, действие которого, как правило, ограничено указанной на нем суммой; закончилась сумма – и снова в карманах ветер.

Булат Окуджава, совпав с «оттепельным» временем 50-х – начала 60-х, в дальнейшем как творец сам сделался временем – вот разгадка его совпадения и с 60-ми, и 70-ми, и прочими, прочими. Ему оказалось дано не просто жить в определенную эпоху, а формировать ее, создавать ее дух, ее атмосферу. Он стал ее сущностью. Ее плотью и кровью.

Почему? Что за странность? Не перечисляя, скажем, что не он один писал мелодии к своим стихам и пел их, не он один был так талантлив и изящен в этом – отчего же другим не выпало такой чести, не досталось этой роли – стать лепщиком времени?

Ответ на прозвучавший вопрос нужно искать в самом Окуджаве. Вернее, в его творчестве.
Да, безусловно, Окуджава был в высшей степени искренен и ненапыщен, удивительно естествен даже в своей романтичности, но этого, конечно же, недостало бы для того, чтобы время избрало его в свои лепщики. У него был редкий, необыкновенный дар, дар собеседничества – вот в чем дело. Пел ли он со сцены, с магнитофонной катушки, а позднее кассеты, с экрана телевизора или из динамика радио, это собеседничество одинаково звучало в его голосе. Он вас не развлекал, он не являл себя вам в своей виртуозной, блестящей артистической сути, чтобы вы полюбовались, насладились его обществом, – он беседовал. Делился своими воспоминаниями о Леньке Королеве, царствовавшем во дворе, ушедшем на войну и не вернувшемся. Обращался к вам под камуфляжем «Старинной студенческой песни» с трогательно-доверчивой просьбой-приказом: «Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке». И, как бы отвечая на заданный вoпрос, открывался в сокровенном: «А душа, уж это точно, ежели обожжена, справедливей, милосерднее и праведней она».

Умение быть собеседником – великий поэтическо-писательский дар, отпускаемый Небом немногим. А между тем именно собеседничества и ждут читатели от писателя. Ну да, учительство, проповедничество, откровение о мире и слове, развлечение, наконец, – всё необходимые составные части писательского дела, но что они стоят, если читателю с тобой не интересно, а то и откровенно скучно,а если все же и интересно, и не скучно, то долго ли он выдержит учительство, не покажется ли ему твое откровение старой, избитой истиной, не надоест ли в конце концов хохотать над твоими клоунскими ужимками – ведь делу время, потехе час?

Если писателю не дано быть собеседником, читатель, даже и ценя его, рано или поздно переметнется от этого писателя своим интересом к другому. Не найдя собеседника в этом другом, отдаст свою любовь третьему. Да, история может быть рассказана писателем с блеском, стихи – поражать виртуозной техникой, но если читатель чувствует, что все это – с холодком и равнодушием, ради ублаготворения собственного писательского тщеславия, и никакого интереса к нему, читателю, как личности, то и ответно – холодок и равнодушие, благодарность без любви и особого желания встретиться вновь.

В интонационном строе стихов-песен Булата Окуджавы, в обнаженной доверчивости ero речи, в невысокопарной романтичности лексики было нечто такое, что читатель тотчас ощущал писателя, который разговаривает с ним, а не поучает, беседует, изливая свою душу, а не пророчествует. (И вот, кстати: как по-другому передать эту тонкую субстанцию, создающую ауру поэтической речи, кроме как словом "нечто"?)

Слушатель-читатель не мог не отплатить поэту любовью. Другое дело, что раньше той самой середины 50-х Булат Окуджава просто не мог появиться. Во-первых, нужно было общее воодушевление времени той поры, весенняя капель, чтоб «Иван Иваныч запел». А во-вторых, пусть противу всех внешних обстоятельств он бы запел в конце сороковых или начале пятидесятых – что бы с ним сталось? Понятно что. И не надо в том сомневаться. А ко всему тому еще и магнитофонов тогда не было, так бы и умерли три-четыре его первые песенки среди узкого круга его первых слушателей, которые в большинстве своем разделили бы печальную судьбу соловья.

Но случилось то, что случилось. Оттепель, весна, капель, свежий ветер, всеобщее воодушевление – и тридцать с небольшим лет, молодой еще возраст для человека романтического склада. А разлюбить слушатель-читатель своего соловья мог уже в одном случае: начни тот высокомерничать и упиваться своей обретенной над собеседником властью, примись пророчествовать, учительствовать, витийствовать, потеряй естественность своих чувств, прямодушие интонации, глубину переживаний.

Ничего этого с Окуджавой не произошло. Мудрея с годами и становясь устaлее, он оставался все тем же замечательным, чудным собеседником – доверяющимся, открытым и равно желающим вашего ответного доверия, – как же можно было отшатнуться от него, потерять возможность общения с ним? Вот так и оказалось, что голос его вплелся цветной яркой нитью в тот суровый канат, что представляла из себя эпоха, последовавшая за «оттепелью», и без этой нити представление о ней никогда не будет полным.

Ко всему тому Окуджава начал писать и прозу. То есть он начал писать ее вскоре после того, как запел. Повесть «Будь здоров, школяр» датирована 1960-1961 годами, но тогда, да и позднее, в конце 60-х, когда в серии «Пламенные революционеры» вышла его повесть о Пестеле «Глоток свободы», казалось, что проза для него – нечто вроде отхожего промысла, ремесла на стороне, которым занялся в свободное от главных занятия время. Однако подобное впечатление было обманчивым. Проза оказалась для него таким же серьезным занятием, как и поэзия. И – удивительное дело! – мало-помалу открылось, что и в прозе он такой же замечательный собеседник, как в своих стихах-песнях. То есть собеседничество действительно было дано ему как Дар, который он сумел не протранжирить зазря и попусту, а, храня его в себе, как бы пересесть с уже освоенного места за одним столиком, на одном диване, за другой столик, на другой диван.

«Когда я очнулся, никого рядом не было. Крови натекло с полведра, ей-бory. Откуда взялись силы приподняться, не знаю. Но приподнялся и пополз вдоль сарая, покуда не поравнялся с дверью. Внутри никого не было, но соломы и сена хоть отбавляй, и треногий стол у стенки, а на нем, ей-бory, полкаравая хлеба, бутыль с водой и кружка; все свежее, видно, хозяева ушли недавно, так все и бросили. Я кое-как перевязал себе рану, зарылся в сено и не то уснул, не то потерял сознание, и слава Богу, потому что рану начало сильно жечь».

Я взял для цитирования буквально первое место, которое произвольно открылось в верхней из его книг, лежащих сейчас передо мной. Это – из романа «Свидание с Бонапартом». Совершенно очевидно: никаких профессиональных, существующих в прозе приемов, чтобы расположить к себе читателя, заинтересовать его, приковать к рассказу его внимание, – а между тем текст и располагает, и заинтересовывает, и приковывает. Окуджава и в прозе оказался тем же самым собеседником, каким был в стихах-песнях. И – что также весьма существенно для собеседничества – самоироничным.

Эта самоирония особенно замечательно работает в его автобиографических вещах. Кажется, Окуджава даже и выбирает для рассказа истории своей жизни, где можно посмеяться над собой, осудить себя, а то и горько вздохнуть: братцы, вот таким был, сожалею – но это я, а не кто другой. В этом отношении в высшей степени характерен рассказ «Около Риволи, или Капризы фортуны». Окуджава описывает в нем свое первое пребывание в Париже в далеком 1968-м. (Ну, то есть в рассказе действует тот самый Иван Иваныч, который на деле Отар Отарыч, но истинное имя героя нам прекрасно известно).

Герой рассказа, приехавший в Париж как в мировой заповедник всего запретного в Советском Союзе, жадно пытается приникнуть к этому источнику запретного – и вот на площади перед Нотр-Дамом соблазняется покупкой у артистичного молодого человека, как ему кажется, порнографических открыток, потратив едва не треть всех имеющихся у него франков, едет в автобусе, не смея открыть пакетик, до отеля, а когда в одиночестве нoмера открывает его, то оказывается, что приобрел скверного качества черно-белые фотографические снимки с полотен великих мастеров прошлого.

А вот герой рассказа после триумфа выступления перед русским Парижем, после записи на студии, что сделало его обладателем весьма приличной для советского человека суммы во франках, оказывается в магазине, где лихорадочно принимается набирать в громадную сумку все, что попадается под руку. Стыдится сам себя – но набирает. Апофеозом этого стыда становится история с магнитофоном, который, едва герой выходит из магазина, падает и перестает работать. Сгорая от стыда, герой уговаривает гида-француза пойти, обменять магнитофон, понимает, что это скверно, и ничего не может с собой поделать: ему так хотелось такой магнитофон, а денег купить новый больше нет – все потрачено. Поменять магнитофон герою удается. А дальше – еще большая удача: оказывается, в Париже, о чем герой не имел и понятия, вышла его книга, издатель оплачивает двухнедельное пребывание героя в Париже сверх того срока, что он уже здесь пробыл, и вновь гонорар – фортуна улыбается герою во все лицо! С карманом, полным денег, герой бродит по Парижу, наслаждается его видами и набредает, как ему представляется, на кинотеатр порнофильмов. Первая его попытка приобщения к запретному была неудачна, теперь ему должно повезти.

Он заходит в «кинотеатр», на лестнице его встречает прекрасная женщина... И вот он наконец, спустя недолгое время, вновь оказывается на улице, но уже без гроша в кармане: то был вовсе не кинотеатр, как герою приснилось по рекламе, а ресторан со стриптизом, где все устроено так. чтобы ободрать посетителя как липку.

Надо непременно отметить, что помимо замечательной собеседнической интонации рассказ еще и восхитительно выстроен – с тем новеллистическим тщанием, с каким невольно выстраивает свою историю в застольном разговоре любой рассказчик, если хочет, чтобы его выслушали. «Не заносись, не гордись, не попустительствуй низкому в себе», – непроизнесенное, звучит голосом уже не Ивана Иваныча, а самого Окуджавы за пределами рассказа, когда дочитана последняя фраза. Мораль в настоящем произведении слова не должна быть высказана. Она должна итогом его прозвучать в читательском сознании помимо читательской воли.

Но, конечно же, и туг ничего не поделаешь, так есть, и это неизбежно, прежде всего Булат Окуджава для культуры – поэт, певший свои стихи. Бард. «Давайте понимать друг друга с полуслова, чтоб, ошибившись раз, не ошибиться снова»; «Ваше благородие, госпожа удача, для кого ты добрая, а кому иначе. Девять граммов в сердце постой – не зови... Не везет мне в смерти, повезет в любви», – эти и другие строки долго еще будут звучать в нас голосом ушедшего поэта.

Долго ли они будут звучать после того, как уйдем мы, знавшие его, слышавшие его вживе и в записях?

Знать подобное не дано никому. Вспомним уже помянутого здесь Чехова: он полагал, что его забудут вскоре после смерти. Как нам известно, не забыли. Читают и будут читать. И вот мне кажется: если мы и сейчас поем романсы столетней и даже полуторастолетней давности, то почему не петь через новые сто лет «По смоленской дороге», «Опустите, пожaлуйста, синие шторы», «Песенку о ночной Москве»? А будут петь – будут и читать. Наслаждаясь беседой с незаурядным ироничным собеседником из второй половины ХХ века.

Анатолий Курчаткин, «Русская мысль», № 4183, 17 – 23 июля 1997.

http://kurchatkinanato.livejournal.com/107070.html
 

Валентина_КочероваДата: Среда, 12 Июн 2019, 23:45 | Сообщение # 6
Группа: Администраторы
Сообщений: 6082
Статус: Offline

В перекроенном сердце Арбата
Я стоял возле гроба Булата,
Возле самых булатовых ног,
С нарукавным жгутом красно-чёрным,
В карауле недолгом почётном,
Что ещё никого не сберег.

Под негромкие всхлипы и вздохи
Я стоял возле гроба эпохи
В середине российской земли.
Две прозрачных арбатских старушки,
Ковылять помогая друг дружке,
По гвоздичке неспешно несли.

И под сводом витающий голос,
Что отличен всегда от другого,
Возникал, повторяясь в конце.
Над цветами заваленной рампой,
Над портрет освещающей лампой
Нескончаемый длился концерт.

Изгибаясь в пространстве упруго,
Песни шли, словно солнце по кругу,
И опять свой полёт начинали
После паузы небольшой,
Демонстрируя этим в финале
Разобщение тела с душой.

И косой, как арбатский художник,
Неожиданно хлынувший дождик
За толпою усердно стирал
Все приметы двадцатого века,
Где вначале фонарь и аптека,
А в конце этот сумрачный зал.

И как слезы глотая слова,
Нескончаема и необъятна,
Проходила у гроба Москва,
Чтоб уже не вернуться обратно.

Александр Городницкий, 1997

Зеленая лампа. Булат Окуджава (1988)

https://www.youtube.com/watch?v=si9DZpTPfpQ
Прикрепления: 7266067.jpg(23.8 Kb)
 

Форум » Размышления » Биографии, воспоминания » 12 ИЮНЯ - ДЕНЬ ПАМЯТИ БУЛАТА ОКУДЖАВЫ (Страницы Памяти...)
  • Страница 1 из 1
  • 1
Поиск: