[ Правила форума · Обновленные темы · Новые сообщения · Участники · ]
  • Страница 1 из 2
  • 1
  • 2
  • »
Форум » Размышления » Биографии, воспоминания » ПАМЯТИ СЕРГЕЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА ЕСЕНИНА
ПАМЯТИ СЕРГЕЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА ЕСЕНИНА
Валентина_КочероваДата: Суббота, 28 Дек 2013, 09:31 | Сообщение # 1
Группа: Администраторы
Сообщений: 6340
Статус: Online


Пускай во сне, пускай — не наяву,
Когда смолкают все дела и речи,
Я памятью послушной призову
С тобою дорогие встречи.

Приди опять! Я буду ждать звонка,
Я у окна бессменно отдежурю,
Твоим коням не надо ямщика,
Они несут тебя сквозь снег и бурю.

Ты весел, милый! Руки не дрожат,
Клянешься Богом — старая привычка.
И вот уже друзья к тебе спешат,
Спешат друзья к тебе на перекличку.

Глаза на миг чуть заслонив рукой,
Ты улыбаешься слегка лукаво —
Над дружбой, или над судьбой,
Иль над своею звонкой славой?

Ты говоришь: Ведь я ничей поэт. —
Искусство? Да, искусство остается,
А ты уходишь, разве нет?
Никто другой нам так не улыбнется!

Не уходи! Еще такая рань,
Куда спешишь? Ведь ты побудешь с нами?
Сергей, Сергей! Куда ни глянь,
Весь мир цветет веселыми огнями.
Но заволакивает все туман.

Конечно, я уснул и бредил,
Доносится из дальних стран
Неумолимый голос меди.

Иннокентий Оксенов

Г.Свиридов «Поэма памяти С.Есенина»



http://www.youtube.com/watch?v=AyMbNB2cuGc

Псковская область
c 21 ноября 2013 по 10 января 2014

Выставка «ЕСЕНИНСКОЕ КОНСТАНТИНОВО» в Пушкинском Заповеднике 

Фотоработы Сергея Новикова, сделанные совместно с научными сотрудниками Государственного музея-заповедника С.А. Есенина, представляют село Константиново начала ХХ века и жизнь поэта здесь. Скромный домик, мать поэта с утра хлопочет у печи и готовит завтрак для всей семьи, и маленький Сергей, рано проснувшийся, смотрит в окно. Он видел усадьбу, как и каждый, кто приходил в гости в дом, но только он напишет:

У плетня заросшая крапива
Обрядилась ярким перламутром
И, качаясь, шепчет шаловливо:
«С добрым утром!»


Свои строки юный поэт будет показывать учителю земской школы, о чем вспоминали мальчики и девочки, сидевшие с ним в одном классе, изучавшие Закон Божий и арифметику, историю и географию, русский и церковнославянский языки, чтение и письмо. Занятия были в холодное время года, а летом требовалось помогать по хозяйству: выводить лошадей в ночное, участвовать в покосе и делать многое другое.

В 1916 году Сергей Есенин познакомится с константиновской помещицей Л.И. Кашиной. Она жила в центре села, в красивой усадьбе, вместе с детьми и экономкой. Очень любила гулять по парку, особенно осенью. Вокруг золото листвы и прозрачный воздух с нитками паутинок.

И золотеющая осень,
В березах убавляя сок,
За всех, кого любил и бросил,
Листвою плачет на песок.


Всю жизнь, уезжая из родного села в Москву или Петербург, поэт в своих стихах каждый раз возвращается обратно, ждет новой встречи с родиной и пишет о ней.

До сегодня еще мне снится
Наше поле, луга и лес,
Принакрытые сереньким ситцем
Этих северных бедных небес.

... Как бы я и хотел не любить,
Все равно не могу научиться,
И под этим дешевеньким ситцем
Ты мила мне, родимая выть.


Константиново хранит память о Сергее Есенине и сегодня приглашает Вас увидеть мир, окружавший поэта.



Сергей Новиков много лет творчески работает на родине Сергея Есенина в селе Константиново Рыбновского района, фиксируя изменения музейной жизни и сельских будней. С 2006 года С. И. Новиков сотрудничал с издательством «ДЕЛО» в работе над проектом «Есенинская Русь». Итогом этих лет стал изданный в 2009 году фотоальбом, в полной мере раскрывающий любовь фотохудожника к есенинским местам, особое видение замечательной природы этого края, понимания темы православия и его традиций. Фотографии с выставки – часть данного проекта. Сам Сергей Новиков отзывается об искусстве фотографии как об умении каждый раз находить что-то новое и необычное. Он говорит, что «ошибкой любого фотографа, приезжающего в Константиново, является заблуждение, что всё там уже давно кем-то снято. Но ведь каждый раз возникает что-то иное: свет, цвет, листок…». За 15 лет автор сделал немало замечательных и неповторимых снимков.



http://pushkin.ellink.ru/museum/exh/exh13/exh299.asp

Сергей Есенин. Ночь в Англетере



На пороге Бессмертия



Неизвестный фильм о не покончившем с собой поэте в несуществующей гостинице в несохранившейся стране

фильм "АНГЛЕТЕР" 1989. - интервью 2009г.



Валерий Балаян, режиссер и сценарист документальных, теле - и кинофильмов, начал свою режиссерскую карьеру в 1988 году с документального фильма-исследования «Англетер», посвященном гибели Сергея Есенина. Смысл и глубину темы дебютной работы достаточно проницательно истолковали первые зрители картины в лице некоторых мэтров Высших курсов сценаристов и режиссеров. Видимо, поэтому фильм не получил импульса к дальнейшему распространению, а автору было заявлено, что он никогда не получит режиссерского диплома.

Историческая справедливость, как известно, не имеет срока давности, и рано или поздно, восстанавливается. С тех пор он, как режиссер снял более 60 неигровых лент, многие из которых были отмечены наградами российских и зарубежных фестивалей. Мы встретились Валерием Балаяном спустя 20 лет после создания фильма и надеемся, что наша беседа и публикация фильма в Интернете приблизят картину к более благодарной категории зрителей.

- Чем может быть объяснен тот факт, что Ваш фильм «АНГЛЕТЕР» довольно слабо известен широкому кругу зрителей?

- Фильм был снят в 1988 году на деньги Госкино СССР. В прокат тогдашний не попал, получил очень низкую категорию. И вызвал достаточно негативную реакцию у руководства Высших курсов сценаристов и режиссеров. Я должен был защищаться этим фильмом как дипломной работой. Но мне в этом было в категорической форме отказано. Хотя, в дальнейшем, на многих фестивалях «Англетер» был показан и получил высокую оценку у критики, например, историка и киноведа Андрея Шемякина и многих других. О нем одно время много писали в кинопрессе, в журнале «Искусство кино» и т.д.

- Каковы причины, по которым каналы отказывались ранее и отказываются сейчас принимать картину к показу?

- Я могу только догадываться. Думаю, что истинные причины могут быть самые разные и неожиданные. Впрочем, надо отдать должное каналу «Культура», который, с подачи того же Андрея Шемякина, все же показал фильм. Но это было очень давно.

- Фильм «Англетер» был первым документальным исследованием, поднимающим вопрос об истинных обстоятельствах гибели поэта. В ходе его создания сталкивались ли Вы с какими-либо внешними противодействиями?

- Нет, не сталкивались. Снимали — что хотели и кого хотели. Тогда цензура практически закончилась. Хотя на Ленинградской студии документальных фильмов, да и при сдаче фильма в Москве иногда ловили косые взгляды. Следует учесть, что тогда и время было такое… Много было споров и дискуссий по поводу гибели Есенина и некоторым другим сложным моментам российской истории. И снос исторического здания «Англетера» в Ленинграде в 1987 году стал катализатором мощных общественных волнений, очень испугавших тогдашние власти. В частности, Романова и Матвиенко, которая тогда возглавляла комсомол Ленинграда.

- Имело ли всё это некие последствия для Вашей карьеры?

- Как я уже упомянул, «Англетер» был моим дипломным фильмом, но Высшие курсы сценаристов и режиссеров так и не приняли его в этом качестве. То есть, совет курсов наотрез отказался его рассматривать как дипломную работу. Фильм был негласно объявлен «антисемитским». Хотя я специально показывал его выдающемуся режиссеру и мастеру курса неигрового кино Борису Давидовичу Галантеру с просьбой рецензировать его с этой точки зрения. Но он только пожал мне руку и сказал – «Ничего этого там нет. Не слушай никого, Валера!» Однако он, с его точкой зрения, остался в меньшинстве. Таким образом, дипломная работа мною так и не была защищена и, соответственно, диплом режиссера не был выдан. А один очень известный, ныне покойный, мастер-педагог даже заявил мне: «Вы режиссером никогда не станете и диплом у нас никогда не получите». Тем не менее, я режиссером все-таки стал, снял с тех пор более 60-ти фильмов и сейчас сам преподаю во ВГИКе. Хоть и остался я без режиссерского диплома, то пророчество сбылось…

- Есть ли ощущение, что тема гибели Сергея Есенина является табуированной по сей день?

- Да, такое ощущение есть, и не у меня одного… Тема по-прежнему остается непроявленной, поскольку в обстоятельствах гибели, убийства Есенина слишком много невыясненных и загадочных моментов. Обществу так и не предъявлена истина как результат исследования уголовного дела или дела, которое рассмотрели бы судебные инстанции. Более того, доподлинно неизвестна в подробностях вся история его последних месяцев и последних дней. Думаю, что до сих пор в стране остаются организации, не желающие открывать архивы и публиковать подлинные документы. Но следует понимать, что, пока изучение всех документов не будет доступно исследователям, всевозможные слухи будут курсировать, и эта тема будет оставаться табуированной. Нужна полная ясность в деле, которое стало резонансным и даже знаковым для общества. Но это достижимо только при условии открытия государством архивных дел и доступа к ним как компетентным исследователям-криминалистам, так и историкам литературы.

- Что было в начале: идея создания подобного исследования или знакомство с одним из основных героев фильма «Англетер» — Эдуардом Александровичем Хлысталовым? То есть, что именно послужило первичным импульсом?

- Первичный импульс — это решение о сносе здания «Англетера», на которое пошли ленинградские власти, не посоветовавшись с обществом, с людьми. Это вызвало бурю протестов и возмущений в городе. Это и был первичный момент, с которого всё началось. Мы просто решили все это снимать. Мы – это Николай Обухович, Сергей Скворцов и я.

- Как состоялось Ваше знакомство с Эдуардом Александровичем?

- Мы познакомились с Эдуардом Хлысталовым в Москве, 1989 году. Материал о гостинице был уже год как снят. Знакомство состоялось у Эдуарда Александровича дома. Он принял нас очень хорошо. Это был человек очень цельный, яркий, с настоящим мужским характером. Большой профессионал, настоящий следователь в самом высоком значении этого слова. Он мог часами говорить о деле Сергея Есенина. При этом подробности, факты, свидетельства — все это собиралось им абсолютно беспристрастно и очень тщательно. У меня полное доверие к нему как специалисту. И в дальнейшем мы не раз еще с ним встречались после фильма. К сожалению, о том, что его уже нет, я узнал не так давно, я об этом ничего не знал…

- В фильме используются кадры с фасадом АНГЛЕТЕРА, пространством во дворе, чугунными воротами и самим номером 5. Это документальные съемки или кадры носили постановочный характер?

- Съемки документальные. Это здание и внутренний двор гостиницы непосредственно перед сносом. Никаких постановочных кадров не было. Снимали именно коридор второго этажа и пятый номер, предварительно проконсультировавшись у специалистов, точно знающих его расположение.

- Сложно ли было добиться разрешения на съемки «Англетера»?

- Очень сложно. По этой причине мы проникли туда без всякого разрешения. Гостиницу готовили к сносу и обнесли забором, охраны тогда не было. Мы с оператором Сергеем Скворцовым и с режиссером Николаем Обуховичем просто-напросто пролезли туда с камерой и все, что могли — сняли. Мы даже студию не ставили в известность о предмете съемок, чтобы не волновать руководство. Просто якобы некий документальный киножурнал на черно-белой пленке. Действовали, что называется, на свой страх и риск. Я очень благодарен Обуховичу и Скворцову за поддержку.

- Довелось ли Вам увидеть реальное устройство номера 5? Опишите, пожалуйста. Особый интерес вызывает наличие смежного помещения, количество окон и балконов, расположение труб центрального отопления и т.д.

- Комната была одна. Никаких смежных помещений и дополнительных дверей. Площадь комнаты небольшая — около 12-15 метров, не больше. Номер находился почти в конце коридора второго этажа. С фасадной части — это второе или третье окно с левой стороны, если стоять лицом к «Англетеру». По поводу количества окон в номере — не могу вспомнить. Балкона там не было — это совершенно точно. Стояк с трубами отопления находился, как мне кажется, в правом углу. Хотя с того времени могло быть все перестроено, я это вполне допускаю. Номер могли разделить на две части, произвести любые перестройки.

- В фильме приводится эпизод, когда Хлысталов дает рекомендации по подаче материала, по стилистике фильма. Зритель понимает, что фильм поставлен фактически на контрасте того, что ожидал главный герой и того, что входило в режиссерскую задумку. Как оценил Эдуард Александрович результат съемок, диссонирующий с его «рекомендациями»?

- Мы, действительно, поставили фрагмент, где Эдуард Александрович рассказывает, как он видит этот будущий фильм. Это был несколько иронический момент, который Хлысталов оценил совершенно нормально, как определенный прием, и отнесся к этому без всяких протестов. Он понял нашу «игру», понял режиссерскую и художественную задачи и воспринял это с улыбкой.

- В фильме использован эксклюзивный на сегодняшний день материал — это интервью с человеком по фамилии Евсеев, выезжавшим в составе милицейской бригады в «Англетер» 28 декабря 1925 года. Как состоялось Ваше знакомство?

- Мы нашли его через милицию Ленинграда, где нам сказали о существовании такого человека. Бывший милиционер Георгий Евсеев был давно на пенсии. Узнали его телефон и поехали к нему домой. Так и состоялось знакомство. В 1925 году он был, конечно, мальчишкой, начинающим милиционером. Но то, что он находился в пятом номере «Англетера» и выезжал туда по этому делу, подтвердило и начальство ленинградской милиции. Они видели его личное дело и знают, с какого момента он работал.

- Продолжая разговор о личности Евсеева, поделитесь, пожалуйста, Вашим отношением к его словам и свидетельствам? Например, его некоторые цитаты:«… если бы его убивали, то по нему было бы заметно. Ведь он бы сопротивлялся… » То есть, по мнению данного свидетеля, никаких повреждений на теле и лице Есенина не наблюдается: «… приехали, изъяли из петли, осмотрели, нет ли повреждений…» Получается, что никаких повреждений не обнаружили?

«…правительство его недолюбливало, поэтому он приказал долго жить… » Логический ряд довольно сомнительный: «А тогда я разве знал, кто это? Я и не спрашивал!» Неужели бригада, приехавшая по вызову в «Англетер», не знала самой сути вызова? Он кажется Вам правдивым свидетелем?


- Трудно за него говорить. Он сказал то, что сказал. Я понял так, что бригада, в составе которой он выезжал, была дежурной милицейской бригадой. Там был еще участковый, который составлял протокол. Для них это был рядовой выезд, когда милиция выезжает, что называется, «на труп». То, что это был Есенин, они поняли позже – по начавшемуся вокруг этого дела шуму и по всему тому, что происходило уже после обнаружения тела. Думаю, что позднейшая «официальная» версия о самоубийстве не могла на него не повлиять, это чувствовалось во время интервью. Он ее и отстаивал.

- Насколько правдоподобным кажется Вам свидетельство Евсеева о том, что Есенин был найден повешенным на батарее под подоконником?

- Свидетельство воспринимается мной как не очень правдоподобное. Э.А. Хлысталов, кстати, этого милиционера Евсеева тоже знал и встречался с ним и переписывался еще до приезда нашей съемочной группы. Он также записывал его показания и, по его словам, доверял в том плане, что в подлинности рассказа Евсеева не сомневался. Но он считал, что хотя Евсеев там и наверняка был, он мало что запомнил. А тем более, понимал, что произошло.

- Есть ли значимые или просто любопытные моменты из интервью с Евсеевым, которые по каким-либо причинам не вошли в фильм?

- Самые интересные моменты вошли в фильм. Он много рассказывал про свою деревню, откуда он родом, а также всякие случаи из своей жизни. Но то, что касалось Сергея Есенина и его гибели, все вошло в фильм.

- Человек в милицейской форме, читающий стихи Есенина, — гротескный образ, специально созданный для фильма, или реальный персонаж?

- Абсолютно реальный человек. Володя, офицер милиции, который очень любит Есенина и с упоением читает его наизусть. И сам пишет стихи. Не знаю, как сложилась его жизнь в дальнейшем. Нам показалось, что это свидетельство может быть интересным, как определенная позиция, как определенное состояние ума людей в тот момент, в том числе людей в милицейской форме. Тем более, что в фильме шла речь о милиции, с которой у С.А. Есенина в свое время было связано много неприятностей: на поэта было заведено около десятка уголовных дел.

- Многие цитаты участников фильма: Хлысталова, Морохова, Евсеева, приведены в выдернутом из контекста виде. Благодаря этому приему складывается ощущение постоянного намека, недосказанности. Это художественный прием? Или таким образом можно сказать больше, чем дозволено, пусть и для более узкой аудитории, которая способна считать некий скрытый смысл?..

- Да, действительно, это определенный прием. Мы не хотели делать журналистский фильм, в котором были бы большие интервью, объемные комментарии. Мы хотели сделать некую мозаику из тех мнений, что были в головах людей на тот момент — момент начала распада СССР. И из тех кадров, которые оказались в нашем распоряжении, например танца Айседоры Дункан, кадров похорон Есенина, неизвестных широко фотографий. Можно сказать, что да, это некий художественный прием. Полагаю, что для аудитории, которая способна извлекать скрытые смыслы, и вообще, свободно и непредвзято думать, там есть определенный материал для размышления…

- В начале фильма Хлысталов говорит следующую фразу: «Шел 14 съезд партии. У того, кто сомневался, могли вырвать не только язык, но и еще кое-что. И это делали кстати! Поэтому даже у родных язык не повернулся сказать, почему так?» Можно ли расшифровать, о чем идет речь?

- Что же, мне затруднительно сказать за него. Я думаю, что Эдуард Александрович имел в виду некие скрытые моменты в истории партии, о которых до сих пор мало неизвестно, а он знал - в силу доступа в закрытые архивы. Гибель Фрунзе, например. А за ним и смерть Бехтерева… Как я понимаю, Хлысталов тут намекает и на расправы, которые совершали, например, Блюмкин, Агранов и другие люди из ЧК-ОГПУ. Блюмкин, как известно, имел подписанный - то ли Лениным, то ли Троцким, - мандат на право бессудного расстрела на месте любого «врага»! И водил, кстати, Есенина в Баку «поглядеть» на расстрелы. А про «родных» – имеется в виду глухое молчание родственников и близких Есенина по поводу явных следов насилия на лице и на теле, о которых сразу узнали и толковали тогда все. Ведь и в милицейском деле, которое видел Э.А. Хлысталов, нигде и ни разу не было этого слова – «самоубийство». Оно позже появилось в газетах по команде «сверху».

- Ряд высказываний участников фильма, в частности рассуждения проф. Морохова о рок-музыке и БИТЛЗ, носят определенный национальный подтекст. Пожалуйста, прокомментируйте. Вам кажется, что без «национального вопроса» дело с убийством Есенина не обошлось?

- Это одна из точек зрения. Без этого показывать, что происходило вокруг гибели Сергея Есенина, вокруг его убийства, — было бы неполная картина. При появлении первых зачатков гласности о национальном подтексте убийства стали говорить многие. Таких точек зрения было очень много, особенно в Ленинграде, несмотря на то, что подобные мнения часто приобретали крайний характер. Профессор Морохов, в данном случае, озвучивает одну из таких версий. Ее суть сводится к тому, что Сергей Есенин был настоящим национальным, духовным лидером России, а его недруги, да и покровители тоже, были в основном еврейского происхождения. Эта карта «национального вопроса» до сих пор разыгрывается, и мы, не разделяя ее, обязаны были упомянуть о ней в своем фильме.

- Как Вы думаете, что же все-таки произошло 83 года назад в Пятом номере гостиницы «Англетер»?

- Загадка его гибели остается загадкой. До тех пор пока недоступны подлинные документы из архивов, утверждать что-то определенное невозможно. Думаю, правда рано или поздно, будет открыта.

- Придерживаетесь ли Вы какой-либо одной версии убийства поэта или же Вам кажутся правдоподобными различные вариации развития событий?

- Я не криминалист, чтобы что-то доподлинно утверждать. Я могу высказывать только свое личное предположение. Мне кажется — да, это было убийство. На этот факт, по моему мнению, указывает слишком много прямых и косвенных улик. Меня укрепил в этом мнении Э.А. Хлысталов, который приводил в доказательство много различных криминалистических обстоятельств и данных, которые меня окончательно убедили. Ведь он провел собственное следствие, со всеми выкладками и расчетами. Это были папки, целые тома уголовного расследования.

- После просмотра фильма возникает ощущение, что С.А. Есенин здесь скорее взят скорее как призма, через которую преломляются и выявляются различные качества общества и отдельных личностей в нем. На Ваганьково кто-то целуется и веселится, а кто-то трепетно склоняет голову у надгробия. В чем смысл? Сергей Есенин как показатель чистоты души?

- Да, действительно Есенин взят, как Вы говорите, в качестве некой абсолютной призмы с обратной перспективой, через которую мы хотели взглянуть и в наше настоящее. Сергей Есенин здесь стал некой точкой отсчета, от которой мы оттолкнулись в поисках этого чистого «горнего» взгляда. Нас тогда, конечно, остро интересовал исторический момент конца 80-х гг. в жизни России, который мы переживали. Момент морального разлома общества последних лет Советского Союза. Тогда это ощущение распада, катастрофы носилось в воздухе. Предчувствие гибели страны и гибели великого певца России мы и пытались отразить в фильме. Хотя там многое, на сегодняшний взгляд, кажется и наивным и даже ученическим.

- Существуют ли планы или идеи продолжить тему гибели С.А. Есенина в формате документального кино? Или реализации данных идей состоялась еще тогда, в 1989 году?

- Планов нет, потому что нет новых документов. Гадать на кофейной гуще или перебирать прежние аргументы, мне кажется не очень разумной затеей. Тем более, что мой товарищ, режиссер Вячеслав Мирзоян, уже после нас, сделал фильм «Кровь и слово», на мой взгляд, довольно интересный и убедительный. Там, кстати, использованы и снятые нами материалы.

- Мы просим Вашего авторского разрешения разместить фильм «Англетер» на официальном сайте, посвященном жизни и творчеству С.А. Есенина, — ЕСЕНИН-РУ. Возможно, что перед просмотром полезно было бы дать некое напутствие будущему зрителю. Пожалуйста, скажите, КАК и ПОЧЕМУ надо смотреть данное исследование?

- Как автор фильма я, конечно, даю разрешение разместить фильм на сайте ЕСЕНИН-ру. Хочу добавить, что в этом фильме большую роль сыграл оператор Сергей Скворцов. Это был мой близкий друг, необычайно одаренный человек, к сожалению, рано ушедший от нас. Он разделил судьбу Есенина. Я бы зрителей ориентировал посмотреть еще другие фильмы Сергея Скворцова, который много сделал для российского документального кино, но остался почти неизвестным. Прошу зрителей учесть при просмотре, что фильм был сделан 1988 году, вышел в 1989, и его надо рассматривать во многом как документ того времени. Как первую ласточку гласности, впервые показывающую обществу, что есть различные мнения по поводу гибели Сергея Есенина. Прошу также смотреть этот фильм не только как сугубое расследование обстоятельств гибели поэта, но и как исследование того, что происходило в сознании и умах людей тогда, перед распадом Советской империи. И что, кстати, происходит и до сих пор при упоминании имени Сергея Александровича Есенина и истории его гибели.

http://www.balayan.info/index.p....temid=6

"АНГЛЕТЕР"



http://www.youtube.com/watch?v=ElIKcVOqdrI

«БЫТЬ ПОЭТОМ - ЗНАЧИТ ПЕТЬ РАЗДОЛЬЕ...»



СТИХИ ЕСЕНИНА - НАВСЕГДА, НА ВСЕ ВРЕМЕНА!..

Есенин - зеркало русской души. Все его стихи гениальны. Только не все умеют петь. А не можешь - лучше молчи...

Великий русский поэт Сергей Есенин сказал: «Имеет право писать стихи только тот, кому больно». Когда читаешь стихотворения Есенина, кажется, что он сумел высказать то «несказанное», что переполняет сердце, ту «нежность грустную русской души», которая заставляет время остановиться и задуматься о жизни «в черемуховой вьюге»…

Одно из самых известных стихотворений Сергея Есенина – «Письмо матери» – первым стало всенародно любимым романсом. Оно было опубликовано весной 1924 года в журнале «Красная новь» и, естественно, встретило массу противоречивых оценок. Проникновенные строки произвели впечатление и на молодого композитора Василия Николаевича Липатова, кстати, уроженца той же Рязанской губернии. Именно эту душевную музыку, которую многие сегодня помнят по выступлениям Ю.Гуляева, В.Козина и А.Малинина, Липатов написал всего за один день.

В 1924 году Василий Липатов познакомился с Сергеем Есениным. По свидетельствам, они несколько раз вместе выступали в Кронштадте перед военным оркестром Балтийского флота. Под руководством композитора краснофлотцы играли мелодию, а поэт читал свои произведения. По воспоминаниям одного из музыкантов, капитан-лейтенанта Виталия Гаврилова, глаза Есенина всегда были полны «трогательной грусти». А однажды, после невероятно успешного чтения, когда «слова так и резали по сердцу» и многие моряки плакали, поэт был настолько потрясен, что сам не смог сдержать слез и даже не стал продолжать выступление…

И стихотворение, и ноты тайно переписывали, делясь с родственниками и знакомыми. Так романс «Письмо матери» распространился по всей стране, став по-настоящему народным, и принес громкую известность Василию Николаевичу. Но уже в 1930-е годы «упадническая» песня подверглась жестокому преследованию… Позже Липатов написал прекрасную музыку к не менее популярному стихотворению Есенина «Клен ты мой опавший…».

Более чем 15 стихотворений Сергея Есенина стали романсами благодаря композитору, народному артисту СССР Григорию Федоровичу Пономаренко. Среди них наиболее известны: «Отговорила роща золотая…», «Не бродить, не мять в кустах багряных…», «Пускай ты выпита другим…», «Не жалею, не зову, не плачу…», «Выткался на озере…», «Шаганэ ты моя, Шаганэ…», «Заметался пожар голубой…», «Собаке Качалова».

С этими и многими другими песнями выступали как эстрадные, так и оперные певцы: Д.Гнатюк, И.Кобзон, И.Козловский, М.Магомаев, Г.Ненашева, Н.Сличенко, В.Трошин, Б.Штоколов. Народный артист СССР Юрий Гуляев (1930-1986) не только пел, но и сам положил на музыку стихотворения Есенина «Над окошком месяц…» и «Дорогая, сядем рядом…», которые навеки завоевали наши сердца.

В репертуаре заслуженной артистки России Клавдии Ивановны Хабаровой тоже есть песни на стихи Есенина и музыку Алексея Карелина. В их числе: «Цветы мне говорят – прощай…», «Черемуха душистая», «Вот оно – глупое счастье…»

Нельзя не сказать об Аркадии Северном, великолепно исполнившем романс «Ты меня не любишь…», Алексее Покровском, спевшем «Последнее письмо». А благодаря таланту композитора Сергея Сарычева мы знаем песни «Я московский озорной гуляка…» группы «Альфа» и «Забава» А.Малинина. Наконец, спел романс «Я зажег свой костер…» на музыку Юрия Эриконы великолепный артист Н.Караченцев.

В наши дни стихотворения Сергея Есенина не перестают вдохновлять. Современным поклонникам творчества поэта хорошо знакомо задушевное пение Олега Погудина, С.Михайлова, А.Новикова, А.Темнова, В.Власова, трио «Реликт» и трио «Соловушко» и других исполнителей. Великий певец ММагомаев в конце своей жизни написал музыку к стихотворению «Прощай, Баку, тебя я не увижу…». Множество прекрасных песен на стихи Есенина можно найти на сайте http://esenin.ru/, посвященном творчеству поэта.

По воспоминаниям, в последние месяцы жизни, Сергей Есенин любил напевать свое стихотворение «Песня». Да, именно напевать, а не рассказывать… Необыкновенно музыкальные стихотворения поэта, в которых так просто сказано обо всем, что мучает душу, как будто сами «выливают трель». Нежные мелодии в соединении с трогательными строками – это маленькая дань памяти гениальному русскому поэту. Они звучат не только в дни его памяти на бескрайних рязанских раздольях и в государственных музеях.

Наши сердца бьются в такт бессмертным стихотворениям Сергея Есенина, которые исцеляют душевные раны, учат нас по-настоящему, вопреки всем трудностям, любить и воспевать нашу Родину – «шестую часть земли с названьем кратким Русь».

Е.Елизарова

http://shkolazhizni.ru/archive/0/n-23344/

Над окошком месяц



Письмо к матери



Что тебе надобно, вьюга?



Дорогая, сядем рядом ...



Да, теперь решено безвозвратно…



Какая ночь, я не могу...



Жизнь – обман…



Несказанное, синее, нежное...

Прикрепления: 0447237.jpg(32.9 Kb) · 3780877.jpg(13.1 Kb) · 8120672.jpg(27.9 Kb) · 2331351.jpg(16.5 Kb) · 9498167.jpg(7.6 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Воскресенье, 28 Дек 2014, 00:58 | Сообщение # 2
Группа: Администраторы
Сообщений: 6340
Статус: Online


«Был у нас в селе праведный человек, отец Иван. Он мне и говорит: «Татьяна, твой сын отмечен Богом».

Татьяна Федоровна Есенина




Похвальный лист, полученный Сергеем Есениным по окончании Константиновского земского училища в 1909г.


Спас-Клепиковская второклассная учительская школа, в которой Сергей Есенин учился с 1909 по 1912 гг. Рисунок Ал.Е. Хитрова


Свидетельство об окончании Спас-Клепиковской учительской школы



И жалею, и зову, и плачу,
Когда слово слушаю в тиши...
Слово то, что слишком много значит
Для моей тоскующей души...

В несказанном, в синем, в самом нежном -
В твоем слове столько высоты,
Что и сам становишься безбрежным,
Чувствуя созвучье красоты...

Эта осень снова дарит строки
Те, в которых тихо ты воспел
Словом чистым, умным и глубоким
Этой жизни временной удел.

Вижу сад я в голубых накрапах,
Низкий домик, старенький плетень...
Джим дает свою на счастье лапу,
Дарит счастье каждый новый день.

Дед живет. В поля идут коровы.
Стой, душа, то время не вернуть...
Я не плачу. Тишина и слово.
И душа, и боль ее, и грусть...

Это ничего, что все уходим,
Это ничего, что не вернуть --
Потому что, потеряв, находим
Не земной, а вечной жизни суть.
Е.Вечерская



23 декабря 1925 года из Москвы в Ленинград вечерним поездом уезжал один из известных современных писателей – «с небольшой, но ухватистой силой», попутчик, отвергнутый «брызжущей новью», литератор, о самой крупной вещи которого за целых полгода в прессе не появилось ни одной серьезной заметки.( речь идет о поэме «Анна Снегина» - В.) А через несколько дней потрясенная Москва хоронила ГЛУБОКОГО ГРОМАДНОГО НАЦИОНАЛЬНОГО ПОЭТА.

29 декабря 1925 г. В помещении Ленинградского отдела Союза писателей состоялась гражданская панихида.

30 декабря. Гроб с телом Сергея Есенина перевезен из Ленинграда в Москву и установлен в Доме печати.

Над Домом печати, где был установлен гроб, развевался лозунг:

«Тело великого русского национального поэта Сергея Есенина покоится здесь».

«Везде говорили о трагической смерти Есенина. Все искали его стихов, читали его предсмертные строки:

До свиданья, друг мой, до свиданья!..

Вечером мы пошли в Дом печати… Дул влажный ветер. Воздух был совсем весенний, снег – сырой. По фасаду Дома печати протянулась широкая красная лента с надписью: «Здесь находится тело великого национального поэта Сергея Есенина». Большая, почему-то скудно освещенная комната, где стоял гроб была полна народу… В глубине комнаты сбились в траурную группу близкие Есенина. Понуро сидела на диване, уронив на опущенное лицо прядь коротких волос, бывшая жена поэта Райх. Кто-то утешал С.А. Толстую. Немного поодаль выделялась среди других своим крестьянским обличием не спускавшая глаз с гроба пожилая женщина – мать Есенина, Татьяна Федоровна».


Д.Н. Семеновский

Почти через сорок лет после смерти Есенина на родине поэта в селе Константиново побывал Александр Солженицын, в ту пору еще проживавший в Рязани. Вот какие несвоевременные мысли нашептал ему гений этого места:

«Я иду по деревне этой, каких много, где и сейчас все живущие заняты хлебом, наживой и честолюбием перед соседями, и волнуюсь: небесный огонь опалил однажды эту окрестность, и еще сегодня он обжигает мне щеки здесь. Я выхожу на окский косогор, смотрю вдаль и дивлюсь, неужели об этой далекой темной полоске хворостовского леса можно было сказать: «На бору со звонами плачут глухари…» и об этих луговых петлях спокойной Оки: «Скирды солнца в водах лонных…»? Какой же слиток таланта метнул Творец в эту избу, в это сердце деревенского парня, чтобы тот, потрясенный, нашел столько материала для красоты, – и у печи, на гумне, за околицей – красоты, которую тысячу лет топчут и не замечают?..»



Моей души осенняя любовь,
С любой весной ты слишком много значишь...
Нет "не жалею, не зову, не плачу",
Но слушаю любимый голос твой.

Твоей души израненное "Я"
Вошло в мою изрезанную память
По вечному закону бытия,
По тем следам, что оставляют раны.

И я люблю твой песенный мотив,
Твоей весны осеннюю усталость...
Пусть все прошло, как " с белых яблонь дым",
Но лучшее в стихах твоих осталось...




И мой сосед Сережка на манер
Цыганского рассказа распевает,
Что ты устал жить здесь в родной стране
И новую дорогу выбираешь.

И я как ты, готов уйти к себе...
Ведь "кто я, что я? Только лишь мечтатель"...
И заодно влюбленный человек -
Ведь есть поэт, а я его читатель.
Е.Вечерская

СЕРГЕЙ ЕСЕНИН
(Воспоминания Максима Горького)



В седьмом или восьмом году, на Капри, Стефан Жеромский рассказал мне и болгарскому писателю Петко Тодорову историю о мальчике, жмудине или мазуре, крестьянине, который, каким-то случаем, попал в Краков и заплутался в нём. Он долго кружился по улицам города и всё не мог выбраться на простор поля, привычный ему. А когда наконец почувствовал, что город не хочет выпустить его, встал на колени, помолился и прыгнул с моста в Вислу, надеясь, что уж река вынесет его на желанный простор. Утонуть ему не дали, он помер оттого, что разбился.

Незатейливый рассказ этот напомнила мне смерть Сергея Есенина. Впервые я увидал Есенина в 1914 году, где-то встретил его вместе с Клюевым. Он показался мне мальчиком 15—17 лет. Кудрявенький и светлый, в голубой рубашке, в поддёвке и сапогах с набором, он очень напомнил слащавенькие открытки Самокиш-Судковской, изображавшей боярских детей, всех с одним и тем же лицом. Было лето, душная ночь, мы, трое, шли сначала по Бассейной, потом через Симеоновский мост, постояли на мосту, глядя в чёрную воду. Не помню, о чём говорили, вероятно, о войне; она уже началась. Есенин вызвал у меня неяркое впечатление скромного и несколько растерявшегося мальчика, который сам чувствует, что не место ему в огромном Петербурге.

Такие чистенькие мальчики — жильцы тихих городов, Калуги, Орла, Рязани, Симбирска, Тамбова. Там видишь их приказчиками в торговых рядах, подмастерьями столяров, танцорами и певцами в трактирных хорах, а в самой лучшей позиции — детьми небогатых купцов, сторонников "древлего благочестия".

Позднее, когда я читал его размашистые, яркие, удивительно сердечные стихи, не верилось мне, что пишет их тот самый нарочито картинно одетый мальчик, с которым я стоял, ночью, на Симеоновском и видел, как он, сквозь зубы, плюёт на чёрный бархат реки, стиснутой гранитом.

Через шесть-семь лет я увидел Есенина в Берлине, в квартире А.Н.Толстого. От кудрявого, игрушечного мальчика остались только очень ясные глаза, да и они как будто выгорели на каком-то слишком ярком солнце. Беспокойный взгляд их скользил по лицам людей изменчиво, то вызывающе и пренебрежительно, то, вдруг, неуверенно, смущённо и недоверчиво. Мне показалось, что в общем он настроен недружелюбно к людям. И было видно, что он — человек пьющий. Веки опухли, белки глаз воспалены, кожа на лице и шее — серая, поблекла, как у человека, который мало бывает на воздухе и плохо спит. А руки его беспокойны и в кистях размотаны, точно у барабанщика. Да и весь он встревожен, рассеян, как человек, который забыл что-то важное и даже неясно помнит, что именно забыто им?

Его сопровождали Айседора Дункан и Кусиков. — Тоже поэт, — сказал о нём Есенин, тихо и с хрипотой. Около Есенина Кусиков, весьма развязный молодой человек, показался мне лишним. Он был вооружён гитарой, любимым инструментом парикмахеров, но, кажется, не умел играть на ней. Дункан я видел на сцене за несколько лет до этой встречи, когда о ней писали как о чуде, а один журналист удивительно сказал: "Её гениальное тело сжигает нас пламенем славы".

Но я не люблю, не понимаю пляски от разума и не понравилось мне, как эта женщина металась по сцене. Помню — было даже грустно, казалось, что ей смертельно холодно и она, полуодетая, бегает, чтоб согреться, выскользнуть из холода. У Толстого она тоже плясала, предварительно покушав и выпив водки. Пляска изображала как будто борьбу тяжести возраста Дункан с насилием её тела, избалованного славой и любовью. За этими словами не скрыто ничего обидного для женщины, они говорят только о проклятии старости. Пожилая, отяжелевшая, с красным, некрасивым лицом, окутанная платьем кирпичного цвета, она кружилась, извивалась в тесной комнате, прижимая ко груди букет измятых, увядших цветов, а на толстом лице её застыла ничего не говорящая улыбка.

Эта знаменитая женщина, прославленная тысячами эстетов Европы, тонких ценителей пластики, рядом с маленьким, как подросток, изумительным рязанским поэтом, являлась совершеннейшим олицетворением всего, что ему было не нужно. Тут нет ничего предвзятого, придуманного вот сейчас; нет, я говорю о впечатлении того, тяжёлого дня, когда, глядя на эту женщину, я думал: как может она почувствовать смысл таких вздохов поэта:

Хорошо бы, на стог улыбаясь,
Мордой месяца сено жевать!


Что могут сказать ей такие горестные его усмешки:

Я хожу в цилиндре не для женщин —
В глупой страсти сердце жить не в силе —
В нём удобней, грусть свою уменьшив,
Золото овса давать кобыле.


Разговаривал Есенин с Дункан жестами, толчками колен и локтей. Когда она плясала, он, сидя за столом, пил вино и краем глаза посматривал на неё, морщился. Может быть, именно в эти минуты у него сложились и в строку стиха слова сострадания: Излюбили тебя, измызгали...

И можно было подумать, что он смотрит на свою подругу, как на кошмар, который уже привычен, не пугает, но всё-таки давит. Несколько раз он встряхнул головой, как лысый человек, когда кожу его черепа щекочет муха.

Потом Дункан, утомлённая, припала на колени, глядя в лицо поэта с вялой, нетрезвой улыбкой. Есенин положил руку на плечо ей, но резко отвернулся. И снова мне думается: не в эту ли минуту вспыхнули в нём и жестоко и жалостно отчаянные слова: Что ты смотришь так синими брызгами?
Иль в морду хошь?

... Дорогая, я плачу,
Прости... прости...


Есенина попросили читать. Он охотно согласился, встал и начал монолог Хлопуши. Вначале трагические выкрики каторжника показались театральными.

Сумасшедшая, бешеная, кровавая муть!
Что ты? Смерть?


Но вскоре я почувствовал, что Есенин читает потрясающе, и слушать его стало тяжело до слёз. Я не могу назвать его чтение артистическим, искусным и так далее, все эти эпитеты ничего не говорят о характере чтения. Голос поэта звучал несколько хрипло, крикливо, надрывно, и это как нельзя более резко подчёркивало каменные слова Хлопуши. Изумительно искренно, с невероятной силою прозвучало неоднократно и в разных тонах повторенное требование каторжника: Я хочу видеть этого человека!
И великолепно был передан страх: Где он? Где? Неужель его нет?

Даже не верилось, что этот маленький человек обладает такой огромной силой чувства, такой совершенной выразительностью. Читая, он побледнел до того, что даже уши стали серыми. Он размахивал руками не в ритм стихов, но это так и следовало, ритм их был неуловим, тяжесть каменных слов капризно разновесна. Казалось, что он мечет их, одно — под ноги себе, другое — далеко, третье — в чьё-то ненавистное ему лицо. И вообще всё: хриплый, надорванный голос, неверные жесты, качающийся корпус, тоской горящие глаза — всё было таким, как и следовало быть всему в обстановке, окружавшей поэта в тот час.

Совершенно изумительно прочитал он вопрос Пугачёва, трижды повторенный: Вы с ума сошли? Громко и гневно, затем тише, но ещё горячей: Вы с ума сошли? И наконец совсем тихо, задыхаясь в отчаянии:

Вы с ума сошли?
Кто сказал вам, что мы уничтожены?


Неописуемо хорошо спросил он: Неужели под душой так же падаешь, как под ношею? И, после коротенькой паузы, вздохнул, безнадёжно, прощально:

Дорогие мои...
Хор-рошие...


Взволновал он меня до спазмы в горле, рыдать хотелось. Помнится, я не мог сказать ему никаких похвал, да он — я думаю — и не нуждался в них. Я попросил его прочитать о собаке, у которой отняли и бросили в реку семерых щенят.

— Если вы не устали...
— Я не устаю от стихов,
— сказал он и недоверчиво спросил:
— А вам нравится о собаке?

Я сказал ему, что, на мой взгляд, он первый в русской литературе так умело и с такой искренней любовью пишет о животных.

— Да, я очень люблю всякое зверьё, — молвил Есенин задумчиво и тихо, а на мой вопрос, знает ли он "Рай животных" Клоделя, не ответил, пощупал голову обеими руками и начал читать "Песнь о собаке". И когда произнёс последние строки:

Покатились глаза собачьи
Золотыми звёздами в снег...


На его глазах тоже сверкнули слёзы. После этих стихов невольно подумалось, что Сергей Есенин не столько человек, сколько орган, созданный природой исключительно для поэзии, для выражения неисчерпаемой "печали полей", любви ко всему живому в мире и милосердия, которое — более всего иного — заслужено человеком. И ещё более ощутима стала ненужность Кусикова с гитарой, Дункан с её пляской, ненужность скучнейшего бранденбургского города Берлина, ненужность всего, что окружало своеобразно талантливого и законченно русского поэта.

А он как-то тревожно заскучал. Приласкав Дункан, как, вероятно, он ласкал рязанских девиц, похлопав её по спине, он предложил поехать: — Куда-нибудь в шум, — сказал он. Решили: вечером ехать в Луна-парк. Когда одевались в прихожей, Дункан стала нежно целовать мужчин.

— Очень хороши рошен, — растроганно говорила она. — Такой — ух! Не бывает... Есенин грубо разыграл сцену ревности, шлёпнул её ладонью по спине, закричал:
— Не смей целовать чужих!

Мне подумалось, что он сделал это лишь для того, чтоб назвать окружающих людей чужими.

Безобразное великолепие Луна-парка оживило Есенина, он, посмеиваясь, бегал от одной диковины к другой, смотрел, как развлекаются почтенные немцы, стараясь попасть мячом в рот уродливой картонной маски, как упрямо они влезают по качающейся под ногами лестнице и тяжело падают на площадке, которая волнообразно вздымается. Было неисчислимо много столь же незатейливых развлечений, было много огней, и всюду усердно гремела честная немецкая музыка, которую можно бы назвать "музыкой для толстых".

- Настроили — много, а ведь ничего особенного не придумали
, — сказал Есенин и сейчас же прибавил: — Я не хаю. Затем, наскоро, заговорил, что глагол "хаять" лучше, чем "порицать".

— Короткие слова всегда лучше многосложных, — сказал он.

Торопливость, с которой Есенин осматривал увеселения, была подозрительна и внушала мысль: человек хочет всё видеть для того, чтоб поскорей забыть. Остановясь перед круглым киоском, в котором вертелось и гудело что-то пёстрое, он спросил меня неожиданно и тоже торопливо: — Вы думаете — мои стихи — нужны? И вообще искусство, то есть поэзия — нужна?

Вопрос был уместен как нельзя больше, — Луна-парк забавно живёт и без Шиллера. Но ответа на свой вопрос Есенин не стал ждать, предложив: — Пойдёмте вино пить.

На огромной террасе ресторана, густо усаженной весёлыми людями, он снова заскучал, стал рассеянным, капризным. Вино ему не понравилось: — Кислое и пахнет жжёным пером. Спросите красного, французского.

Но и красное он пил неохотно, как бы по обязанности. Минуты три сосредоточенно смотрел вдаль; там, высоко в воздухе, на фоне чёрных туч, шла женщина по канату, натянутому через пруд. Её освещали бенгальским огнём, над нею и как будто вслед ей летели ракеты, угасая в тучах и отражаясь в воде пруда. Это было почти красиво, но Есенин пробормотал: — Всё хотят как страшнее. Впрочем, я люблю цирк. А — вы?

Он не вызывал впечатления человека забалованного, рисующегося, нет, казалось, что он попал в это сомнительно весёлое место по обязанности или "из приличия", как неверующие посещают церковь. Пришёл и нетерпеливо ждёт, скоро ли кончится служба, ничем не задевающая его души, служба чужому богу.

Примечание:

Впервые напечатано в «Красной газете» (вечерний выпуск), 1927, номер 61 от 5 марта, и затем - в сборнике М.Горького «Воспоминания. Рассказы. Заметки», издание «Книга», 1927. Начиная с 1927 года, включалось во все собрания сочинений. Печатается по тексту девятнадцатого тома собрания сочинений в издании «Книга», сверенному с рукописью (Архив А.М. Горького).


http://gorkiy.lit-info.ru/gorkiy/vospominaniya/sergej-esenin.htm
Прикрепления: 2464846.png(99.4 Kb) · 8309938.jpg(23.3 Kb) · 9185356.jpg(50.3 Kb) · 2739944.jpg(30.6 Kb) · 8580176.jpg(50.8 Kb) · 2995010.jpg(30.2 Kb) · 7456885.jpg(13.4 Kb) · 4343546.jpg(13.5 Kb) · 0835803.jpg(14.3 Kb) · 3140345.jpg(14.1 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Воскресенье, 28 Дек 2014, 01:22 | Сообщение # 3
Группа: Администраторы
Сообщений: 6340
Статус: Online
Открытое Обращение Светланы Петровны Есениной 



Дорогие друзья! Меня глубоко трогает тот огромный интерес к судьбе и гибели Сергея Александровича Есенина, который вы не оставляете и обращаетесь ко мне с вопросами и своими соображениями.

Что я и мои сподвижники делали и делаем в этом направлении, постараюсь довести до вашего сведения и тем самым отвечу на все ваши вопросы ко мне.

Занялась я темой гибели Сергея Александровича в начале 90-х годов, после того, как в книге «Смерть Сергея Есенина. Документы. Факты. Версии», были опубликованы материалы Комиссии Есенинского комитета Союза писателей по выяснению обстоятельств смерти поэта, возглавляемой Ю. Л. Прокушевым. Где-то в конце книги напечатаны мои воспоминания о том, что рядом с могилой матери Есенина похоронен не поэт, а кто-то другой.

В комиссии, возглавляемой Юрием Львовичем, были явные сторонники версии убийства С.А. Есенина: Н. К. Сидорина, автор нескольких книг о поэте, моя сестра, Т.П. Флор-Есенина, профессор, доктор философских и медицинских наук Е.В. Черносвитов, старший следователь, юрист Э.А. Хлысталов и многие другие. Однако их мнения всерьез не воспринимались или просто игнорировались. Более того, в начале раздела «Точки зрения» М.Стахова, секретарь комиссии, ясно дала понять, что все, кто «не с ними», тот, мягко выражаясь, недалекий человек.

После презентации книги был организован аукцион посмертной маски и фотографий С. А. Есенина.

Я бесконечно благодарна П.Н. Гусеву, главному редактору «Московского Комсомольца» за то, что он выкупил, а затем передал эти фотографии в музей С.А. Есенина в Константиново и не дал им уйти за границу.

Для работы в комиссии были привлечены высочайшие умы в следствии, криминалистике, судебно-медицинской экспертизе и т.д. И меня потрясло, с какой легкостью все эти люди «самоубили» Есенина. Позже, когда эта тема муссировалась по всем средствам массовой информации, когда такой маститый специалист, как Никитин, на экране телевизора хватался за толстенный канат правой рукой и подпрыгивал, чтобы доказать, что веревка выдержала тело Есенина, когда уважаемый кандидат медицинских наук А.В. Маслов, явно ненавидящий поэта — гордость России, разражался грязными, пасквильными книгами, я решила, что пришла пора поставить все на свои места. Такой любви и злобы не удостаивался ни один поэт в мире.

Никакие звания и ученые степени не дают права так беззастенчиво ковыряться в жизни и судьбе молодого гения. Вот именно поэтому я хочу, чтобы все вы знали, что за Есенина еще есть кому побороться. За моей спиной родные, молодое есенинское поколение.

Наши первые обращения в Генеральную Прокуратору мы начинали с Э.А. Хлысталовым и историком-архивистом А.С. Прокопенко, который принимал участие в раскрытии «Катынского дела». Позже к нам присоединился автор прекрасного документального фильма о гибели Есенина «Дорогие мои! Хорошие!» Владимир Паршиков и артист Сергей Безруков.
Дорогие друзья, спасибо вам за все ваши письма в соответствующие инстанции. Мы их также впоследствии выложим на сайте.

http://community.livejournal.com/esenin_1925/13228.html

Ушла из жизни племянница Сергея Есенина 

6 сентября 2010 года после тяжелой и продолжительной болезни на 72-м году жизни скончалась Светлана Петровна Есенина, племянница Сергея Есенина, дочь А.А. Есениной, которой поэт посвятил несколько стихотворений. Одно из них начинается строчками: «Я красивых таких не видел…», они полностью могут относиться и к Светлане Петровне, вобравшей в себя не только внешнюю красоту, но и есенинскую неутомимость, незаурядность, силу воли и беспредельную самоотверженность в решении всех вопросов увековечивания памяти дяди – великого поэта России.

Имя Светланы Петровны Есениной запечатлено в Постановлении Правительства Москвы, в котором в канун 100-летия со дня рождения С.А. Есенина московская экспозиция в Б. Строченовском пер., 24 была подарена городу. В Московском государственном музее С.А. Есенина Светлана Петровна проработала главным хранителем со дня его основания. Московский Государственный музей С.А. Есенина глубоко скорбит в связи с преждевременной кончиной Светланы Петровны Есениной и выражает соболезнования не только родным и близким, но и многочисленным поклонникам творчества С.А. Есенина.

http://www.vmdaily.ru/article/104520.html

Светлана Петровна Есенина будет похоронена на Ваганьковском кладбище.

Ольга Булгакова:



Но я знаю только одно: мы живем для светлых людей, и дай Бог, чтобы их было побольше. Это самое главное. (Светлана Петровна Есенина)

Куда-то, все куда-то уходит. Смех, глаза, вскинутая бровь… Никогда, уже никогда. Память вечная. Светлая. Потому что была она светлой.

Я еще не поняла. Я еще не осознала. До меня никак не доходит. Я хочу позвонить ей, я хочу к ней прийти, я хочу сказать ей то и рассказать это. Я знаю даже, что и с какой интонацией она мне ответит. И я улыбаюсь своим мыслям. И вдруг – обухом по голове: никогда. Тело становится ватным, и изнутри по нему расползается холодок.

Да, это не было неожиданно… Но не сейчас!!! Когда-то, потом, после… не сейчас… Меня не было тогда в Москве…Телефон радостно заверещал, узнав ее номер, но голос в телефоне был не ее. В нем никогда больше не будет ее голоса. И я, оглушенная этим не ее голосом, задала всего один и какой-то ничего не значащий, не нужный вопрос: «Дома или в больнице?» Не ее голос тихо сказал: «Дома». Я медленно проваливалась во что-то мягкое и бездонное, лицо стало тяжелым, как если бы его залили свинцом.

Как… Как?!. У нее был миллион причин жить и ни одной – умереть. Она говорила, что не умрет, пока все… Все осталось незавершенным… Удивительной, невиданной внутренней силы женщина. Такая хрупкая, невысокая, но с хребтом из сверхпрочных марок стали. С очень непростой судьбой и с такой хорошей, немножко лукавой улыбкой!.. Никогда, больше никогда.

Если я скажу о ней «боец», я ничего этим не передам. Это даже какое-то не ее слово. Но я не знаю, я не могу найти нужное слово. Какое понятие передаст суть человека, который много-много лет нес тяжеленный, порой неподъемный крест, не хмурясь, не жалуясь, не теряя достоинства. Через равнодушие, через хамство, через быдлость, через пустое любопытство, через отвратительную бестактность «сочувствующих». Не ожесточаясь от того, что те, кто легко мог бы и, в общем-то, должен был помочь, кидали камни в крест и лили грязь на дорогу. Крест можно было бросить. Проще простого. Просто бросить и все. Потому что безнадежно, потому что нет больше сил, потому что годы, потому что болезни. Да потому что умер единственный сын! Сорокалетним, красивым, полным сил… А она несла, потому что, кроме нее, никто этот крест на себя не взвалит, - сил не хватит. Он тоже осиротеет – этот крест, теперь. Все мы долго будем ходить вокруг него, пытаться приподнять то с той, то с этой стороны, и не оторвем от земли ни на миллиметр. Потом кто-то умный предложит вызвать подъемный кран, и все обрадуются и согласятся. Но крановщик присвистнет, грустно разведет руками и наотрез откажется заведомо ломать технику.

Ей не было больно, ей не было плохо, ей не было тяжело, она не болела, она не уставала. Только где-то там, куда она почти никого не впускала. Боль другого человека чувствовала очень тонко. Ей не надо было ни о чем говорить, у нее не надо было просить помощи. И она ее не предлагала. Она просто брала и помогала. Ее внимательные, мудрые, всегда с искорками глаза все замечали, все понимали. Она могла говорить с тобой о посторонних вещах, а от тебя уходила боль. И вдруг становилось просторно, светло и легко, как майским утром… Все. Никогда.

Она любила тюльпаны. Яркие, с высокими загнутыми лепестками. Особенно – желтые. И торт «Киевский». Не любила бессмысленных вопросов, глупых ответов и разговоров «ни о чем». Много помогая другим, охотно, без оглядок творя добро, она была благодарна за любую мелочь, просто за порядочность. Глубоко терпимая, она искала объяснения для самых неприглядных людских поступков. Просто чтобы понять. Не принять, но понять обязательно. И тех, кто по отношению к ней поступал некрасиво, а то и откровенно гнусно. Даже до упреков она не опускалась никогда.

И дар редкий, почти чудесный, - она умела искренне разделить радость. И любила дарить ее. Она, не спрашивая, откуда-то безошибочно знала, чем тебя обрадовать. И для этого ей не нужен был повод. Чуть наклонив голову, она, улыбаясь, следила за твоей реакцией. И, поймав первый всплеск, когда ты беспомощно и счастливо смеешься, еще не обретя слов, она, улыбаясь, отводила глаза. И было как-то звонко и так тепло… Но уже никогда. Безжалостно. Навсегда никогда.

Об отношении власти к памяти Сергея Есенина

Интервью со Светланой Петровной Есениной записано 1 мая 2010 года за четыре месяца до ее ухода из жизни. Именно этот фрагмент беседы открывал презентацию сборника материалов о гибели Сергея Есенина «Не умру я, мой друг, никогда». Он был составлен под руководством Светланы Петровны и представлен читателю 17 мая 2011 года - в день рождения главного составителя.

Интервью острое по своему содержанию и эмоциональному накалу говорит о безразличии действующей государственной власти к имени великого поэта России и вопросам его гибели, о многочисленных нарушениях закона в данных вопросах.



http://www.youtube.com/watch?v=yzeg_X2jo2k

Москва. Ваганьковское кладбище. Есенинская аллея

Не знаю, поехала бы я в этот раз в Москву в ЦДЛ (Центральный дом литераторов), если бы не тянуло меня прямо таки неимоверно на могилу к Сергею Есенину на Ваганьковское кладбище.

Казалось бы, кто он мне, этот человек, давно ушедший из мира живых, но года три назад я вдруг по-новому взглянула на его стихи, как будто озарение какое-то нашло, так чётко стала понимать, как он работал и что хотел сказать своим творчеством. Съездила ещё в прошлом году в Рязань и в Константиново... и с тех пор мне уже не верится, что я не знала Серёжу при жизни... да, и вообще не чувствую, что он ушёл...

Только смерть его странную никак не могу понять, хоть уже окончательно для себя решила, что его убили, что не стал бы он сам... я бы ещё поверила, если бы у него творческий кризис, но даже стихи "До свиданья, друг мой, до свиданья" так и остались недоработанным черновиком, где Есенин прощался, скорее всего, не с жизнью, а с другом, предательство которого стоило ему этой самой жизни. Такая горечь порой в душу закрадывается, такая боль... сниться стал Есенин периодически... так что, решила, что на могилу нужно съездить точно.

Добраться до Ваганьковского кладбища легко: просто едешь до остановки метро "Улица 1905 года", выходишь по указателю из подземного перехода и идёшь вдоль характерного забора, а там уже издали виден Храм Воскресения Словущего, что стоит на территории кладбища, только дорогу перейти остаётся и ты уже на месте.



Цветы я купила заранее, но можно было купить и там, и даже искусственные, очень красивые, правда немного дорогие... но живые, наверное, лучше, тем более, что кладбище заметно очень хорошо убирается буквально на всех дорожках.



Я немного растерялась сначала, но могилу нашла легко по указателю "Есенинская"... свернула, немного прошла... а там уже издали стал виден памятник... как будто, скучая, Есенин выглядывал из-за других многочисленных могил, пытаясь разглядеть, кто там к нему сегодня пожаловал в гости.



Стояла долго, пока не замёрзла... Жаль было уходить. Таким родным он мне стал вдруг. Конечно, поэт душу вкладывает в свои стихи, и если кто-то вдруг эти стихи начинает понимать, то и душу поэта, значит, чувствовать начинает. Не знаю, хотелось бы мне, чтобы со мной произошло так, как с ним... Я не о смерти, а о величии... я же тоже живу в мире своей поэзии, никого и ничего не боюсь, потому что верю в свою судьбу, которую не так уж просто изменить, тем более, если уже выбрал СВОЙ ПУТЬ.

Попрощалась. Пошла. Ещё вернусь туда когда-нибудь обязательно. Обязательно. До свиданья, Серёженька, не скучай там без меня...



Поманил таки Храм прекрасный, не удержалась, зашла внутрь. Боже, как там уютно и красиво, словами не передать. Купила свечи, конечно. И Николая-угодника нашла, и даже Святую Татьяну. Снаружи Храма тоже икона висит, пригляделась - мой любимчик-Никола... зажгла свечу, в специальном лотке песком присыпала, установила. А на улице холодно, ветер, не знаю, долго ли горела... но, уходя, обернулась... От ветра ещё ярче разгорелась свеча моя... Хорошо, ладно... раз не погасла, значит, всё правильно я сделала. Хочется верить.

Ирина_Яненсон

http://yanenson.ucoz.ru/blog/eseninskaja/2014-03-26-124

На Ваганьковском кладбище каждое 1-е воскресение служится панихида по Сергею Есенину. Начало панихиды 13:00


27.12. 2014

Неизвестный Есенин



Фильм о приезде Сергея Есенина в Вологду и его свадьбе с Зинаидой Райх будет представлен в Вологде. Премьерный показ картины «Русалка — зеленые косы» состоится 2 ноября в кинотеатре «Рояль-Синема».

В конце тридцатых годов начала XX века были уничтожены все документы, хотя бы косвенно связанные с поездкой Есенина к Белому морю. Воспоминания, записанные современниками, фотографии, факты — все это в течение полутора лет собиралось, как паззл. Выяснилось, что венчаться в Вологду ехали вологодский поэт Ганин и его невеста Зинаида Райх, а Есенин должен был быть лишь свидетелем на свадьбе.

В основу сценария фильма легло стихотворение «Русалка», которое Алексей Ганин посвятил Райх, а также текст телеграммы, отправленной девушкой отцу в Орел за день до свадьбы с Есениным.

Над проектом работала профессиональная команда, в которую вошли: режиссер и автор сценария Мария Борисова, актер Всеволод Чубенко, журналист Алексей Коновалов, оператор Юрий Колесников, специалист по постпродакшн Алексей Зорин. Съемочными площадками стали музей «Мир забытых вещей», усадьба Брянчаниновых, колокольня Софийского собора, Кирики Улиты. Особое место в фильме занимает единственный сегодня «свидетель» тех событий — здание гостиницы «Пассаж» (бывшая первая городская поликлиника).

Итогом работы стал фильм, который уникален по нескольким причинам. Это кино создано вологжанами самостоятельно. На сегодняшний день это единственное собрание всех известных фактов об истории любви Есенина и Райх, дружбе вологодского поэта Алексея Ганина с Сергеем Есениным. Нулевой бюджет картины не помешал профессионалам своего дела снять современное качественное кино.

01.11. 2011

http://www.upinfo.ru/news/11116110-neizvestnyi-esenin

СЕРГЕЙ ЕСЕНИН: "Не расстреливал несчастных по темницам…



К 100-летию Есенина "Литературная газета" под рубрикой "Поэты о поэте" провела опрос среди его собратьев и сестёр по поэзии. Ответили Н.Матвеева, Е.Блажеевский, А.Жигулин, Ю.Кублановский и ещё несколько человек. Среди вопросов был и такой: "Если бы нужно было назвать только одну его строку (строфу, стихотворение), что бы вы выбрали?" Я назвала две строки, которые ранят и обескураживают меня до сих пор:

Мне страшно — ведь душа проходит,
Как молодость и как любовь…


Даже маловерующий читатель тут, возможно, воскликнет: "Как так? Ведь душа — бессмертна!" Да, бессмертна, но… В стихотворении 1917 года "Пришествие", о котором я уже говорила, Есенин обращается к Высшему началу:

Лестница к саду Твоему
Без приступок.
Как взойду, как поднимусь по ней
С кровью на отцах и братьях?


Тут самое время вспомнить слова поэта из другого лагеря, но глубже, всеохватнее понявшего Есенина, чем многие, внешне сродные.

"Есть прекрасный русский стих, который я не устану твердить в московские псиные ночи, от которого, как наваждение, рассыпается рогатая нечисть. Угадайте, друзья, этот стих — он полозьями пишет по снегу, он ключом верещит в замке, он морозом стреляет в комнату: “…не расстреливал несчастных по темницам…” (О.Мандельштам)

Великие слова — и автора строки, вынесенной мной в заголовок, и автора комментария к этой строке…

В статье упомянутого в предыдущем номере А.Михайлова меня насторожил вот какой пассаж: "Есенина может любить и жить его поэзией любой русский человек". А не русский — не может? Украинец, грузин, татарин — не может? Сергей Александрович в квасных патриотах не ходил. Любил, дружил, общался с людьми не по национальному признаку. Случалось, и не раз, что самые задушевные стихи свои посвящал инородцам. Роман Гуль в своих воспоминаниях передаёт эпизод, свидетелем которого оказался в Берлине.

Собралось общество эмигрантов и полуэмигрантов. Есенин не был ни тем ни другим, а тут заупрямился: "Не поеду в Москву… не поеду туда, пока Россией правит Лейба Бронштейн.
— Да что ты, Серёжа? Ты что — антисемит?
— проговорил Алексеев. И вдруг Есенин остановился и с какой-то невероятной злобой, просто яростью закричал на Алексеева: — Я — антисемит?! Дурак ты, вот что! А Лейба Бронштейн, это совсем другое, он правит Россией, а не он должен ей править!"

До Льва Троцкого вряд ли дошли эти или подобные запальчивые слова. А если и дошли, он не озлобился. Оказывал поэту всемерное содействие. Писал о нём с проницательностью и симпатией, хотя, конечно, со своей колокольни. Есенин и Троцкий — в истории революционной России две несовместные величины! Даже мученические кончины не приблизили их друг к другу.

Но вернёмся к "душе", которая "проходит"… У Есенина и его героев — странные отношения с душой. Так, Пугачёв, главное лицо одноимённой драмы в стихах, откликнувшийся на стон "придавленной черни" и проливший из благих побуждений много человеческой крови, в эпилоге по-есенински сокрушается: "Неужели под душой так же падаешь, как под ношей?" Сам Сергей Александрович, не в силах противостоять мощному агитпропу новых времён, готов пойти на компромисс: "Приемлю всё. / Как есть всё принимаю. / Готов идти по выбитым следам. / Отдам всю душу октябрю и маю, / Но только лиры милой не отдам…" Выходит, лира, муза, поэзия для него превыше души?..

В "Пришествии", посвящённом Андрею Белому, написанном до всего, что потрясло и вывернуло наизнанку его душу, поэт просил… Не Белого, а Того, Кто стоит над нами:

И дай дочерпать волю
Медведицей и сном,
Чтоб вытекшей душою
Удобрить чернозём…


В статье о романе А.Белого "Котик Летаев" Есенин писал, что "слово изначала было тем ковшом, которым из ничего черпают живую воду". "Медведица" тут, скорее всего, — звёздный ковш; а чем ещё может дочерпать волю поэт, с двенадцати лет восхищённый тем, что в Библии "всё так громадно"?!

Дочерпал… Досбирал "на дороге колосья, В обнищалую душу-суму". Оставил свидетельство в стихах, отчего и как душа вытекает. Но, заплатив неслыханную цену за то, "чтобы ярче гореть", поднялся на одну из высших ступеней русской поэзии.

Память смертная никогда не покидала Сергея Есенина. Была ли она для него тем, что, по просвещённой интуиции богословов, действует в душе как сила творческая, созидательная? Или, поэт до мозга костей, он сразу видел мир внешний и внутренний обострённым, всепроникающим и потому прощальным взглядом?

В лёгком, пейзажном, как будто совсем не о том стихотворении юноша Есенин писал:

Всё встречаю, всё приемлю,
Рад и счастлив душу вынуть.
Я пришёл на эту землю,
Чтоб скорей её покинуть.


А через год, в 1915-м, уже с надрывом:

И вновь вернусь я в отчий дом,
Чужою радостью утешусь,
В зелёный вечер под окном
На рукаве своём повешусь…


Но не так он прост, этот рязанский паренёк, чтобы вообразить, что со смертью всё для нас кончается. Наше исчезновение с лика земли столь же непостижимо, как и рождение.

Там, где вечно дремлет тайна,
Есть нездешние поля.
Только гость я, гость случайный
На горах твоих, земля.

Не тобой я поцелован,
Не с тобой мой связан рок.
Новый путь мне уготован
От захода на восток.

Суждено мне изначально
Возлететь в немую тьму.
Ничего я в час прощальный
Не оставлю никому.

Но за мир твой, с выси звездной,
В тот покой, где спит гроза,
В две луны зажгу над бездной
Незакатные глаза.


Стихи 1916 года. Помимо заключительного космического образа они поражают бесстрашием предвидения собственной судьбы. Он уже слышит её позывные: "рок", "новый путь" в противоположном логическому смысле. И что-то вроде антизавещания: "Ничего я в час прощальный / Не оставлю никому".

Оставил. Не пожитки. Не дом или там дачу, ибо до конца своих дней прожил бомжем. Многотомное собрание сочинений, золотую книгу лирики и правду-легенду о своей жизни.

Где правда, где легенда — вопрос на засыпку. Явление Есенина естественно и бесспорно, как естественно и бесспорно мироздание. "Эк куда её занесло!" — усмехнутся мои оппоненты. А я просто открыла Библию на первой странице и как будто впервые прочла: "И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их (…) И сказал Бог: вот, Я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя: вам сие будет в пищу; А всем зверям земным, и всем птицам небесным, и всякому пресмыкающемуся по земле, в котором душа живая, дал Я всю зелень травную в пищу…" (Быт 1. 27, 29–30).

Оказывается, всё человеку уже дано. Чего же он рыщет, как дикий зверь, в непостижимом стремлении урвать побольше? Не пора ли остановиться?.. В той же главе Создатель призывает людей владычествовать над всем данным, обладать землёю (1. 26, 28). Пусть мудрецы бьются над вопросом, кто кого создал: Бог — землю или земля — Бога, пусть спорят до хрипоты, что первично, что вторично: душа или тело. Для Библии нет таких вопросов. Нет их и для поэта.

"Слишком я любил на этом свете / Всё, что душу облекает в плоть", — обезоруживающе прямо отвечает мудрецам Есенин. И продолжает своими стихами: "Счастлив тем, что целовал я женщин, / Мял цветы, валялся на траве / И зверьё как братьев наших меньших / Никогда не бил по голове". Всё шло его поэзии в пищу: и деревья, и звери, и птицы небесные. И над всем этим он владычествовал, обладал землёю, а не любовался ею, как заурядные лирики.

Веровал… Не веровал… Стихи поэта — его молитва. Разве не молитвенная интонация слышится в конце стихотворения "Мне осталась одна забава…"?

Вот за это веселие мути,
Отправляясь с ней в край иной,
Я хочу при последней минуте
Попросить тех, кто будет со мной,
Чтоб за все грехи мои тяжкие,
За неверие и благодать
Положили меня в русской рубашке
Под иконами умирать…


Кем-то верно подмечено: ведь знал, не мог не знать, что, если поддастся искушению самоубийства, "под иконами" его не положат. Но не мрачные суицидные настроения вдохновляли его на лирику последних лет жизни. Как будто со всем, что он любил, наступил разрыв. Сам разорвал, сам, и с друзьями, и с дорогими женщинами, и с упорядоченным бытом, который могла ему дать терпеливая, заботливая последняя жена, внучка самого Льва Толстого! Было в него вложено от рождения, что ли, это убийственное начало самоизнурения, саморазрушения. Когда личность идёт в разнос, теряет значение и всё окружающее. Но не для такого поэта, как Есенин. Он точно раздвоился. Его плоть, не знавшая пощады, сгорала на глазах у людей. Но душа его не "прошла", как он предрекал себе. Она ушла в затвор, не монашеский, а поэтический, очистилась от земной скверны и воистину коснулась небес.

Вот откуда эта избыточная жизненная сила, великолепие образов, драгоценная россыпь слов — и все на месте, все как вкопанные, ни одного не вынешь, не заменишь. Перечитайте все подряд стихи Есенина 1924–1925 гг. — гимн любви! К земле и ко всему, что на ней, к её людям, к её нивам, "златящимся во мгле", к жизни — ещё и за то, что она конечна. Феномен бытия художника: чем горше протекали его земные дни, тем совершеннее становились его творения. Можно ли после этого сомневаться в божественном происхождении поэзии?

Напомню читателям стихотворение, которое на вскидку назвала другу-поэту, задумавшему антологию "Золотая дюжина ХХ века" (12 лучших стихов разных поэтов, которые тебе сразу вспомнились):

Несказанное, синее, нежное,
Тих мой край после бурь, после гроз,
И душа моя, поле безбрежное,
Дышит запахом мёда и роз.

Я утих. Годы сделали дело,
Но того, что прошло, не кляну.
Словно тройка коней оголтелая
Прокатилась на всю страну.

Напылили кругом. Накопытили.
И пропали под дьявольский свист.
А теперь вот в лесной обители
Даже слышно, как падает лист.

Колокольчик ли? Дальнее эхо ли?
Всё спокойно впивает грудь.
Стой, душа, мы с тобой проехали
Через бурный проложенный путь.

Разберёмся во всём, что видели,
Что случилось, что сталось в стране,
И простим, где нас горько обидели
По чужой и по нашей вине.

Принимаю, что было и не было,
Только жаль на тридцатом году,
Слишком мало я в юности требовал,
Забываясь в кабацком чаду.

Но ведь дуб молодой, не разжолудясь,
Так же гнётся, как в поле трава.
Эх, ты, молодость, буйная молодость,
Золотая сорви-голова!


Тут что ни слово, то образ. По классификации Сергея Есенина, как её передаёт Анатолий Мариенгоф, образ движущийся, "корабельный". Динамические образы он ставил выше статических, называя последние "заставками".

А есенинские афоризмы? Их произносят, вставляют в речь, обыкновенно напрочь забывая о его авторстве: "Лицом к лицу / Лица не увидать. / Большое видится на расстояньи"; "Если б не было ада и рая, / Их бы выдумал сам человек"; "Каждый труд благослови, удача"; "Так мало пройдено дорог, / Так много сделано ошибок"; "Всё пройдёт, как с белых яблонь дым"; "Кто любил, уж тот любить не может, / Кто сгорел, того не подожжёшь"; "Но коль черти в душе гнездились — / Значит, ангелы жили в ней". Не грех присоединить к ним ещё один, из набросков 1925 года, последнего года жизни поэта: "Ты прости, что я в Бога не верую. / Я молюсь ему по ночам…"

Политический бунт поэта (не столько, впрочем, политический, сколько душевно-духовный) оставим нынешним бунтарям и бузотёрам — их число на земном шаре растёт в геометрической прогрессии. И возьмём с собой на остаток пути есенинскую очарованность природным лоном, из которого все мы вышли, есенинское смирение перед скрытой от нашего слишком земного взгляда тайной всего сущего. Если уж посягать на загадку мироздания, то по-есенински:

Я хотел бы опять в ту местность,
Чтоб под шум молодой лебеды
Утонуть навсегда в неизвестность
И мечтать по-мальчишески — в дым.

Но мечтать о другом, о новом,
Непонятном земле и траве,
Что не выразить сердцу словом
И не знает назвать человек.


Под конец хочется повторить вполголоса его просьбу, а вернее, его пожелание себе, пусть оно и не полностью сбылось, как не сбывается или сбывается шиворот-навыворот большинство наших желаний, ограниченных земным опытом:

Дайте мне на родине любимой,
Всё любя, спокойно умереть.


Думаю, эта просьба поэта внятна многим верным чадам России, особенно теперь, в пору нового глобального рассеяния. †

Т.Жирмунская
Мюнхен, Германия


http://www.istina.religare.ru/article184.html
Прикрепления: 2910186.jpg(24.3 Kb) · 0992481.jpg(32.0 Kb) · 4673303.jpg(26.1 Kb) · 8607753.jpg(34.3 Kb) · 1691936.jpg(22.5 Kb) · 5403632.jpg(28.1 Kb) · 3542319.jpg(11.5 Kb) · 0208102.jpg(9.8 Kb) · 8701121.jpg(14.5 Kb) · 5009974.jpg(14.3 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Суббота, 03 Янв 2015, 22:29 | Сообщение # 4
Группа: Администраторы
Сообщений: 6340
Статус: Online
90 лет со дня смерти Сергея Есенина



СЕРГЕЙ НИКОНЕНКО: Есенин сам создавал себе образ дебошира и гуляки



- Впервые о Есенине я услышал от своей мамы. Она рассказывала, что в 30-х годах за ней ухаживал один молодой человек и читал ей стихи Есенина. Стихи ей так нравились, что когда я родился, она назвала меня Сергеем, в честь Есенина.

Когда мне было лет 13 - 14, я занимался в студии художественного слова, увлекался Маяковским. А мой сосед по парте принес мне сборник стихов Есенина: «На, почитай! Поэт не хуже, чем твой Маяковский!» Так я открыл для себя великого русского поэта. В 1971 году мне предложили сыграть роль Есенина в художественном фильме «Пой песню, поэт».

- Сложно было войти в образ любимого поэта?

- Были у меня роли и посложнее, и потруднее. А здесь все близкое, родное... Я общался с людьми, которые хорошо знали Есенина. Они рассказывали, какой он был на самом деле. Многие думают, что он был хулиган, дебошир, пьяница, скандалист, гуляка. Ничего подобного! Он был удивительно тактичным, тонким человеком. Но когда надо было постоять за чистоту русского языка и русской литературы, спуску никому не давал.

В ту пору, после революции, в литературу, музыку, живопись, да куда угодно хлынули мутные потоки бездарности. Утверждали, что история искусства и культуры должна начинаться с них, а то, что было до 1917 года, надо сбросить с «корабля современности» и забыть. В полемике с такими людьми Есенин мог быть грубым, не стеснялся в выражениях и использовал непарламентскую лексику.

К тому же имидж дебошира и беспечного гуляки Есенин поддерживал сам и относился к этому как к хорошему, эффективному пиару. Он говорил, что реклама может быть любой. Пусть ругают, пусть обсуждают, зато на книжном развале мимо его книги не пройдут.

- Вы не только сыграли Есенина в кино, но и создали Есенинский центр в Москве. Как отважились взяться за такое масштабное дело?

- Все, что могу, делаю для нашего центра. Я нашел эту квартиру, где проживала первая жена Есенина Анна Изряднова с их общим сыном Юрой. В своих воспоминаниях Анна Романовна конкретного адреса не указывала. Она просто писала: шла в сторону с Арбата, повернула направо, повернула налево, зашла во двор... И я понял, что она идет в мой дом в Сивцевом Вражке! Помчался в наш ЖЭК. Несколько дней изучал старые домовые книги и выяснил, что Есенин на самом деле жил здесь четыре года - с 21-го по 25-й год. Этого адреса никто из его знакомых не знал. Он здесь скрывался от навязчивых товарищей и приятелей.

В другой домовой книге нашел запись, что в нашем доме зимой 1938 - 1939 годов была временно прописана и мать Есенина Татьяна Федоровна. Я так думаю, она приехала поддержать Анну Романовну. Дело в том, что сына Изрядновой и Есенина, 23-летнего парня, в 1937 году обвинили в подготовке покушения на Сталина, арестовали и расстреляли.

Я полтора года добивался перевода этой квартиры из жилого фонда в нежилой. Мы с женой отремонтировали ее за свой счет и открыли здесь Есенинский культурный центр. Все приходилось восстанавливать буквально из руин. Но люди помогали, и мы общими усилиями все-таки сделали это. Воссоздали обстановку квартиры, как это могло быть при Есенине. Экспозицию собирали по крупицам. Сейчас в нашем музее около 2 тысяч единиц хранения.

- Уникальный случай, когда благодаря усилиям одной семьи создан настоящий музей...

- У этого уголка Москвы есть еще одна уникальность! Нигде, ни в одном городе России и мира нет такого дома, дворика, который был бы связан с именами нескольких великих людей. А наш двор в Сивцевом Вражке может этим похвастаться. Здесь помимо Сергея Есенина проживал Александр Сергеевич Пушкин. Причем в самое счастливое время своей жизни - именно сюда прямо из-под венца он привез молодую жену Наталью Николаевну. Вход в их дом был со стороны Арбата. В соседнем доме родился поэт Андрей Белый. Здесь останавливался Александр Блок, когда приезжал в Москву из Санкт-Петербурга.

Думаю, если бы, допустим, у французов был такой дворик, где в разные времена проживали и гостили Мольер, Стендаль, Дюма, Бодлер, они очень берегли бы этот уголок и сделали бы его туристическим центром.

- Сергей Петрович, вы выросли в таком литературном доме. А какую роль в вашей жизни сыграло чтение?

- В детстве взахлеб читал «Трех мушкетеров», «Двадцать лет спустя», «Робинзона Крузо». Помню, книга о приключениях Робинзона Крузо была в более-менее нормальном состоянии. А вот «Двадцать лет спустя» превратились в настоящую «лапшу» - страницы, зачитанные до дыр, чуть ли не рассыпались в руках. Книгу передавали друг другу как огромную ценность, бережно завернув в газету, чтобы она окончательно не порвалась. К русской литературе пришел чуть позже.

Детство у меня было не только книжное, но и боевое. До 10 лет - это двор, казаки-разбойники, постоянные потасовки, синяки. А в 11 - 12 лет меня сильно заинтересовала одна помойка...

- Помойка?

- Да, помойки же бывают разные! Одно дело - обычная помойка с отходами, и совсем другое - помойка министерства иностранных дел, которое находится рядом с нашим домом. У нас был дворник-татарин. Я помогал ему разгребать зимой снег у МИДа, а он за это открывал мне заветный сарай, а там - конверты из разных стран с почтовыми марками... Богатство по тем временам невероятное! Я аккуратно отлеплял марки и выносил их в карманах, за пазухой. Потом моя коллекция помогала мне даже материально. Когда был студентом, стипендию получал мизерную, продавал марки понемногу - вот и денежки на жизнь появлялись...



https://www.youtube.com/watch?v=HA6IS0AaNq8

Есенинский культурный центр С.П.Никоненко

Музей-квартира А.И. Изрядновой (Есенинский центр) - частный музей, созданный Народным артистом России Сергеем Никоненко в 1994 году.



С 1923 по 1946 год в доме №44 на первом этаже в коммунальной квартире проживала Анна Романовна Изряднова - первая гражданская жена Сергея Есенина и мать его первенца Юрия Изряднова. В этой квартире она поселилась уже после того, как они расстались с Есениным, поэтому поэт не жил здесь, но иногда навещал жену и сына. По этому адресу Анна прожила более двадцати лет, здесь вырос и был арестован Юрий (расстрелян в 1937 году). Именно в этой квартире перед роковым отъездом в Ленинград в декабре 1925 года Есенин сжег ворох бумаг. После ареста Юрия Анна прописала в квартире мать Сергея Есенина. Татьяна Федоровна жила с невесткой с октября 1938 по апрель 1939 года.

После капитального ремонта и восстановления помещения здесь открылся центр С.А. Есенина. Сейчас в коллекции музея представлены многочисленные экспонаты, связанные с его жизнью и творчеством. Экспозиция располагается в комнатах, каждая из которых посвящена разным периодам жизни поэта. В одной комнате собраны экспонаты, относящиеся к пребыванию Есенина в Рязани, в другой - Москве, третьей - Лениниграду.

В небольшой комнате, где воссоздана обстановка 1920-1930-х годов, размещается экспозиция, рассказывающая об Анне Романовне Изрядновой. Среди экспонатов личные вещи Есенина, Изрядновой и сына Юрия, фотографии, документы, предметы быта и вещи того времени.

Посещение музея возможно по предварительной договоренности.

Адрес музея: м. Смоленская, пер.Сивцев Вражек, дом 44/28, кв. 14
Контактный телефон: 8 (499) 252-83-44

https://vk.com/eseninskiycenter

«Под иконами умирать...»

Правда и мифы о Сергее Есенине



Сергей Есенин — самый пере­водимый в мире русский поэт. Он оставил много загадок. Но бесспорно одно: его главной любовью была Россия.



«Согласно официальной версии, жизнь Есенина трагически оборвалась в 30 лет. Но она не оборвалась — её оборвали», — уверен петербуржский поэт Николай Браун, сын поэта Николая Леопольдовича Брауна, который вместе с другими писателями выносил тело Есенина из «Англетера» 28 декабря 1925 г.

«Отец отказался подписывать протокол, где говорилось, что Есенин совершил самоубий­ство. Не поверил в самоубийство и писатель Борис Лавренёв, который тоже был в «Англетере» и на следующий день опубликовал в «Красной газете» статью о смерти поэта под заголовком «Казнённый дегенератами».


Комната № 5 в гостинице «Англетер». 29 декабря 1925.

Отец говорил, что у поэта были две глубокие раны: пробоина над переносицей, как от рукоятки писто­лета, и ещё одна под бровью. На шее не было характерной для висельника борозды. «Когда Есенина надо было выносить, — рассказывал отец, — я взял его, уже окоченевшего, под плечи. Запрокинутая голова опадала. Были сломаны позвонки». На мой вопрос, не был ли Есенин застрелен, был краткий ответ: «Он был умучен». Отец был уверен, что мёртвого Есенина принесли в номер гостиницы с допроса.

Я также был знаком с писателем Павлом Лукницким, одним из организаторов похорон Есенина, и однажды спросил, что он помнит о смерти поэта. Лукницкий подтвердил: поэт «умер при допросе», после пыток, сказав: «А левого глаза не было». — «Как не было?» — «Вытек».


Для похорон внешность Есенина настолько «отреставрировали», что при прощании в Московском доме печати, по свидетельству писательницы Галины Серебряковой, в гробу лежала «нарумяненная кукла».


Родные у гроба С.Есенина; справа - мать поэта и сестра. (здесь же З.Райх и Вс.Мейерхольд)

К моменту гибели на Есенина было заведено 13 уголовных дел. Поэт был единственным, кто мог в ресторане рядом с Красной площадью кричать: «Бей коммунистов, спасай Россию!» Это был момент, когда Есенин узнал, что коммунисты при подавлении Тамбовского мятежа использовали химическое оружие. Тогда против власти Советов восстали 70 тыс. крестьян во главе с атаманом Антоновым. Песня восставших — «Антоновская» — стала любимой песней поэта. Тогда же он изобразил Троцкого в виде «еврейского комиссара» в поэме «Страна негодяев». А другу писал: «Тошно мне, законному сыну Российской империи, быть пасынком в собственной стране». От расправы Есенина спасло то, что он отбыл в путешествие по Европе и Америке с Айседорой Дункан».

Сразу после смерти поэта советские газеты писали: «С есенинщиной, которая дурно пахнет, надо заканчивать», «свихнувшийся талантливый неудачник». «Дурно пахло» для большевиков, например, то, что свой первый сборник стихов в 1915 г. Есенин «благо­говейно посвятил» императрице Александре Фёдоровне, с которой был лично знаком, как и с великими княжнами, которым посвятил стихотворение «Царевнам». Есенин не нарушил присяги, данной царю Николаю II. Во время Февральской революции поэт служил в армии. Тогда многие солдаты присягали Временному правитель­ству. А Есенин — нет. Незадолго до смерти он писал: «Я перестаю понимать, к какой рево­люции я принадлежал. Вижу только одно: что ни к февральской, ни к октябрьской».

Поэт выступал против хулы на Бога, которую поощряли большевики. За полгода до гибели в ответ на кощунст­венные стихи Демьяна Бедного Есенин написал:

«Когда я в "Правде" прочитал
Неправду о Христе блудливого Демьяна
Мне стало стыдно, будто я попал
В блево­тину, извергнутую спьяну».

А когда большевики решили у­брать из всех его сочинений слово «Бог», поэт подрался с наборщиком в типографии, но восстановил прежний вариант. А новая власть тем временем разобрала в его родном Константинове колокольню (на которой юный Есенин звонил к праздникам), чтобы из того кирпича... построить свинарник. В Есенине никогда не умирал сельский мальчишка, который пел в церкви на клиросе, дружил с батюшкой И­оанном Смирновым, первым разглядевшим в нём талант поэта. Этот батюшка крестил Есенина с именем Сергей в честь преподобного Сергия Радонеж­ского. Этот же батюшка и отпел поэта.
Есенин отходил от Бога и вновь возвращался. Просил:

«...Чтоб за все за грехи мои тяжкие,
За неверие в благодать
Положили меня в русской рубашке
Под иконами умирать...»

«Есенина отпевали в трёх местах: в Москве, родном селе Константинове и соседнем селе Федякине. Не было сомнений, что он убит. Иначе никто бы не стал его отпевать, — рассказала «АиФ» Ирина Михайловна М­амонова, внучка двоюродной сест­ры поэта по линии отца.

— Моя бабушка, Надежда Фёдоровна, была на семь лет старше поэта, она прожила 97 лет. Бабушка рассказывала, что была на отпевании в Константинове. А в Москве на отпевании — мама Есенина Татьяна Фёдоровна. Бабушка виделась с Есениным за месяц до его кончины. Поэт прятался в больнице от чекистов. Есенина любил и ценил известный врач Пётр Ганнушкин. В опасные моменты он укрывал Сергея Александровича. А недруги Есенина создали миф о якобы его проблемах с психикой и беспробудном пьянстве. Однако сам Есенин (это есть в воспоминаниях, в частности, у Ильи Шнейдера) повторял: «Я ведь пьяным никогда не пишу».

Когда же пил Есенин, если за последние 5 лет жизни он написал около 100 стихотворений и 5 поэм, а за последний год жизни им было подготовлено к изданию и выпущено 4 сборника стихотворений? И в Ленинград, где произошла трагедия, он ехал работать над изданием полного собрания своих сочинений.


Похороны Сергея Есенина. 31 декабря 1925.

В Москве в декабрьские морозы проститься с поэтом пришли тысячи людей. Очередь была невероятной, с пяти вечера всю ночь и до утра не заканчивался людской поток.

«Казнь Есенина продолжилась и после его смерти. Из могилы на Ваганьковском кладбище исчез гроб поэта, — говорит Николай Браун. — Это обнаружила в 1955 г. сестра Есенина Шура, когда могилу вскрыли, чтобы рядом с останками поэта похоронить его маму Татьяну Фёдоровну. В конце 80-х гг. нашёлся пожилой свидетель, шофёр ОГПУ Снегирёв, который 1 января 1926 г. принимал участие в изъятии гроба из могилы. Куда увезли гроб, он не знал».
(Я хорошо знала этого человека и много лет общалась с ним... - В.)

У Есенина была возможность не возвращаться из-за границы. Но он вернулся, хотя понимал, что едет на заклание. В своей любви к России он был искренним:

«Если крикнет рать святая:
«Кинь ты Русь, живи в раю!»
Я скажу: «Не надо рая,
Дайте Родину мою».

P. S. Дело о гибели великого русского поэта по сей день недоступно, на нём по-прежнему стоит гриф «секретно».

http://www.aif.ru/culture....esenine

Андрей Дементьев, поэт, лауреат Госпремии СССР: В литературу он вошёл сразу. Приехал в Петроград, передал Блоку записку, прося о встрече. Есенину ещё не было 20. Блок — уже маститый поэт, аристократ. Но после этой встречи запишет: «Был у меня рязанский парень со стихами. Стихи свежие, чистые, голосистые».

Стихи Есенина действительно неповторимые, ни на кого не похожие — невероятно искренние, неожиданные... Андрей Белый в своём дневнике сделал запись: «Стал возить с собой томик стихов Есенина — это всё равно что возить с собой горстку родной земли».

Эта связь Есенина с землёй, с простыми людьми подняла его творчество на невероятную высоту. Он любил жизнь, относился к ней с азартом. И при этом был очень мудрым. Потому что только великий мудрец мог написать: «Как мало пройдено дорог, как много сделано ошибок».

О нём писали всякое. Его упрекали. Ему завидовали. Его запрещали. В СССР не издавали его стихи. Возможно, потому, что как в жизни, так и в поэзии он был очень откровенный, безапелляционный, резкий. Но, запрещённый, он всё равно звучал — его стихи переписывали из тетради в тетрадь, передавали из уст в уста. И никакая цензура не могла закрыть этого великого поэта.

В его поэзии есть та простота, житейская мудрость, которая близка и понятна каждому. Мы любим поэтов, которые умеют сказать о нашей жизни то, что чув­ствуем, но не можем выразить сами. Мы доверяем им передать через стихи то, как нам трудно и от чего, кажется, можешь летать. О трагедии и верности. Такой дар даётся только гениям. А Есенин был гений!

http://www.aif.ru/culture/opinion/lyubil_zhizn

«Успокойтесь, он не хулиган...»



Это был хороший, нежный, сильный и, вместе с тем, легко ранимый человек. Не эталон, к счастью! Очень светлый и очень особенный. За это его любили. При одном только слове «Есенин» светлели лица.

Его стихи впитывала вся страна, переписывала и возвращала — цитатами, афоризмами... Все это дало ему, как сказали бы сейчас, такую раскрутку, какой не обладал ни один поэт. За это, да и вообще за все, что было у него (гениальность, независимость и даже внешность — словом, полный перебор) его и ненавидели. Он был объектом самой разнузданной и оскорбительной травли не только со стороны явных врагов, но и тех, кого он называл друзьями, собратьев по перу. Они внушали Есенину, что его поэзия никому не нужна, зная, что его это ранит больнее всего. Его «друг», поэт Николай Клюев, как-то даже договорился до того, что посоветовал Есенину застрелиться.

Его окружала поэтическая «банда великолепных», которая пряталась за его имя, грелась есенинской славой, обирала его при каждом удобном случае (все вокруг ели и пили на его деньги). Они помогали Есенину «расшатываться и пропадать». Трезвый Есенин был им не нужен. Он мучительно ощущал свое одиночество. «Один, один, кругом один, и некому мне открыть свою душу», — говорил он. И еще — с оголенной болью — в стихах: «Не у всякого есть свой близкий».

От всего этого было больно и тошно. Тяготила и его извечная неприкаянность. У поэта с мировым именем не было даже комнаты в коммунальной квартире, часто он не знал, где будет ночевать. Не по себе было и от убийственного пренебрежения интеллигентской среды, дававшей ему понять, что он чужой и гость, считавшей его — увы, из зависти и примитивной злобы — «крестьянином», «мужиком». Это его просто бесило, как и то, когда его снисходительно именовали «пастушком», «Лелем». Потом Есенин назовет их «вылощенным сбродом». Потом. А до этого его критиковали и вытирали о него ноги. В общем, ежедневная Голгофа с криками: «Распни!»

Есенин прикладывался к рюмке, лечил душевные раны вином: так легче переносилось то, от чего страдала душа. Простым запоем объяснить это нельзя. Кстати, многие современники видели Есенина нетвердо стоящим на ногах, но никто и никогда не видел его грязным, небритым, нечесаным.

Он не был слабаком, просто очень тяжело жил, со своей болью, пропуская все через собственное сердце, «сумасшедшее сердце поэта», «ахиллесово сердце» - как писал Вознесенский. Он умел прощать то, чего не стоило бы прощать. Надевал «розовые очки», и все люди были у него исключительно хорошими. Когда Есенин уехал с Айседорой Дункан за границу, академический «паек» поэта через его «друга» Анатолия Мариенгофа должна была получать сестра Есенина, Екатерина. Она не получила ни копейки. Вся есенинская семья осталась без средств к существованию более чем на год. Вернувшись, Есенин рассорился из-за этого со своим «легким другом». И все-таки, через некоторое время, когда Мариенгоф со своей женой уехали за границу и что-то слишком долго не возвращались, Есенин попросил послать «этим дуракам деньги, а то им не на что вернуться. Деньги я дам, только чтобы они не знали, что это мои деньги». А потом, перед своей смертью, Есенин сам пойдет к Мариенгофу, помирится с ним и скажет об этом: «Помирился с Мариенгофом. Он неплохой».

Есенин был мудрым поэтом, но Есенину-человеку не доставало элементарной житейской мудрости, которой надобно всякому, во всякой стране, в любые времена. Особенно, если живешь в России во времена хаоса и жутких свершений. Впрочем, в нашей русской истории, наверное, не было (и не будет?) простых времен.

Есенин жил в период неслыханной бойни человека с человеком. Но «времена не выбирают — в них живут и умирают».

Как жили люди? Наверное, по-разному. Кто-то безропотно выполнял волю сверху, кто-то хотел быть святее Папы Римского, кто-то уходил в себя, во внутреннюю эмиграцию, иные уезжали из страны, некоторых из нее выгоняли или лишали жизни. Самых честных и лучших. Таких уже у страны не будет никогда, поэтому она и выродится. Потому что человек, личность, согласно кодексу тех времен — это ничто. Народ — все. Получается, что народ состоит из ничего. И так удобно уйти от индивидуальной ответственности. Все одинаково правы или одинаково заблуждаются, а значит никто. Это было удобно тем, у кого был «разум возмущенный». Удобно ОГПУ, для которого времена наступили самые благоприятные: сами арестовывали, приговаривали, сами и расстреливали. Никаких прокуроров и судий. Буквально в три дня решались судьбы.

Есенин был человеком очень общительным и общественным. В том смысле, что обостренно воспринимал боль и любовь людей через свое сердце и возвращался к людям через свое творчество. Имея высокий порог боли, жить в эпоху хаоса в стране, без которой он себя не мыслил, очень трудно. Как писал Горький, который в первый раз увидел совсем юного Есенина: «Слушал я, как читал он хорошие... стихи свои, и, помню, задумался: где же и как будет жить этот мальчик?.. Где и как жить ему, Есенину? Я давно уже думал, что или его убьют, или он сам себя уничтожит. Слишком “несвоевременна” была горестная, избитая душа его... Да и пьян-то он был, кажется, не от вина, а от неизбывной тоски человека, который пришел в мир наш сильно опоздав или — преждевременно».

С 1913 года (Есенину — 17 лет!) на него уже был заведен журнал наблюдения Московским охранным отделением. Есенин еще не опасен. Он, совершенно не кривя душой, служит режиму. Он принял февральскую революцию и был убежден, что жизнь на шестой части земли можно улучшить, построить иную страну — Инонию. По молодости лет он верил в это истово и искренне (миллионы людей оказались обмануты лжепророками коммунизма). Только вот не хотел блага через насилие, потому что:

Все мы — яблони и вишни
Голубого сада
Все мы — гроздья винограда
Золотого лета,
До кончины всем нам хватит
И тепла, и света!

А потом, в «Анне Снегиной»: «Война мне всю душу изъела». С годами приходило прозрение и понимание, что есть что и кто есть кто. Особенно — после того, как поездил по стране и побывал за границей. Стало ясно, что «все расхищено, предано, продано», что режим, который обещал свободу, равенство, братство и райскую жизнь, строил нечто совсем непохожее, причем строил человеческими руками на человеческих костях. Тысячи людей были покорными свидетелями уничтожения невинных. Многие лавировали, потому что заявлять об этом или вступать в борьбу — означало обречь себя на верную смерть. Но Есенин не мирился.

«...вся в крови душа»

Он явно не укладывался в советскую матрицу. Обществу требовались услужливые исполнители с психологией рабов. А у него — внутреннее достоинство, внешняя дерзость, довольно ершистый и колючий характер. Такие люди неудобны везде и всегда, т. к. не дают «навластвоваться всласть», как пел Окуджава, возмущают спокойствие, которое есть высшая ценность для всякой власти. Кому могло бы прийти в голову назвать Советскую Россию «страной негодяев» и «самых отвратительных громил и шарлатанов»? Наивно думать, что никто не слышал, как единственно верное учение терпело критику.

Он чувствовал острее, чем другие, и знал больше других. Своему приятелю Рюрику Ивневу он даже как-то позавидовал: «А ты все-таки счастливый!.. — ? — Будто не знаешь?» — «Не знаю...» — «Ну вот тем и счастлив, что ничего не знаешь».

Одновременно с пониманием пришло разочарование, что той страны, куда он шел, тех идеалов, никогда не было и не будет. И, значит, надо перечеркивать все: всю свою жизнь. Он говорил, что у него «все, все отняли», и велел поскорее купить рябиновой и еще чего-нибудь. И вновь его тянуло драться и скандалить, только уже не стихами, а рукой, вот этим самым кулаком... Неудивительно, что все милиционеры Москвы знали Есенина в лицо. Когда же его близкие просили во имя разных «хороших вещей» не пьянствовать и поберечь себя, он, приходя в волнение, говорил: «Не могу я, понимаешь, не могу я не пить... Если бы не пил, разве мог бы я пережить, все, что было! Россия! Ты понимаешь — Россия!»

И он писал — всегда кровью. Странно, что все это заметили только под конец жизни. «С того и мучаюсь, что не пойму, куда несет нас рок событий...» Он воспринимал это как личную трагедию, чувствуя себя ответственным за все. Он не искал виновных, но вместе с тем понимал, что виноваты одинаково все — и «белые», и «красные».

Сестра Сергея Есенина вспоминала: «Я вошла к Сергею, он лежал с закрытыми глазами и, не открывая глаз, спросил “Кто?” Я ответила и тихо села на маленькую скамеечку у его ног. “Екатерина, ты веришь в Бога?” — “Верю”. Сергей... стонал и вдруг сел, отбросив одеяло. Перед кроватью висело распятие. Подняв руки, Сергей стал молиться: “Господи, Ты видишь, как я страдаю, как тяжело мне”».

С рабоче-крестьянским поэтом озадаченные власти не знали, как поступить. (Любого другого на месте Есенина расстреляли бы уже давно.) Создавалось впечатление, что «гениальному Сереже» прощалось все, как «кудлатому щенку». Однако, при жизни (за каких-то десять творческих лет!) на него успели завести 11 уголовных дел; последнее закрыли только после его гибели. Ему угрожали, приставляли для слежки сексотов, постоянно провоцировали. Он легко вступал в скандалы, всегда оставался неправым. Примечательно, что за это его сажали не в «Матросскую тишину» или «Таганку», где содержались просто хулиганы, а в политические тюрьмы — чекистскую «Лубянку» и политическую «Бутырскую».

Его допрашивали, обыскивали, выдвигали «дутые» обвинения, избивали. «Жаль, что не совсем добили», — так сказал один из «оппонентов» Есенина — образец отношения к нему со стороны законченной обывательщины. Сколько страдания, унижения надо было ему перенести, сколько потратить сил, здоровья, чтобы отсидеть в самых страшных тюрьмах России, когда по ночам за стенами чекисты расстреливали ни в чем не повинных людей. «Не стрелял несчастных по темницам», — на фоне немоты или официальной лжи его слова звучали резко и громко.

Его стихи запрещали или вычеркивали отдельные строки. Он это объяснял так:

Мой горький буйный стих
Для всех других —
Как смертная отрава.

Как оружие, как взрывчатка. Тогда разрешение на печатание надо было получать в Госиздате и на Лубянке, в военной цензуре. В 1921 году Есенину отказали вообще в печатании стихов. Тогда он сказал: «Буду на стенах писать».

Об этом эпизоде наша литературная критика рассказывает как об очередном хулиганском выпаде поэта. А также о том случае, когда Есенин со своими приятелями, вооружившись краской и кистями, ночью переименовывали названия улиц Москвы своими именами. Мы забываем, что за 1921-1922 годы в Москве властями было переименовано около пятисот улиц и площадей. Будто бы в насмешку над всем национальным, они стали называться именами профессиональных убийц и международных преступников. (Некоторые из названий дошли и до наших дней. Например, станция метро «Войковская» в Москве названа именем террориста Войкова.)

Стоит ли говорить, что Есенин задыхался в атмосфере этой «чертовой Москвы», как он говорил. Но вместе с тем, и все-таки: «Я люблю Родину. Я очень люблю Родину...» Ему, как и многим его гениальным собратьям, «чорт догадал родиться в России с душой и талантом». И совестью, которая мешает всем принятым правилам игры, которая не была для него словами. Все это и определило его судьбу.

«Темен жребий русского поэта», — писал Максимилиан Волошин. «Нормальная русская судьба», — скажем мы.

Даже если бы советский ареопаг позволил дожить Есенину до 30-х годов, финал был бы тот же. «Напрасно в годы хаоса искать конца благого». Есенину не дали дожить до роковых выстрелов в своих друзей, родственников (большинство людей есенинского круга расстреляют). Слава Богу, что он не пережил расстрел собственного сына Георгия (Юрия), которого в 1937 году призовут в армию, а там сфабрикуют дело, обвинив его якобы в желании убить Сталина.

Георгия Есенина реабилитировали посмертно. А поэзию Сергея Александровича Есенина после его смерти запретили как антисоветскую и «эстетизирующую распад»: той власти было с Есениным не по пути. Но он был нужен людям, пусть даже за это приходилось платить годами ГУЛАГа. Он нужен нам и теперь. Он нужен всем в этом единственном для нас и безразличном мире. Хотя бы как пример человека чести:

... Ушел из жизни Маяковский — хулиган
Ушел из жизни хулиган Есенин.

Чтобы мы не унижались за гроши,
Чтоб мы не жили все по-идиотски,
Ушел из жизни хулиган Шукшин,
Ушел из жизни хулиган Высоцкий.

Мы живы, а они ушли туда,
Взяв на себя все боли наши, раны...
Горит на небе новая Звезда,
Ее зажгли, конечно... хулиганы.

Светлана ЧЕБОТАРЕВА

Православная газета "Вечный зов"

http://www.vzov.ru/2011/12_01-02/02.html



С модной тростью,
В смокинге цивильном,
Он ходил,
Шокируя цилиндром
Революционную Москву:
Барду,
Избалованному славой,
Нравилось
Мальчишеской забавой
Волновать неверную молву.
-
А ночами
Мастером суровым,
Раздвигая
Зрение над словом,
Он вгрызался в недра языка.
Каторжна
Была его работа.
Но светлы
Мгновения полёта
Над рябым листом черновика.
-
…Снова
Неожиданным ознобом
Он идёт
По сумрачным сугробам
Сквозь колонны скорби и любви,
Чтобы снова вспыхнуть,
Как легенда,
Воплотившись
В бронзу монумента,
В храм нерукотворный на крови.
-
Грустный,
Словно музыка из сада,
Нежный,
Словно лепет звездопада,
Вечный, словно солнечный восход,
Кто же ОН,
Как не сама ПРИРОДА, –
Юноша,
Пришедший из народа
И ушедший песнею в народ?!
Юрий Паркаев

Ираклий Андроников. Воспоминания о Сергее Есенине



https://www.youtube.com/watch?v=pjI2BP1PqIk

Михаил Гавриленко:

Сергей Есенин. Прощай, Сергей!



https://www.youtube.com/watch?v=DRFxgYAaACQ
Прикрепления: 6826008.jpg(12.5 Kb) · 5400554.jpg(10.0 Kb) · 9874917.jpg(9.7 Kb) · 9638439.jpg(20.5 Kb) · 8686129.jpg(20.6 Kb) · 9978722.jpg(25.5 Kb) · 7020181.jpg(38.8 Kb) · 8356027.jpg(26.6 Kb) · 1415353.jpg(11.2 Kb) · 5096753.jpg(11.5 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Вторник, 27 Дек 2016, 11:09 | Сообщение # 5
Группа: Администраторы
Сообщений: 6340
Статус: Online
НИКОЛАЙ БРАУН: Неотретушированный Есенин

Беседа гл. редактора "Яри" А.Тищенко с поэтом Николаем Николаевичем Брауном

- Уважаемый Николай Николаевич, 2005 год прошёл под знаком двух знаменательных дат, связанных с Великим русским поэтом Сергеем Александровичем Есениным: 110 лет со дня рождения и 80 лет со дня гибели поэта. Давайте поговорим о Есенине, как о поэте и гражданине, о том, что он значит для русских людей.

- Конечно, 110-летие Есенина в 2005 году, в этот период нашей истории, выглядит иначе, чем событие десятилетней давности, когда мы отмечали столетие. За это время сделано многое для того, чтобы имя Есенина не только не было забыто, но чтобы написанное им получило более широкое распространение, особенно для последующих поколений, потому что многие молодые люди имеют слабое представление о действительном Есенине, и, скорее всего, будут судить о его поступках, поведении, образе жизни по недавно вышедшему на экраны фильму. Хотелось бы выразить надежду, что показанное в этом фильме будет оценено правильно, и признаки этого уже есть. 

Родственники Сергея Александровича поместили в петербургской газете "Комсомольская правда" (от 10-17 ноября 2005 г.) материал под заголовком "На Безруковых стоит подать в суд". По их оценке, в фильме очень много неточностей, отвратительная путаница во времени. События, которые происходили в 1922 году, в фильме относят к 1924, а те, что в 1916, - к 1922 и т.д. Из-за этой подтасовки фактов зритель заходит в тупик. Мне приходится встречаться со многими людьми, и некоторых из них я просил высказать своё мнение по поводу фильма. Вот три наиболее ярких отзыва.

Областной житель, фермер: "Нашего великого национального поэта постановщики фильма захотели красиво унизить, а может быть, это чей-то заказ: изобразить его только скандалистом, пьяницей и хамом"

Блокадница, пенсионерка: "Ведь эти авторы фильма (о Есенине) Безруковы, но не безмозгловы - понимали они, что делали. Назвали бы фильм "Похождения крашеного блондина", - тогда другое дело было бы".

Мнение фронтовика, коммуниста: "Захотел Серёжа банкиров критиковать, с мировым жидом бороться. В Америке понял, откуда ветер дует, чей это "интернационал". Перед партсъездом в Москве Серёжу решили убрать, чтобы за границу не сбежал. У следователей это называется "допрос с пристрастием", вдруг что расскажет перед смертью. Спасибо киношникам, не побоялись сказать, что Серёжа был убит. Хоть это останется от фильма".

Привожу эти примеры потому, что люди, так называемые интеллигентные, как правило, своё мнение сформулировать не в состоянии и боятся чего-то до сих пор, в 2005-м! Надо отметить и другой аспект фильма - сюжет, связанный со следователем Хлыстовым. Эта фамилия является производной от фамилии Эдуарда Александровича Хлысталова, следователя МВД, который взялся за есенинскую тему после того, как ему по почте пришли фотографии мёртвого Есенина, причём фотографии, не отретушированные Моисеем Наппельбаумом, а первоначальная безретушная съёмка, где видны раны Есенина, его страдания, следы пыток.

Заинтересовавшись всеми документами, которые остались от событий декабря 1925 года, он, как опытный эксперт убедился, что все официальные документы, составлявшие это дело и являвшиеся свидетельством тех суток, - сфабрикованы, под ними даже подписи не подлинные. Один из более поздних исследователей Кузнецов Виктор Иванович установил, что подпись следователя Николая Горбова также подделана. Однако дата 80-летия со дня гибели, со дня убийства Есенина, не должна заслонять ту главную дату, с которой мы начали, - 110-летие со дня его рождения. Поэтому мне хотелось бы сказать о Есенине как о выдающемся национальном поэте и о том, что он всё-таки успел сделать для русской поэзии. Почему он так любим, так читаем?

Есенин в России был любим всегда, и даже его пьянство никогда и никем не воспринималось как порок, а вызывающие поступки как бытовое хулиганство. Это все были либо шалости, озорство, либо некое желание выразить себя, настоять на своей точке зрения, наконец, противостоять той бесчеловечной системе, которая уничтожала родное крестьянство, народ. С первых лет советской власти начал действовать Декрет N 31 от 12 ноября 1917 г., в соответствии с которым уничтожались все титулы, ранги, сословия, а также Постановление CHK от 5 сентября 1918 г. "О Красном терроре". Есенин жил в то время, когда действовали эти декреты и постановления, когда велась беспощадная борьба со всякими видами собственности в деревне, а любой собственник объявлялся классовым врагом. Увидев это своими глазами, Сергей Александрович был настолько потрясен, что написал в стихах: "В своей стране я словно иностранец". И в стихотворении "Возвращение на Родину" дед его говорит о том, что ходит молиться в лес:

Молюсь осинам
Может, пригодится...


Потому что осина на себе повесила кого? - Иуду. Есенина надо правильно читать! Дед его не случайно молится осинам. Вся главная часть правительства, возглавлявшая эти деяния в стране, была одной и той же национальности! Кроме известных пломбированных вагонов, в которых Россию понаехали всякие бундовцы, сионисты, вчерашние полубольшевики и прочие, из Америки прибыли ещё пароходы Троцкого со спецкадрами, которые впоследствии работали в ЧК. И эти заезжие люди принимали участие во всех пытках, расправах, страшных зверствах, от которых у любого человека с самыми крепкими нервами всё происходящее во вчерашней ещё православной стране вызывает глубокую печаль и скорбь.

Хочу напомнить, что семья Сергея Есенина, так же как и Клюева, происходила из старообрядчества. Старообрядчество придавало большое значение творению Божию всей Вселенной и земному миру как единому целому, то есть человек и природа, человек и космос, говоря сегодняшними словами, были неразрывны друг с другом. Таким образом, у Есенина как и у Клюева, многое наделяется христианской символикой. но на деле является образами живой природы. Это его восприятие, выразившееся в метафорах и эпитетах, в неожиданных совершенно образах, потрясло поэтов, у которых он сам учился.

В 1920 году Есенин пишет замечательные заметки о языке - "Ключи Марии". В этом сочинении Сергей Есенин проявляет себя как теоретик поэзии. Его волнуют тайны мироздания, сама словесность как таковая, тайна словесного звучания. Есенин интересовался всем тем, что представляет собой суть русского слова. И русское слово он видит как вселенское, то есть вобравшее в себя все лучшие традиции с тем, чтобы во вселенной эти "Ключи Марии" порождали всё новые и новые воплощения, в которых была бы сосредоточена магическая сила русской жизни и русской мощи. Во многих своих стихах, особенно раннего периода, Есенин употреблял диалектные слова. А "Песнь о Евпатии Коловрате" - пример того, как замечательно он владел церковнославянским. Среди других значительных произведений Есенина мы не можем пройти мимо его поэмы "Пугачёв". Как она родилась?

При подавлении Тамбовского мятежа, возглавляемого братьями Антоновыми, произошли ужасные события. Восстало 70 тысяч крестьян: кто с оружием, кто с вилами, кто с берданкой, а кто с каким-нибудь ржавым мечом; они воспротивились страшному большевистскому террору, поборам, грабежам и массовым убийствам. Никто не ожидал такого оборота событий. (Тогда в 1918, восстал ещё и Ярославль под руководством атамана Перхурова). Тухачевский в своих дневниках писал, что "даже женщины и дети идут нам навстречу грудью и убивают нас как бешеных собак, как врагов". И были пущены в ход химические средства, оставшиеся на складах со времени Первой Мировой войны, - для поголовного истребления восставших крестьян и вообще всего живого.
Против русских крестьян воевал и большевик Антонов-Овсеенко. Антонов против Антонова! - это потрясло Есенина до глубины души. Но как в условиях, когда Есенин уже стал известным поэтом, он мог высказать, выразить свою реакцию на подавление Тамбовского восстания? Есенин, по воспоминаниям современников, сидел в кафе неподалёку от Красной площади и кричал, что настало время бить коммунистов. На него писали доносы. Кто-то услышал его призывы бить жидо-большевиков и тоже донёс.

Когда поэма "Пугачёв" вышла из печати, сразу поняли: этот Пугачёв Есенина - сегодняшний атаман Антонов. В поэме тот, кто зажигает фонарь, - это фонарщик-тамбовец; он зажигает огонь восстания против царящей в стране несправедливости, против уничтожения русского народа. И на обложке всего два слова: Есенин и чуть ниже - Пугачов (через букву "о"). То есть Есенин - это Пугачёв сегодняшнего дня, который солидаризируется с братьями Антоновыми. Так Великий поэт откликался на события политические.

- Есенин, безусловно, был не одинок, у него было много друзей, с которыми он делился болью и горечью переживаний. Каково было окружение поэта, кого следует отнести к его истинным друзьям, какова их судьба?

- На этот вопрос необходимо ответить следующее. Конечно, те, кто находились непосредственно рядом с Есениным, как правило, были так или иначе связаны с ОГПУ. Ведь Есенин был   нестандартен, и оставлять его без какого-либо надзора ОГПУ не хотело. Вокруг него была сплошная политика - политика использования его имени. Было желание всячески приспособить Есенина для того, чтобы он, как поэт из крестьян, пишущий о Советской власти, воспевал очередные решения партии и т.д. Есенина ставили в такие условия, при которых он должен был сдаться. А он не сдавался. Сергей Александрович был по-своему исключительно сдержан, осторожен и аккуратен, очень беспокоился о ближайших друзьях.



Алексей Ганин - близкий друг и родственник Сергея Есенина, женатый непродолжительное время на его сестре Кате (затем она была женой Василия Наседкина), талантливый человек русской души, поэт, по сути своей натуры философ, историк, автор сочинения о России и о судьбе русского народа - знаменитых впоследствии заметок "Мир и свободный труд - народам", документа русского народного сопротивления.

В своих заметках он пишет, что "Россия уже несколько лет находится в состоянии смертельной агонии", "святыни русского народа растоптаны, богатства его разграблены", господствующая в России РКП - воинствующая секта изуверов-человеконенавистников, напоминающая средневековые секты сатанистов и дьяволопоклонников". И дальше он говорит о том что нужно делать, как объединяться, как свергнуть власть изуверов и направить все силы к единой цели - к великому возрождению Великой России. На Ганина было написано много доносов. Найденные у него при обыске рукопись тезисов и типографский шрифт сыграли губительную роль. По его делу было привлечено много участников, а сам он был сделан главой так называемого дела "Центра" или "Ордена русских фашистов", хотя никакого отношения к фашистам не имел.

Официально Ганин казнён 30 марта 1925 года, хотя эта дата вызывает сомнения, ибо известно, что шесть его товарищей не дожили до приговора, а были замучены при допросах, остальные семеро этапированы на Соловки. Ганин читал свои заметки ближайшим друзьям. У Есенина это сочинение было. Для самого Сергея Александровича важную роль сыграло то, что у него эти тезисы не были найдены. Он все лишние материалы уничтожал. Приносил своей жене Изрядновой и сжигал у нее в печке. Одновременно с делом "Ордена русских фашистов" как параллельная организация были осуждены ещё 13 человек, причём приговора по этому делу так никто и не видел. Имена этих русских патриотов необходимо назвать для того, чтобы было понятно, каких людей судили, кому "давал вьшку" Яков Саулович Собельсон (Агранов), кого посылали в концлагеря Собельcoн и К°.

Это поэты: Пётр и Николай Чекрыгины, Владимир Галанов, Григорий Никитин, Виктор Дворяшин, Александр Потеряхин; крестьяне: Александр Кудрявцев, Тимофей Сахно, Евгений Заугольников и ещё четверо подсудимых разных сословий. Этот суд имел дальнейшие последствия, развязав руки тем, кто потом казнил людей уже в значительно больших количествах: тысячами, десятками тысяч.



Особо нужно сказать о Василии Наседкине, близком друге Сергея Есенина. Его вызвали в ГПУ и как бывшего красноармейца и коммуниста попросили изложить свои взгляды, а также причины выхода из партии. Наседкин даёт губительные для себя показания. Он пишет правду о том, что видел, что происходило в России, выражает несогласие с политикой партии. Главная мысль: мы, русские, потеряли Родину и Отечество. А что может быть страшнее для русского человека, чем потеря Родины и Отечества? Кто был патриотом, кто об этом говорил открыто, впоследствии умирал при мучительных пытках.

Показания Василия Наседкина привели к трагическому итогу - искусственно создана группа "террористов", в состав которой были зачислены и приговорены к расстрелу Михаил Карпов, Иван Макаров, Иван Приблудный-Овчаренко, Павел Васильев (погиб под пытками в 1937 г.)
Летом 1937 года в НКВД была создана специальная группа по ликвидации "террористов" из писательской среды. Насколько удалось выяснить, единственный объект действий этой группы - крестьянские писатели.

Приговор о расстреле Наседкина приведён в исполнение по документам 15 марта 1938 года.
Ещё раньше, в октябре 1937, был расстрелян Николай Клюев - обвинён в терроризме, как глава монархической организации и якобы германский и японский шпион. Из близких друзей Есенина погибли также Сергей Клычков и Пётр Орешин.



В числе самых болезненных переживаний - наше восприятие убийства сына Есенина - Юрия. Юрий Есенин был гордостью Сергея Александровича; это его первенец, рождённый русской женщиной Анной Романовной Изрядновой.

Поразительный по своей силе искренности и настоящий русский патриот, поэт, талантливый человек. Вероятно, его откровенные высказывания легли на барабанные перепонки чьих-то сексотских ушей, и Юрий был арестован и обвинён в принадлежности к группе "террористов". 7 декабря 1934 года Юрий Сергеевич Есенин был расстрелян. Произошедшее в "Англетере" 28 декабря 1925 года с его отцом - также результат вынесения ему смертного приговора, только в иной форме.

- Николай Николаевич, пожалуй, нет человека, который, собрал информации больше, чем Вы, о произошедшем в тот роковой день не из печатных источников, а из уст очевидцев события.

- Я вкратце могу привести показания, которые нигде не могли фигурировать. Это свидетельства близко знакомых мне людей, которые лично видели тело Есенина в "Англетере", а также людей, которые рассказали мне о своих впечатлениях. Уже хорошо известно, что Есенин в "Англетере" не значился, не проживал. Далее я буду свидетельствовать от имени моего отца, известного поэта Николая Леопольдовича Брауна. О том, что не могло быть опубликовано, я знаю от него лично.

Итак, 28 декабря 1925 года.

"В этот день, с утра, - пишет Николай Леопольдович, - я находился в Доме Книги, в редакции журнала "Звезда", где я тогда работал, В редакции был также Борис Лавренев. Часов в 11 утра раздался телефонный звонок. Взволнованный голос критика П.Н. Медведева сообщил страшную весть: в номере гостиницы "Англетер" покончил с собой Сергей Есенин. Вместе с Лавренёвым мы пошли туда. В номере гостиницы, справа от входной двери, на полу, рядом с диваном, лежал неживой Есенин.

В номере находились, кроме меня и Бориса Лавренёва. критик Медведев, поэты - Вольф Эрлих, Вс. Рождественский, В.Князев, Б.Соловьёв, писатель С.Семёнов, художники И. Бродский и В.Сварог. Позже пришёл Ник. Никитин".
 

Когда я подробно расспросил отца о том, как выглядел Есенин, он мне сказал, что, видимо, его откуда-то принесли, потому что он был весь в пыли. Даже в волосах у него был то ли песок, то ли какая-то пыль. Рубашка была окровавлена, руки порезаны вертикальными порезами: не поперечными, а продольными. На предплечье правой руки оторван лоскут кожи. Пиджака его не было. Не было и никаких стихов. Правая рука Есенина скрючена, возможно, она была поломана при его сопротивлении. Есенин имел вид до смерти замученного человека.

Больше всего из рассказа отца меня потрясло то, что тело было застывшее, а голова отваливалась. И у Всеволода Рождественского в подтверждение есть строки в стихотворении, написанном вскоре: "и в мёрзлые доски затылок на каждой стучит борозде". То есть, у Есенина позвоночник был сломан.

От отца я знаю, что имелась смертельная рана под правой бровью; кроме того, лоб пробит так, как будто в него ударили "железной сдвоенной палкой". Возможно, были повреждены ткани головы и в других местах, но за волосами не видно. Когда встал вопрос о том, что надо поставить подпись под протоколом, Лавренёв и Браун категорически отказались. Они сразу поняли - здесь никакого соответствия нет. По мнению Николая Леопольдовича, "Есенин был умучен".



Кроме того, я хорошо знал сотрудника ЧК Павла Николаевича Лукницкого, одного из организаторов похорон и отправки в Москву тела Есенина. Это был человек очень необычный, широких взглядов, оценивавший происходящее во многом адекватно. Вёл дневники. В частности, его "Воспоминания о встречах с Анной Ахматовой" впоследствии были опубликованы в Париже. В них о Есенине он пишет то же самое, что рассказал и мне лично. Со слов Павла Николаевича, "Есенин умер при допросе". Внешнее его описание было удручающим: изрезан, окровавлен, лоб глубоко пробит, а "левого глаза не было", по всей видимости, - выбит, "вытек".

Я хочу сказать также о том, что я нашёл удивительную публикацию тех лет - фотографию мёртвого Есенина на панихиде в Доме печати в Москве. Лицо как будто сделано из гипса - ни одной помарки, лоб абсолютно гладкий. Оба глаза на месте. Умиротворенное лицо. И писательница Галина Серебрякова вспоминает, как была потрясена тем, что в гробу "лежала кукла". Мы располагаем фотографиями, которые показывают Есенина как смертельно изувеченного. На одной из них отчётливо видны дыра под правой бровью, две дыры во лбу. Как неоднократно писали, из носа вытекает часть мозга, потому что лоб пробит очень глубоко.

Очевидно, Есенина загримировали к тому времени, когда пришли писатели. Уже всё, что можно, было заглажено. Это я знаю и от Иды Наппельбаум, дочери Моисея Наппельбаума, известного фотографа и мастера ретуши, вызванного в Петербург для ретуширования фотографий Есенина. Ей об этом рассказывал брат Лев, помогавший отцу фотографировать мёртвого Есенина. Лев также помогал милиционеру снимать висящего Есенина, потому что его как-то неубедительно повесили, и было видно, что он не повесившийся, а повешенный. Верёвка была намотана вот так: и он, рассказывая об этом сестре, несколько раз обвёл рукой вокруг головы. Лев Наппельбаум оставил воспоминания.

Ида Моисеевна также мне рассказывала, что так называемая предсмертная записка Есенина - изобретение ЧК и выдумка в воспоминаниях Вольфа Эрлиха. Эта "записка" хранилась у них много лет дома. Когда её принёс Эрлих, она уже была затёрта на сгибе. Как она написана и чем - неизвестно.

Что касается смерти Галины Бениславской (якобы застрелилась на могиле Есенина), то её опасались. Она некоторое время работала в ведомстве Агранова и очень много знала. Люди, работавшие на кладбище, видели, как туда привезли женщину. А выдумка с запиской так это для ЧК не впервые.



Кстати, существует легенда, что когда журналист Георгий Устинов, опубликовавший в "Красной газете" заметку "Сергей Есенин и его смерть" с рисунком В.Сварога, был найден в петле в 1932 году, он тоже, якобы, оставил какую-то записку. Г.Устинов был преуспевающим журналистом, который чересчур много знал об убийстве Есенина. Художник В.Сварог делал зарисовку мёртвого Есенина в "Англетере". На его рисунке видно, что у Есенина нога на ноге лежит. Но так не бывает у висельников.



Есенин был опасен и после смерти. Власть предержащие опасались возможной эксгумации тела и проведения медицинской экспертизы. Есть свидетели тайного перезахоронения тела Есенина на окраине Ваганьковского кладбища. При похоронах матери Есенина гроб её оказался "не над могилой сына, а рядом с неизвестными останками точное место его [Есенина] могилы теперь установить будет очень нелегко" (Из официального письма племянницы поэта С. П. Митрофановой (дочери А. А. Есениной) в комиссию Всероссийского Есенинского Комитета по выяснению обстоятельств смерти Есенина от 04.01.11994 г.)

Мужественным документом является реакция на смерть Есенина со стороны Бориса Лавренёва, опубликовавшего в "Красной газете" от 29 декабря 1925 г. замечательную заметку "Памяти Есенина. Казнённый дегенератами": "мой нравственный долг предписывает мне сказать раз в жизни обнажённую правду и назвать палачей и убийц - палачами и убийцами, чёрная кровь которых не смоет кровяного пятна на рубашке замученного поэта".
В заметке, написанной Всеволодом Рождественским по самым свежим следам, говорится:
"Умер Есенин. Это трудно сказать вслух. Это так же трудно сказать, как "нет больше песни Умерли березовые рощи, вечернее косое солнце, розовая дорожная пыль" Умер Есенин. Умерла песня. Ещё будут "читать" стихи, ещё будут "произносить" их с эстрады, но "петь" уже не станет никто. Новые машинные ритмы вошли в нашу жизнь. Прощай, Сережа, - песня, сгоревшая на ветру".

Ошибся Всеволод Александрович. Потому что в те дни не представлял Рождественский значительности и мощности созданного Сергеем Есениным. Есенин - Великий национальный русский поэт, и Россия будет петь его всегда.

В завершение прочту строки из своего стихотворения:

Как ветер, безвестное пение
Взлетает над золотом нив.
ПЕТЬ БУДЕТ РОССИЯ ЕСЕНИНА
НА СЛОЖЕННЫЙ ЕЮ МОТИВ!


"Ярь", N 1 (9), 2006г. С.-Петербург

http://www.esenin.ru/
http://viperson.ru/articles/nikolay-braun-neotretushirovannyy-esenin

Браун Николай Николаевич



Председатель Имперского клуба в г. Санкт-Петербурге; родился 24 ноября 1938 г.; в 1969 г. был приговорен к 7 годам лагерей и 2 годам ссылки по статье "антисоветская агитация и пропаганда", освобожден в 1978 г.; в 1991 г. принял участие в создании Петербургского монархического центра; в 1993 г. основал Имперский клуб в г. Санкт-Петербурге; с 1991 г. являлся соратником Российского имперского союза-ордена (РИС-О, легитимисткое крыло), в 1994 г. был исключен из РИС-О "за отход от имперской идеологии", в октябре 1994 г. группой сторонников был избран исполняющим обязанности начальника РИС-О; избирался членом Центрального Совета Российского Народного Собрания.



ЕСЕНИН: поле притяжения

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО
29.11.2005.

27 декабря 2005 года исполнилось 80 лет со дня гибели великого поэта Сергея Есенина.

В официальном некрологе в свое время отмечалось: «Поэт погиб потому, что был несроден революции. Но во имя будущего она навсегда усыновит его». Иными словами, приспособит. Означена и дата гибели – 27 декабря. Газетные репортеры ошибочно называли дату смерти поэта – 28 декабря. Но Лев Троцкий, автор некролога, знал хорошо, о чем писал.

По самым последним данным в 11 часов вечера 27 декабря 1925 года Есенина уже не было в живых. Это явствует из воспоминаний А.Л. Назаровой, жены коменданта гостиницы «Интернационал» - «Англетер». (Существует запись на видеопленку). Антонина Львовна хорошо запомнила, как в тот вечер мужа после окончания работы вызвали в гостиницу и его дальнейшие признания. Все это противоречит свидетельским показаниям самого В.М. Назарова из «Дела о самоубийстве С.А. Есенина». Комендант прилежно живописал неожиданное обнаружение трупа утром 28 декабря. Следовательно, у этого спектакля были свои режиссеры и весьма влиятельные.

В те годы Есенин писал:

Пустая забава,
Одни разговоры
Ну что же,
Ну что же вы взяли взамен?
Пришли те же жулики,
Те же воры
И законом революции
Всех взяли в плен.


Более того, ему были известны имена лиц из первого эшелона власти, причастных к валютным махинациям на черной бирже, которая находилась на Ильинке у памятника героям Плевны. В материалах «Дела № 2037» из Секретного отдела ОГПУ зафиксировано, что Есенин с друзьями называли среди покровителей черной биржи Троцкого и Каменева. Отголоски тех событий в драматической поэме «Страна Негодяев»:

Никому ведь не станет в новинки,
Что в кремлевские буфера
Уцепились когтями с Ильинки
Маклера, маклера, маклера…


Не жаловал поэт и В.И. Ленина. Во всяком случае, образ получался не традиционным.

Ученый бунтовщик, он в кепи,
Вскормленный духом чуждых стран
С лицом киркиз-кайсыцкой степи
Глядит, как русский хулиган.


Да и себе Есенин предрек страшный конец в «Метели»:

И первого
Меня повесить нужно,
Скрестив мне руки за спиной
За то, что песней
Хриплой и недужной
Мешал я спать
Стране родной…


И добавлял, что «могильщику теплее станет», то есть, новой власти. Есенинскую «Метель» в одном из неофициальных некрологов, и припомнил поэту один его старый знакомый и «доброжелатель». Мол, сам напросился. Оформить более менее грамотно «самоубийство» – дело несложное. В том же «Деле о самоубийстве С.А. Есенина» хранится и Акт вскрытия трупа, подписанный судмедэкспертом А. Гиляревским (фонды ИМЛИ имени А.М. Горького). Как член Комиссии Всероссийского писательского Есенинского комитета по выяснению обстоятельств смерти поэта я имела возможность познакомиться со многими документами. Да, внутри Акта А. Гиляревского не обнаружено современными коллегами судмедэксперта противоречий. Акт написан на профессиональном уровне.

Но, как я давно заметила, противоречия возникают при сопоставлении этого Акта с другим документом, а именно: записями секретаря похоронной комиссии Павла Лукницкого. В Акте А. Гиляревского читаем: «зрачки в норме». А у Лукницкого в записях: «Один глаз на выкате, другой – вытек».

В книге Лукницкого, посвященной Анне Ахматовой, вышедшей за рубежом, содержится уточнение в описании посмертного облика Сергея Есенина: «Левый глаз плоский: он вытек» (Ymca-Press, 1991). Это соответствует показаниям Н.Н. Брауна, сына поэта Николая Брауна, который выносил тело Есенина из гостиницы и заметил травму глаз и шейных позвонков. Все эти свидетельства не нашли отражения в книге «Смерть Сергея Есенина. Документы. Факты. Версии. Материалы комиссии Всероссийского писательского Есенинского комитета по выяснению обстоятельств смерти поэта» (Москва, ИМЛИ РАН). Книга издана в 1996 году и переиздана без каких-либо дополнений и уточнений (!) в 2003 году.

Именно на эту работу и ссылается Генеральная прокуратура, отказывая почитателям поэта и его родственникам в возбуждении уголовного дела по факту гибели Сергея Есенина в связи с новыми открывшимися обстоятельствами. Можно ли так безоговорочно доверять писательской по существу любительской комиссии, которая в своей работе привлекала время от времени некоторых специалистов?

Как член данной Комиссии я была вынуждена заявить, что работа велась мало сказать предвзято. Дело просто дошло до сокрытия документов. Например, записей секретаря похоронной комиссии Павла Лукницкого, с которыми глава Комиссии есениновед Ю.Л. Прокушев не познакомил специалистов. Удивляться не приходится. Автор многочисленных книг о поэте-самоубийце – лицо, заинтересованное в подтверждении госверсии, которую он обслуживал на протяжении десятилетий.

Хочется верить: времена изменились, хотя вокруг имени поэта по прежнему идет борьба. Чтобы в этом убедиться, достаточно включить телевизор. По первому каналу трижды показали документальный фильм о Сергее Есенине, в котором приводятся доказательства убийства поэта. А вслед за ним вышел художественный телесериал, где ставится под сомнение «самоубийство» Есенина. На канале «Культура», с ошибкой цитируя стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья…», известный литературовед Лев Аннинский рассказывал об обстоятельствах «самоубийства» поэта. В автографе читаем:

В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей.


Литературовед позволил себе исказить текст. Казалось бы, небольшая подмена: вместо «умирать» прочел «умереть», – а разница существенная. Умереть – решимость свести счеты с жизнью. Умирать – предчувствие гибели без намека на самоубийство.

«Меня хотят убить…» – говорил Есенин неоднократно. Не пора ли услышать поэта?

Исследователи отмечают, что стихотворение написано кровью. Вот только дата написания не уточняется. К тому же, как известно из воспоминаний Нины Табидзе, Есенин, случалось, при отсутствии чернил писал стихи кровью. Так, например, стихотворение «Поэтам Грузии» полностью написано кровью. И в этом весь поэт с его открытой миру душой и неизбежностью запечатлеть нахлынувшие строки любой ценой. Обо всем этом подробно я рассказала в книге «Златоглавый. Тайны жизни и гибели Сергея Есенина», которая переиздана в 2005 году в издательстве «Янтарный сказ» в Калининграде, на другом конце России, потому что там без Есенина трудно жить. И здесь в центре России нам без него не обойтись.

Рано или слишком поздно к позору для госчиновников с великого поэта снимут ярмо самоубийцы. Он был убит. И оклеветан. Но восстанет из самоубийц как мученик за Россию.

Официальному есениноведению уже мало кто доверяет. Выступая 2 октября 2005 года на Есенинском празднике в Константинове, председатель Совета Федерации С.М. Миронов говорил о необходимости продолжить расследование обстоятельств гибели великого поэта, поскольку «многое остается неясным». Впервые посмертную фотографию Есенина мне удалось чудом показать в прямом эфире по Ленинградскому телевидению во время Есенинских чтений в Ленинграде в марте 1989 года. Тогда руководители Есенинского общества «Радуница» перепугались и решили, что есенинцев в лучшем случае разгонят. Они и теперь за официальную версию, потому что с ней как-то спокойнее.

Так что споры о гибели поэта продолжаются. Но плохо, что дело уже дошло до аукциона, приуроченного ко дню рождения поэта в октябре 1997 года. Устроителей аукциона, на котором продавалась посмертная маска поэта и оригиналы посмертных фотографий, не остановило даже открытое письмо в Генеральную прокуратуру под названием «Первые Есенинские торги. Улики на продажу» (Советская Россия,1997, 2 окт.)

Аукцион проводили есениноведы во главе с Ю.Л. Прокушевым в стенах ИМЛИ во время Международных Есенинских чтений. Улики убийства Сергея Есенина могли уйти за рубеж, и концы, как говорится, в воду. В «Стране негодяев» поэт писал:

Места нет здесь мечтам и химерам,
Отшумела тех лет пора.
Все курьеры, курьеры, курьеры,
Маклера, маклера, маклера.

От еврея и до китайца
Проходимец и джентельмен,
Все в единой графе считаются
Одинаково – business men...


На Есенинских чтениях можно было приобрести и книгу «Смерть Сергея Есенина. Документы. Факты. Версии». В исследовательской части – все доказательства убийства поэта, а выводы сделаны обратные. Черное круглое пятно под правой бровью на фотографиях полностью совпало по локализации с кратером на посмертной маске. Следовательно, это углубление, то есть пробоина. Вывод специалистов: кожная складка.

На ковре и тумбе по фотографии (с негативом) обнаружены темные пятна с размытым контуром. И репорты сообщали о пятнах крови на полу. Другой источник информации – санитар К.М. Дубровский. Он обратил внимание и на кровь, и на полный беспорядок в номере, и на следы борьбы. (Существуют письменные показания его дочери). Специалисты этой информацией не заинтересовались.

На слепке кисти правой руки, которой Есенин (по описанию участкового надзирателя) зацепился за трубу парового отопления, никаких следов ожога не обнаружено. Тем не менее, специалисты из Комиссии утверждают, что на лице у поэта – ожог. Кстати, в Акте Гиляревского он не отмечен. Видимо, все дело в том, что прославленному советскому есениноведу Ю.Л. Прокушеву, его соратникам и ученикам так хотелось подтвердить госверсию, пусть даже устаревшую, что они были готовы на любые действия. Вплоть до аукциона в ИМЛИ лишь бы избавиться от новых улик убийства, которые надо исследовать.

Вот так с молотка в центре Москвы продавали Есенина. И Союз писателей России не заступился, потому что между талантами и гением – бездна. В нее и столкнули поэта-провидца. Но как сказал Есенин:

В две луны зажгу над бездной
Незакатные глаза.


И кажется, он нас всех видит. Мне думается, мы попали в Есенинское поле притяжения, и он нас не отпустит, пока не будет окончательно установлена истина. За истекшие годы многое изменилось. Вот и родственники Сергея Есенина уже не против эксгумации. Но я надеюсь, что она не понадобится. Слишком много прямых и косвенных доказательств убийства поэта.

Наталья Сидорина, Член Союза писателей России, член Комиссии Всероссийского
писательского Есенинского комитета по выяснению обстоятельств смерти поэта


http://esenin.ru/o-esenine/gibel-poeta/sidorina-natalia-otkrytoe-pismo

Екатерина Эйгес
(1890 – 1958)



Младший ребенок в семье Романа Михайловича Эйгеса. По образованию математик. Писала стихи, участвовала в различных поэтических дискуссиях. В нее был влюблен С.Есенин. Посвятил ей стихи (не сохранились). Автор воспоминаний о С.Есенине. «Новый мир» 1995 №9.

Екатерина Романовна Эйгес-Александрова родилась 27 февраля (12 марта нового стиля) 1890 года в Брянске. Была десятым, последним, ребенком в семье земского (позднее городского) врача Романа Михайловича Эйгеса, служившего в разных городах Харьковской, Орловской и других губерний. За участие в русско-турецкой войне 1874 года Роман Михайлович получил чин действительного статского советника и личное дворянство, что дало ему право служить вне черты оседлости, и все дети Эйгеса получили возможность окончить высшие учебные заведения и впоследствии, став специалистами высокого класса каждый в своей профессии, творчески реализоваться. Рано ассимилировавшись, окончив в 1870 году Московский университет, отец, росший сиротой, не знал и не передал детям еврейских традиций. Младшая дочь в большой, дружной, одаренной семье, Екатерина Романовна росла избалованной и нежно любимой шестью братьями и двумя сестрами. Она рано приобщилась к русской поэзии и музыке. Несмотря на частые переезды из одного провинциального городка в другой, в доме сохранилась хорошая библиотека. Обилие немецкой классики свидетельствовало о вкусах матери Екатерины Романовны — Софьи Иосифовны, которая, несмотря на почти ежегодные роды, находила возможность переводить с немецкого классическую литературу. В ее переводе неоднократно издавался «Вертер», Софье Иосифовне также принадлежит перевод с немецкого драмы «Шакунтала» Калидасы (в 1914-м поставлена в Камерном театре в Москве в более позднем переводе К.Бальмонта). Небольшие гонорары за эти переводы и пособия «по многодетности» от жертвователей еврейских общин (в городах, где они существовали) помогали весьма скудному бюджету семьи. Отец был бессребреник и не брал денег с бедноты за лечение. Однако, несмотря на бедность, все дети учились игре на фортепьяно и немецкому языку. Мать взяла в дом сироту из прибалтийских немцев, говорившую с детьми только по-немецки и обшивавшую семейство.

Став взрослыми и переехав в разное время в Москву, братья и сестры Екатерины Романовны сохраняли тесные родственные связи, особенно четверо младших; старшие, уже «выбившись в люди», материально помогали младшим.
Прикрепления: 7450315.jpg(7.4 Kb) · 8863713.jpg(7.1 Kb) · 2551063.jpg(7.9 Kb) · 2008161.jpg(6.7 Kb) · 8253062.jpg(8.2 Kb) · 3248607.jpg(13.6 Kb) · 8241654.jpg(14.7 Kb) · 0901124.png(41.4 Kb) · 8642789.jpg(13.1 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Среда, 28 Дек 2016, 11:57 | Сообщение # 6
Группа: Администраторы
Сообщений: 6340
Статус: Online
Стойкие трудовые навыки, приобретенные в отрочестве (многие со старших классов гимназии давали уроки, в студенческие годы преподавали, живя в семьях богатых людей), помогли Эйгесам в трудные годы революции и последующей разрухи. Екатерина Романовна поселилась вместе с братьями — художником Вениамином и литератором-пианистом Иосифом — в одной квартире, снятой для всех сестрой Надеждой — биологом, позднее педагогом-педологом.

Несмотря на трудный быт в годы революции и гражданской войны, Екатерина вспоминала это время как насыщенное творческими интересами и разнообразными устремлениями окружающих ее родных и их многочисленных друзей, ярких индивидуальностей, членов различных художественных объединений (в том числе бывшего «Бубнового валета»), поэтических кружков и проч. В доме происходили диспуты, часто шутливые споры, домашние концерты. Екатерина Романовна, очень красивая и общительная, несмотря на серьезные занятия на математическом факультете, была центром этой компании одаренных молодых людей, писавших стихи, участвовавших в выставках, музицировавших. Екатерина Романовна также с юности писала стихи.

Хотя познакомились они с Есениным в Союзе поэтов, их дружба не могла быть основана на общности поэтических вкусов. Что же могло привлекать в ней Есенина и что сближало столь разных по биографическим, жизненным, культурным и проч. особенностям людей? Кроме внешней привлекательности (Катя была похожа на Зинаиду Райх — все, знавшие обеих, утверждали это), она была интеллигентна, начитанна, очень добра, образованна, с широкими, хотя, возможно, и поверхностными интересами, отличалась заботливостью и умением создать вокруг себя в любых условиях атмосферу уюта и женственности; с ней было в ее молодые годы легко и «отдыхательно». Возможно, именно эти качества, столь резко отличавшиеся от пристрастий окружавшей Есенина среды, и привлекали поэта к ней, в ее уют и благонравие, целомудрие и нежную заботливость старшей и ничего не требовавшей от него подруги.

Их отношения прекратились в 1921 году в связи с ее замужеством (недолгим и неудачным). Есенин в 1922-м уехал за границу с А.Дункан, и после его возвращения они больше по-домашнему не встречались. Муж Екатерины Романовны, математик П.С. Александров (будущий академик, создатель научной школы по топологии), вернувшись в 1924 году из командировки во Францию, порвал с женой, но сохранил дружеские связи с ее родственниками (он был учеником гимназии в Смоленске, где, по его словам, ему привил любовь к математике его учитель, брат Екатерины Романовны Александр).

В начале 1930-х годов Екатерина Романовна переехала к самому старшему из братьев — композитору и преподавателю фортепьяно. В ее маленькой уютной комнате над кроватью висел есенинский коврик с Георгием Победоносцем, почему-то она полюбила всё миниатюрное — на полках стояли маленькие, красиво переплетенные поэтические томики, чай наливала в крошечные кофейные чашечки. Всё было какое-то игрушечное, детское, изящное, напоминало кукольный домик. Культурных интересов она не утратила, но работала мало. Увянув и утратив поклонников, стала ближе к родне, внимательна к многим племянницам, по-прежнему была ласково-заботлива.

В середине 1930-х годов она вышла замуж за своего бывшего сотрудника, видного библиографа, работавшего в библиотеках ВТО и Иностранной библиотеке, Николая Ивановича Пожарского, и переехала к нему на Машкову улицу, где он жил с семьей сестры. Отношения у них были вежливо-уважительные, но казались прохладными — обращались они друг к другу на «вы». Она окружила мужа заботой, но радости там не ощущалось.

Умерла Екатерина Романовна Эйг 17 июня 1961 года в Моcкве, недолго болея раком, самоотверженно ухаживая за больным раком мужем, но неожиданно опередив его в смерти.

Л.Чудова, племянница Екатерины Эйгес

http://esenin.ru/zhensch....na.html

Екатерина Эйгес

ВОСПОМИНАНИЯ О СЕРГЕЕ ЕСЕНИНЕ

"Самое лучшее время в моей жизни считаю 1919 год. Тогда мы зиму прожили в 5 градусах комнатного холода. Дров у нас не было ни полена”, — писал Есенин в автобиографии.

Об этом времени и о нем, поднимающемся по ступеням известности и славы, еще не надломленном, бодром и деятельном, с “не промокшими” в кабаках синими глазами - воспоминания Екатерины Романовны Эйгес, написанные почти сорок лет спустя после ее знакомства с поэтом.

Окончив до революции математический факультет Московского университета, Екатерина совмещала работу в библиотеках Наркомвнудела, затем — Наркомпроса с учебой на Высших литературно-художественных курсах (впоследствии — Литературно-художественный институт им. В.Брюсова), писанием стихов, посещением многочисленных поэтических вечеров и выступлений — в Политехническом музее, Доме Печати, литературных кафе. В Москве тех лет такой образ жизни был типичен для развитой, близкой к литературным кругам девушки. По-видимому, стихи Эйгес чего-то стоили и ее не только за привлекательную внешность приняли во Всероссийский Союз поэтов. К сожалению, нам неизвестно, сохранились ли ее произведения. По отдельным стихотворным наброскам 1918 года, конечно, очень трудно судить о ее даровании.

Уже отравленная ядом
Зеленых трав и тополей,
Я не могу укрыться взглядом
От убегающих полей.

Вернуться вновь к толпе, столице,
Кафе поэтов на Тверской,
В ту жизнь страдающей блудницы,
Забывшей счастье и покой.

Нет, о другом душа томится.
Здесь, в зеленеющем саду,
Москва пускай мне только снится
В своем пленительном чаду.

1918 г.

Стихотворение слабое, в “страдающую блудницу” верится с трудом. Среди начинающих поэтов и поэтесс, которые окружали Есенина, многие писали стихи гораздо искуснее — например, Надежда Вольпин, мать сына Есенина, впоследствии известная переводчица и автор воспоминаний о поэте. Конечно, наивные и целомудренные воспоминания Екатерины Эйгес не могут сравниться с предельно искренними записками Галины Бениславской, полный текст которых стал известен сравнительно недавно, или с обладающими высокими литературными достоинствами воспоминаниями Н.Вольпин. Но даже самые непритязательные свидетельства о поэте приобретают для нас все большую ценность по мере удаления от его времени.

Машинописная копия воспоминаний Эйгес поступила в “Новый мир” от А.Абрамова, разбиравшего весной 1983 года, по просьбе академика Колмогорова, архив математика П. С. Александрова и обнаружившего в нем эти воспоминания. “Неожиданно встретилась машинописная копия (25 занумерованных страниц и четыре отдельных листика) с упоминанием Есенина, — пишет А. М. Абрамов. — Когда я с удивлением спросил Андрея Николаевича, как она могла попасть сюда, он ответил в первый момент, что тоже удивлен, но затем спросил: "А нет ли там упоминаний каких-то фамилий?” Когда я нашел запись "Ек. Ром. Эйгес”, Андрей Николаевич сказал: "Тогда все понятно”. На мой естественный следующий вопрос ответ был примерно таков: "Это Екатерина Романовна Эйгес. Она была женой Павла Сергеевича”.

- Познакомилась я с Есениным весною 1919 года, вот при каких обстоятельствах. Тогда литературную жизнь в Москве возглавлял Союз поэтов, обосновавшийся в так называемом “Кафе поэтов” на Тверской, д. 18. Небольшая, часто переполненная зала, эстрада, на которой выступали имажинисты, пролетарские поэты, футуристы и просто поэты и поэтессы. Среди публики изредка бывал Валерий Брюсов. Вторая комната — собственно кафе; там можно было поужинать и выпить кофе с пирожным эклер; отсюда вели две двери, одна — в кухню, на другой была надпись: “Правление Союза поэтов, председатель Шершеневич”. За столиками в кафе сидели поэты, артисты после спектакля. Вот в углу за столиком сидит Есенин с каким-то издателем. Они горячо разговаривают о чем-то, что-то пишут. Про Есенина говорят, что он умеет “пристраивать” свои стихи: они то выходят отдельными книжечками, то в каких-нибудь поэтических сборниках.

Зимой 1918 года я в первый раз была в этом кафе с моим братом на выступлении Есенина, стихи которого мне очень понравились. Само собой разумеется, мне очень хотелось попасть в этот поэтический мир. Ведь у меня самой уже была написана целая книга стихов, напечатанная на пишущей машинке и переплетенная, она имела вид книжки. Это стихи 1910 — 1913 годов. Тогда, до революции, я попробовала показать их Брюсову. Это было на Арбате, в редакции “Русской мысли”. “Мне хочется знать ваше мнение”, — тихо сказала я. Но Валерий Яковлевич очень строго ответил мне, что он может только сказать, годятся или не годятся стихи для напечатания в данном журнале. Я так опешила от этого ответа, что не нашла ничего другого, как взять свою тетрадь обратно и уйти. С тех пор я не писала стихов. Так было до революции 1917 года. За это время я окончила математический факультет 2-го МГУ.

После революции повсюду в Москве, точно грибы, стали появляться различные поэтические кружки, общества, литературные курсы, а также начались выступления поэтов в клубах различных районов Москвы. С радостью бросилась я в эти открытые двери поэтических единений. Так, помню, был небольшой поэтический кружок где-то в районе Остоженки, в квартире Классон, под председательством Надежды Павлович, было общество “Литературный особняк”. Посещала я также литературные курсы, где слушала Брюсова — “Ритмика стиха”. Обыкновенно на выступления ходили мы вместе с братом. Иногда я читала свои стихи, брат выступал в качестве критика прочитанных произведений. Помню, в каком-то клубе мы впервые слушали выступление Василия Казина. Он читал свой “Рабочий май” и сразу обратил на себя наше внимание. Он был еще совсем юным, выступал в ученической куртке. Позднее мы встречались с ним, так же как и с его другом Санниковым, очень часто в том же “Кафе поэтов”.

В начале 1919 года я переехала на Тверскую улицу, в гостиницу “Люкс”, которая была общежитием того учреждения, где я работала в библиотеке. Комната — большая, светлая, с письменным столом и телефоном на столе. Однажды, по дороге со службы, я увидела в окне книжного магазина книжечку стихов Есенина “Голубень”. Я купила ее и сразу почувствовала весь аромат есенинских стихов. В начале весны я как-то отнесла свою тетрадь со стихами в Президиум Союза. Там за столом сидел Шершеневич, а на диване в свободных позах расположились Есенин, Кусиков, Грузинов. Все они подошли ко мне, знакомились, спросили адрес. Через несколько дней мне возвратили тетрадь, и я была принята в члены Союза поэтов. А еще через несколько дней в двери моей комнаты постучались. Это был Есенин.

Говорят, перед выступлением он часто выпивал, чтобы быть храбрее, но на этот раз был трезв и скромен, держался даже застенчиво. Сидя сбоку на ручке кресла, он рассказывал о своем приезде в Петербург, о своей бытности там, о своем знакомстве с Блоком, Ахматовой, Клюевым, который оказал на него большое влияние. Позднее, в разговоре о Блоке, он высказался о нем несколько иронически, называя его современным Надсоном, а его поэзию “надсоновщиной”. И вот, после блоковских таинственных Незнакомок, туманов, снежных метелей, я привыкла к другим образам, которые мне становились все ближе и дороже и которым мне хотелось теперь подражать.

Гуляя в одиночестве и глядя на окрестные места, я так писала потом одному знакомому поэту в Москве:

Другой здесь мост высокий,
Под ним железный путь,
И все брожу я около,
А вниз боюсь взглянуть.

А если спуститься ниже —
Сколько коров на лугу, —
И думаю: скоро ль слижет
Здешний месяц мою тоску?
И месяц рукою сильной
Поднимает в свой желтый свет,
Чтобы не думать мне больше о “милом”,
Опоздавшем на десять лет.


Слово “милый” попадалось у меня не в одном стихотворении, поэтому поэты, в том числе и Есенин, завидя меня, дразнили: “Вот “милый” идет”. Потом, после того как Казин посвятил мне стихотворение, меня прозвали одно время “Музой”. Кроме Казина и другие писали мне стихотворения, причем моя фамилия Эйгес многим нравилась, казалась многозвучной. Один поэт рифмовал “Эйгес” и “песни лейтесь”. Они были написаны в моем специальном поэтическом альбоме, который так же трагически погиб, как и все остальное.

Очень любил писать эпиграммы В.Федоров. У меня на столе большая промокательная бумага вся была испещрена небольшими эпиграммами, главным образом на Есенина, которые, конечно, тоже исчезли.

У меня имеется рукопись стихотворения Сергея Есенина “Хулиган”. Написано чернилами на бланках “Коммуны Пролетарских писателей”. Всего три листа. Первоначально стихотворение, очевидно, предполагалось состоящим из четырех строф, так как за ними следует подпись “С. Есенин”. Потом подпись, а также четвертая строфа зачеркнуты. Зачеркнута также строфа, следующая за подписью.

Первые три строфы стихотворения написаны почти без помарок. Остальные шесть строф, начиная со строчки “Русь моя, деревянная Русь”, написаны с большими помарками, зачеркнутыми строками и написанными сверху заново. На обратной стороне одного из листов имеется еще автограф Есенина, представляющий перечень названий стихотворений, предназначавшихся, очевидно, для какого-нибудь стихотворного сборника. Есть у меня еще небольшое письмо-записка, обращенная ко мне, за подписью поэта.

Получила я рукопись Есенина при следующих обстоятельствах. Весною 1920 года я зашла как-то к нему днем, жил он тогда в Гранатном переулке у одного из своих сопайщиков по книжному магазину на Б.Никитской. Есенин в хорошем расположении духа. Недавно было его выступление в Политехническом музее. Он достал много свернутых в трубочки записок и сказал, что он, “как старая дева свои любовные послания”, любит перечитывать эти записки. Потом он дал мне какую-то длинную записку с объяснением в любви. “Это я получил после того, как прочел свою “Песнь о собаке”, — и, улыбаясь, прибавил: — Да любить мои стихи — это еще не значит любить меня”. Затем достал большую кипу с рукописями и сказал, что эти рукописи он разделит между мной, мамой и сестрой Катей. С этими словами он отделил третью часть рукописей и дал ее мне.

Эти рукописи, к несчастью, постигла печальная участь. Они пропали, за исключением этих трех листов, о которых я писала.

Вот, — сказал Есенин, — даю тебе третью часть своих рукописей; остальные две — маме и сестре Кате”. С этими словами Есенин достал целую кипу рукописных листов и, отделив третью часть, дал ее мне. Я спрятала листки, их было штук пятьдесят. К сожалению, сохранилось только три листка, заполненных с обеих сторон, на листках бланков “Коммуны Пролетарских писателей”.

Как-то, придя ко мне, Есенин застал у меня мою невестку, жену моего брата-художника. Мы сидели на диване, перед которым на полу лежал небольшой коврик. Есенин стал на одно колено на этот коврик и прочел свое стихотворение “Закружилась листва золотая в розоватой воде на пруду...”. Он читал, вскидывая голову при каждой новой строчке, точно встряхивая волосами. В строчке “Я сегодня влюблен в этот вечер...” делал ударение на слове “сегодня”, растягивая букву “о”, так что получалось “сегоодня”. Так как это было одно из первых стихотворений, слышанных мною от него, то образ Есенина поневоле ассоциировался с этим стихотворением. Вспоминая его, я и теперь слышу хрипловатый, точно заглушенный голос, присущий только ему.

Помню, я прочитала Сергею свое стихотворение, которое оканчивалось словами: “И счастье, что было возможно три года тому назад”. Он взял со стола книжку “Голубень” и написал на ней, сбоку наверху, так: “Ек. Ром. Эйгес. Здесь тоже три года тому назад, а потому мне прибавить в этой надписи больше нечего”.

Жил тогда Есенин в переулке у Тверской, который подходил к углу моего дома. Иногда, возвращаясь домой со службы по этому переулку, я встречала его. Он шел обычно с Мариенгофом, с которым жил в одной комнате.

Часто Есенин звонил мне по телефону. Стояли весенние дни, но топить уже перестали. Кутаясь от холода и стараясь уснуть, я вдруг вздрагивала от резкого звонка по телефону. Очевидно, он звонил, вернувшись поздно откуда-нибудь домой. Называя меня по фамилии и на “ты” (так было принято и заведено поэтами между собой), он говорил отрывисто, нечленораздельно, может быть, находясь в не совсем трезвом виде, вроде того: “Эйгес, понимаешь, дуб, понимаешь”, что-то в этом роде, часто упоминая слово “дуб”. Я, конечно, ничего не понимала, однако образ “дуба” как-то ясно запомнился. Когда в скором времени я уехала в дом отдыха, вышла в парк и увидела по обеим сторонам аллеи громадные дубы, я вспомнила слова Есенина. Мне захотелось послать ему “дубовый привет”. Как раз один из отдыхающих, молодой человек, по имени тоже Сергей, уезжал в Москву на несколько дней. Я сорвала несколько дубовых веток и, перевязав их, вместе с белым билетиком, на котором было написано: “Сергею Есенину”, попросила его зайти на Тверскую в “Кафе поэтов”. Поручение было исполнено. Уезжая в дом отдыха, я взяла с собой книжечку Есенина “Голубень”. Гуляя по аллеям парка и сидя где-нибудь на скамеечке, я читала стихи, заучивала наизусть, впрочем, они сами запоминались, так они были теперь мне близки и понятны. Конечно, мне надо было пройти большой путь, чтобы от моего страстного увлечения стихами Ахматовой и Блока перейти к этим новым, еще небывалым образам и рифмам. Мне очень нравились его звуковые рифмы, а не написательные, к которым я привыкла.

По возвращении из дома отдыха мы продолжали встречаться довольно часто. Скажу даже больше. Нельзя было выйти из дома, чтобы не встретиться с парой: один, более высокий, — Мариенгоф, другой, пониже, — Есенин. Увидев меня, Есенин часто подходил ко мне. Иногда он шел, окруженный целой группой поэтов. Есенин любил общество, редко можно было увидеть его одного. Разговаривая с шедшими с ним поэтами, он что-то горячо доказывал, размахивал руками, говорил об образе в поэзии — это была его излюбленная тема.

Когда же он пишет стихи? Вероятно, ночами, думала я. Домашней жизни у него не было: где-то он и Мариенгоф пьют чай, где-то завтракают, где-то обедают. Днем в кафе неуютно, полутемно, пустые столы. Из “Кафе поэтов” поэты переходят в другое кафе — “Стойло Пегаса”. Там тоже поэты, артисты, чтение стихов, споры.

Иногда, возвращаясь домой с работы, я видела Есенина, стоящего перед подъездом гостиницы “Люкс”. Он в сером костюме, без головного убора. Мы вместе поднимаемся по лестнице, и в большом зеркале на площадке лестницы видны наши отражения. Как-то, будучи у меня, он вытащил из кармана пиджака портрет девочки с большим бантом на голове. Это портрет его дочки, и он рассказал историю своей женитьбы. “Мы ехали в поезде в Петербург, по дороге где-то вышли и повенчались на каком-то полустанке”. “Мне было все равно, — добавляет Есенин. — Потом в Петербурге жизнь сделалась невозможной. Зинаида, — так называл он свою жену, в будущем артистку Райх, — очень ревновала меня. К каждому звонку телефона подбегала, хватала трубку, не давая мне говорить. Теперь все кончено. Так лучше жить, без привязанностей”.

Я подумала, что сближаются люди не потому, что они часто встречаются, а напротив. Когда люди интересуются друг другом, то они начинают часто встречаться, сталкиваться друг с другом. Проходит интерес или симпатии друг к другу, и люди само собой перестают встречаться. Так было у меня и с Есениным. Я уже писала о частых встречах, но кроме встреч еще были какие-то постоянные напоминания о нем. То я увижу на улице афишу о выступлении с его фамилией, то, работая в библиотеке, я постоянно наталкиваюсь на его фамилию, разбирая какие-нибудь журналы или газеты. Это были или его стихи, или критика о его стихах. Много писали о нем в провинциальных газетах и журналах, которые мы получали в библиотеке. Раскрывая газету, я машинально искала букву “Е” и действительно наталкивалась на его имя. Вот что-то написано о нем, я с жадностью прочитываю. Ведь это было время подъема его славы. О нем говорили, писали, ходили на его выступления. Если не все проникались чувством его стихов, то многие шли ради любопытства послушать, повидать то, о чем так много говорят. Он и сам чувствовал и любовь, и поклонение, и влияние, которое он производил на молодых поэтов. Иногда он говорил про молодежь: “Меня перепевают!” Но был этим доволен. Однажды он принес мне только что вышедшую маленькую книжечку своих стихов и одновременно вышедшую такую же маленькую другого поэта, Мариенгофа. “Толькина ни одна книжка не продалась! Его все книжки на полках лежат, а мои уже все проданы”, — сказал он. Книжки продавались в магазине на Б. Никитской, в котором он был пайщиком.

Как-то поэт Казин написал стихи, посвященные мне, и прочел их Есенину. Сергей потом с иронией сказал: “А плохие стихи тебе Казин посвятил”. Пожалуй, в ту пору он считал себя выше всех поэтов, и поэтому настроение у него было почти всегда веселое. Он еще не был тем пессимистом, каким стал всего через какие-нибудь два-три года.

Летом 1919 я уезжала на родину в Орловскую губернию к своему отцу. Есенин тоже поехал домой к себе в деревню. Перед отъездом много покупал подарков: материи, обуви, продовольствия, сахару, как-то доставая все это. Оттуда привез белой муки.

Началась осень 1919 года. Это было время тяжелое. Холодно, голодно. Маленький хлебный паек, за которым надо было идти далеко в подвал и смотреть, как его взвешивают, потом делить так, чтобы хватило на целый день. Ведь к обеду хлеба не дают. Обедала я на службе. Говорили, что на первое — вода с капустой, на второе — капуста с водой. Иногда доставала кусочек сахара. Кроме работы в библиотеке ездили на грузовиках на станцию железной дороги разгружать дрова, убирать. Дни стояли хорошие. Осень светлая. Мы были молоды, и всё было нипочем. Хотя и уставала, но дома не сиделось. Вечером — “Кафе поэтов”. Есенин провожает домой. Он тоже молод и весел, у него много озорства, мальчишеского, ребячливого.

Кто-то мне подарил небольшие цветные лоскутки, я наделала из них носовые платочки. Есенин каждый раз таскал у меня из кармана по платочку и клал в свой карман, потом, конечно, терял. Так все и перетаскал. Потом, помню, мы шли целой компанией к какому-то приятелю, живущему в переулке Арбата. Дни еще были теплые, окна открыты. В одном доме окна были так низки, что подходили к самому тротуару. На подоконнике стояли горшки с цветами. Сергей схватил один горшок и долго нес его под смех с остальной компанией. Потом бегом вернулся и поставил его на место. Придя к писателю, мы все уселись на диван, очень большой и вместительный. А Есенин стал посреди комнаты и читал свою поэму. Небо и земля слились воедино, а он стоял и метал громы и молнии. Было даже страшно. Мы все поздно вернулись домой.

Иногда он приносил мне из кафе пирожок, котлету или яблоко. Однажды, когда Сергей был у меня, послышался в коридоре шум, а в дверь нашу постучали — привезли картофель. За картофелем надо было идти далеко во двор, в подвал. Я дала Есенину большой мешок, и он на спине притащил картофель. Картофель был мороженый. Его клали в холодную воду, варили в шкурке и потом ели с солью. Так как хлеба было мало, то счастливцы, у которых была мука, делали из нее лепешки. И я научилась этой премудрости. Муку мне прислал тот паренек, который носил Есенину записку от меня. И сам Есенин принес мне муку, привезенную им из деревни. Кроме Есенина, часто бывал у меня один человек, с которым я случайно познакомилась. Какая у него была специальность, я до сих пор не знаю. Знаю только, что он встречался с Луначарским где-то за границей. Некоторое время жил у него в Кремле. Он был одинок, имел где-то сына и, кажется, работал в Гослитиздате. Ему понравился тот уют, который был у меня, но, главное, наверное, понравились мои лепешки. Есенин очень невзлюбил его и называл просто “борода” за то, что у того действительно была большая борода с сединой. Как-то они вдвоем сидели у меня, я ушла в кухню жарить знаменитые лепешки, вернулась раскрасневшаяся, с целым блюдом румяных лепешек. Есенин, улыбаясь, сказал: “Она стряпуха”. Муку он принес мне одновременно вместе с грязным бельем, которое я должна была отдать прачке, живущей в нашем общежитии. Вероятно, не застав меня дома, он оставил чемодан с поклажей у вахтера, с запиской, которая у меня сохранилась до сих пор.

Есенин часто помогал мне в небольших хозяйственных делах. То принесет самовар из кухни, то помогает в распорке платья. По ордеру я достала красивое бархатное зеленое платье, но такого размера, что его надо было распарывать и заново шить. Он, сидя на диване, занимался этим делом. Это платье долго у меня существовало и напоминало мне Есенина. Я тоже старалась помочь ему в бытовых неуладках: то, как я уже писала, отдавала белье в стирку, то отдавала шить ему белье. Как-то он притащил целый кусок кремового сатина. Я ходила на Кузнецкий мост в мастерскую, а из остатков с прибавкой кружев у меня вышло чудесное платье, которое так и называлось “есенинским”. Отдавала чинить его знаменитую меховую шапку.

Наступала зима... В комнате делалось все холодней. До металлических предметов нельзя было дотронуться, они жгли пальцы. Есенин преобразился. Теперь на нем была светло-желтая меховая куртка, переделанная им из подаренной кем-то дохи. Ходить в дохе было бы слишком шикарно для того времени. В круглой меховой шапке, в чем-то светлом на ногах, он походил теперь на какого-то пушистого зверька. И ходил он точно зверек, мягкими вкрадчивыми шажками, всматриваясь в окружающую его жизнь пристальным, точно удивленным взглядом.

По вечерам я иногда уходила на курсы художественного чтения на Моховую улицу, там читала Озаровская. Перед уходом как-то я оставила в пропуске записку на имя Есенина: “Буду к 9-ти, будет самовар”. Когда пришла, на обратной стороне записки я увидела ответ Есенина: “Очень рад, буду к 10-ти”. В десять он действительно пришел, и был самовар. Мы пили чай, когда послышался звонок по телефону. Это звонили из пропуска, в 11 часов посетителям обычно напоминали об уходе. Есенин сам подошел к телефону. “Товарищ”, — начал он и стал спорить и что-то доказывать. Но товарищи сами пришли и стали выпроваживать Есенина, несмотря на его сопротивление.

Он знал, что несколько лет тому назад я окончила Высшие курсы и готовилась быть преподавательницей. Не раз у него являлась мечта вызвать своих сестер из деревни и дать их мне на воспитание, “на учебу”, как говорили. “Пусть поживут в Москве, поучатся, а потом опять в деревню уедут. Там замуж выйдут. В Москве им оставаться незачем”, — говорил он. С этой целью решили снять две комнаты. Кто-то дал адрес на Спиридоновку. Ходили туда вместе с Есениным. Вышла дама из бывших. Комнаты были мрачные, с тяжелыми портьерами. По дороге Есенин сказал: “И Тольку с собой возьмем”. Но комнаты почему-то оказались неподходящими, и плану этому не суждено было осуществиться.

Сергей всегда очень нежно отзывался о сестрах, говорил о своем дедушке, но как-то странно избегал говорить о своих родителях, точно их не было. Однажды он принес мне свою фотокарточку, где он еще в поддевке. Эту карточку, несколькими годами позднее, у меня брал поэт Евгений Сокол, вероятно, для переснятия, потом вернул ее мне, так что оригинал у меня имеется.

Был еще у Есенина друг, поэт Ганин. Он жил не в Москве, а в провинции. Они были внешне даже похожи: среднего роста, оба блондины. Когда тот приезжал в Москву, Есенин бывал с ним у меня. Что касается дружбы Есенина с Мариенгофом, то она всегда казалась мне странной. Слишком неподходящи они были. Вероятно, для слабохарактерной и женской натуры Есенина требовалась какая-то опора извне. Такой опорой на первых порах и был для него Мариенгоф, который кроме того, что поучал его, как завязывать галстук, носить цилиндры и перчатки и “кланяться непринужденно”, научил его такой житейской философии, которая была несвойственна натуре Есенина. Именно он, как мне казалось тогда, помог Есенину расстаться с женой. “Я б никогда не ушел”, — сказал мне как-то Сергей. Он и его друзья учили Есенина той легкости отношений с женщинами, которая считалась тогда каким-то ухарством, почти подвигом. Самому Сергею не нравились те артисточки и певички, которые вертелись около Мариенгофа и льнули к нему. Они были ему не по вкусу. Он любил более скромных и серьезных.

Как-то, провожая меня из “Кафе поэтов”, Есенин говорил, что разделяет всех людей на “зрячих” и “незрячих”. Зрячие — это те, которые всё понимают. К таким людям он причислял и меня. Был легкий морозец, снежинки крутились около нас, а мы стояли на углу Тверской, откуда каждый уходил по своим домам: я — в подъезд “Люкса”, он — в переулок, в котором жил. “Любовь бывает трех видов, — сказал он, — кровью, сердцем и умом”. Когда заговорили о холодности некоторых женщин, он сказал: “Любить можно и статую”.

Есенин любил простые народные напевы. “Вот это музыка”, — говорил он, подпевая, если слышал такую. Но как самозабвенно любил он стихи, выделяя поэзию из всех видов литературы. “Люблю стихи”, — часто говорил он, вкладывая в эту фразу особый, полный большого значения смысл. Стихи действительно были его стихией, без которой он не мог жить. Он писал их кровью, сердцем и умом.

Кроме книжечки “Голубень”, которую я сама купила, у меня была тогда еще его маленькая книжечка “Ключи Марии”, подаренная мне им и не совсем мне понятная. Затем он принес мне как-то книжечку “Преображение” в белой обертке-папке, с надписью по обложке: “Тебе единой согрешу”. Эта книжка была у меня все время с собой. В 1923 году, когда я со своим мужем жила в маленькой комнате на Волхонке, ко мне, по поручению Есенина, явился поэт Казин и попросил эту книгу, будто бы для переиздания. Так мне ее больше и не вернули.

Трогательно было отношение Есенина к мальчикам-беспризорникам, торгующим папиросами. Помню, как-то в морозный день мы шли по Б.Никитской, направляясь к книжному магазину, что около консерватории. Нас догнала откуда-то вынырнувшая ватага ребятишек. Они обступили Есенина и, очевидно узнав его, дергали за рукав, за полы, наперебой предлагая из развернутых пачек папиросы. Он остановился, обернулся к ним, добродушно улыбаясь, о чем-то с ними поговорил, кого-то похлопал по плечу... В эту минуту Сережа, вероятно, вспомнил свое детство, деревенских мальчишек, себя героем среди них...

Когда он улыбался, около рта и глаз у него появлялись мелкие морщинки, придававшие ему особенно симпатичный вид. Его улыбающееся лицо, а также полученные от него и зажатые в красных замерзших руках беспризорников кредитки делали свое дело. Лед точно таял, становилось теплее и радостнее... Мальчики с громким гиком бросились от нас прочь, вероятно желая догнать какого-нибудь другого прохожего, который, может быть, будет с ними не так ласков, как только что был Есенин.

Другой раз, зайдя как-то в книжный магазин, я застала его сидящего на корточках где-то внизу. Он копался в книгах, стоящих на нижней полке, держа в руках то один, то другой фолиант. “Ищу материалов по Пугачевскому бунту. Хочу написать поэму о Пугачеве”, — сказал Есенин.

К концу зимы 1919 года холод в моей комнате стал такой, что жить в ней сделалось невозможно и начальство сжалилось надо мной, меня перевели в другую комнату, на пятый этаж. Она была не так комфортабельна, как первая, но зато в этой комнате было тепло, как в бане. Ко мне приходили греться. Из своей никогда не топленной комнаты приходил Есенин; приходил человек с бородой, любящий лепешки из белой муки. Приходя, он спрашивал: “Ну что, стишки пишете?” Его приходы кое в ком даже вызывали подозрение, а несправедливые сплетни и вызванные ими недоразумения отчасти послужили к охлаждению ко мне Есенина, а затем и полному разрыву.

Сергей любил пить чай и пил много, сидя за самоваром, а он был большой, никелевый. Я взяла его временно у подруги, зная любовь Есенина к чаепитью. Один раз, когда он сидел у меня, я зачем-то ушла на кухню. Вернувшись, я застала Есенина за письменным столом. Он сидел и писал стихи в моем знаменитом альбоме. Я стала позади стула, на котором он сидел, и увидела вот что: “Теперь любовь моя не та, ах, знаю я, ты тужишь, тужишь...” — он всё писал. Когда написал до конца, сверху я увидела посвящение Мариенгофу. У меня отлегло от сердца. Альбом этот погиб.

Еще в этой комнате помню такой случай. Тогда по какому-то талону продкарточки давали материю. По подаренным мне талонам я получила много яркого сатина, который лежал на столе, за столом сидели я и Есенин. В это время вошел мой брат-художник. Увидев лежащую на столе материю, он собирался поздравить нас, что я поняла по выражению его лица и успела предупредить недоразумение. Тогда всем расписавшимся в загсе давали талоны на получение материи. Но у Есенина не было ни продкарточки, ни паспорта, что-то было не в порядке с военным билетом.

Между тем приближалась весна, а с нею и день 12 марта, день моего рождения. Теперь, когда я пишу эти строки, прошло сорок лет с того памятного дня, 12 марта 1917 года. Тогда я праздновала день рождения у сестры, у которой я жила. Было много молодежи, приятельниц, подруг. Вдруг в 12 часов ночи послышался резкий звонок. Пришел П.Антокольский, давний друг нашей семьи и принес долгожданную весть — самодержавие свергнуто! Конец вечера прошел неожиданно, долго не расходились, обсуждая события.

Три года спустя после того памятного дня я сидела одна в грустном настроении, родные были далеко, в разных концах Москвы. Вдруг я услышала стук в дверь. За дверью стоял Есенин, держа в руках что-то, свернутое в большую трубку. Войдя в комнату, он развернул сверток: это был прекрасный ковер, расшитый яркими шелками, в русском стиле. На нем изображался Георгий Победоносец на белом коне, кругом зеленые травы-муравы. “Это тебе, ты ведь любишь” - он знал, что я люблю кустарные вещи, коврики, которыми была украшена моя комната, но такого чудесного ковра у меня, конечно, не было. Есенин объяснил, что ковер ему подарили и что куплен он был на выставке кустарных изделий на Петровке. Зимою он укрывался им, а теперь тепло, и ковер ему больше не понадобится.

Этот ковер цел у меня до сих пор. Правда, за это время он порядочно истрепался. Несколько раз я отдавала его в чистку, отчего краски на нем потускнели. Крылышки у святого Георгия совершенно истлели. Со светлой копной волос на голове, он похож теперь на обыкновенного деревенского парня со светлыми глазами. Часто, глядя на этот ковер, я вспоминаю строчку из стихотворения Есенина: “Были синие глаза, да теперь поблекли”.
 

Валентина_КочероваДата: Среда, 28 Дек 2016, 12:17 | Сообщение # 7
Группа: Администраторы
Сообщений: 6340
Статус: Online
Как-то Есенин ушел из Союза поэтов раньше обыкновенного, он собирался куда-то в гости, где будет много народу. Когда я изъявила желание с ним пойти, он сказал мне: “Не ходи туда, там по матушке ругаются”. Надо сказать, что Сергей относился ко мне несколько снисходительно, как старший в некоторых отношениях, несмотря на то что был моложе меня на пять лет. Но он в свои 24 года гораздо более изведал и узнал жизнь, чем я в свои 29 лет. Ведь я до самой революции только и делала, что училась, сидела в лабораториях и только в воскресные дни ходила на симфонические концерты вместе с братьями. Часто, уходя от меня, на прощанье Есенин говорил мне: “Расти большая”. Этими двумя словами и кончается та небольшая записка от него, сохранившаяся у меня.

Этой весной в Москву на несколько дней, для сдачи магистерских экзаменов, приезжал мой будущий муж, с которым я не виделась три года. Мы много гуляли по улицам Москвы вместе с нашим общим другом С. Я рассказала об этом Есенину, который знал его по моим рассказам и стихам. “Ты его одного любишь!” — сказал он мне.

Летом Есенин уехал на юг, и я о нем долго ничего не знала. Во время его отсутствия наше общежитие переехало в другое помещение, из гостиницы “Люкс” в номера бывшей гостиницы Фальцфейна, на той же Тверской улице. Здесь все было попроще, у меня была маленькая, с одним окном комната на третьем этаже. После приезда Есенин как-то сразу перестал у меня бывать. Мы встречались теперь очень редко, и наши встречи носили чисто случайный характер. Так, помню, нам на службе выдали какую-то птицу, не то утку, не то гуся, что было, конечно, тогда большой редкостью. Как раз, выйдя погулять, я встретила его с Мариенгофом, пригласила их на вкусный ужин, и они долго сидели у меня в тот вечер.

Осенью 1920 года я по совместительству стала работать в библиотеке Литературного отдела Наркомпроса. Едва успевая по дороге пообедать в столовой, я шла в Гнездниковский переулок, где тогда помещалось ЛИТО. Несколько раз в неделю я по вечерам ходила еще в Дом Печати, где я секретарствовала в обществе “Литературный фронт”. Иногда после занятия спускалась вниз, если было какое-нибудь интересное выступление. Помню, выступал Маяковский. Все места были заняты, я стала позади стульев в проходе. Из другой комнаты вышел Есенин, подошел ко мне, и мы некоторое время стояли вместе. Незадолго до этого я сфотографировалась в хорошей фотографии Сахарова. Я только что получила карточки, и они были у меня с собой. Я показала их Есенину. Держа их в вытянутой руке, он долго смотрел то на меня, то на них. Потом как-то медленно произнес: “Да это...” — и назвал мою фамилию. Есть такая примета: когда снимешься, то это предвещает перемену жизни. Мне в шутку многие об этом говорили.

Перемены действительно в скором времени произошли. Так, с 1 января 1921 года я окончательно оставила работу в библиотеке НКВД и по распоряжению Луначарского, которому я подала письменное заявление, перешла в качестве заведующей в библиотеку ЛИТО. Во главе ЛИТО стоял сам Луначарский, но фактически отдел возглавлял сначала В. Брюсов, потом А.Серафимович.

Брюсов, принимая меня на работу, спросил, какие я знаю языки. Узнав, что я немного знаю французский и немецкий, спросил: “А что же английский? Надо и английский знать”. Серафимович относился ко мне очень хорошо, просто, приглашал к себе в гости. Он жил тогда в гостинице “Националь”. Секретарем у него была писательница Санжарь.

Как заведующей и хранительнице библиотеки мне дали небольшую комнату при библиотеке. В ЛИТО постоянно приходило много писателей и поэтов. Была секция “пролетарских поэтов” во главе с М.Герасимовым. Затем при ЛИТО существовала студия, в будущем преобразованная в Брюсовский институт, в которой принимали участие как лекторы кроме Брюсова еще А. Белый, П.Сакулин, М.Гершензон. Бывали публичные выступления. Читала свои стихи Адалис.

Библиотека стояла в неразобранном виде, груды откуда-то привезенных книг, в большинстве иностранных, лежали на полу. Так как студийцы пользовались библиотекой, я решила просить их помощи. Несколько человек поднялись и пошли за мной в библиотеку. Когда спустя некоторое время я зашла в узкую комнату библиотеки, предназначенную для иностранных книг, то была поражена следующим зрелищем: где-то наверху, на лестнице, заканчивая работу, стоял студиец, а книги, маленькие книжки с золочеными корешками, стройными рядами стояли на полках. Книги были разбросаны по векам, по языкам. На полках библиотеки красовались указатели: XVII, XVIII, XIX век. К сожалению, библиотека просуществовала недолго: примерно через год она снова лежала в свернутом виде на Волхонке, куда, в помещение бывшего “Княжьего двора”, переехал и ЛИТО.

Вторая перемена произошла в моей жизни. В начале апреля 1921 года я вышла замуж за П.С. Александрова. Мы расписались в загсе, но так как мой муж по-прежнему приезжал только на несколько дней ежемесячно в Москву для сдачи экзаменов, то мой отец в шутку называл этот брак “мифическим”.

Только с осени того же года мы с мужем стали жить вместе в комнате, которую мне дали в помещении ЛИТО на Волхонке. Так как комната была очень невелика, то некоторые вещи, в том числе корзиночку с книгами, автографами, письмами, я оставила у своих родственников на Остоженке. Там же были и рукописи Есенина. Когда через некоторое время я зашла за этой корзинкой, то оказалось, там был ремонт и моя корзинка была вынесена на чердак. Я бросилась на чердак и там, среди мусора, пыли и разных грязных бумаг, отыскала только три листка рукописей Есенина. Все остальное пропало, а может быть, кто-нибудь и польстился на книги и рукописи, отыскав их случайно на чердаке.

Так как библиотека ЛИТО все еще не функционировала, я поступила на работу в библиотеку университета на Моховой, где мой муж был профессором математики. Как-то, возвращаясь со службы домой, проходя по тротуару около Музея изобразительных искусств, я услышала стук проезжающей мимо пролетки. В ней сидел Есенин с какой-то дамой. Это была А.Дункан. Поравнявшись со мной, он привстал и, улыбаясь, приветствовал меня поднятой рукой. Пока пролетка удалялась, опережая меня, я все еще видела, как Есенин стоял, обернувшись ко мне, потом нагнулся и что-то шепнул своей спутнице.

Больше я Сергея не видела, если не считать его публичных выступлений, например в ЦЕКУБУ, в последующие годы, но мы уже не говорили друг с другом. На каждого из нас время наложило свою печать.

В 1922 году Литературный отдел Наркомпроса, ЛИТО, окончил свое существование. Частично, как литературная секция, он вошел в только что организованную Академию художественных наук. Библиотека ЛИТО влилась в библиотеку Академии, сначала как ядро ее, потом разросшееся до большой библиотеки Академии. Мы, сотрудники библиотеки, механически перешли в Академию.

Шли годы. В 1924 году мой муж уехал за границу, во Францию. Вернувшись осенью в Москву, он стал жить отдельно. Таким образом, мы разошлись, вернее, разъехались надолго, навсегда. Настали тоскливые дни. Одиночество!

Снова, как прежде, один,
Снова объят я тоской...


Да к тому же снова холодная комната. Чтобы не возвращаться в холодную комнату, я целые дни и вечера провожу в Академии. После занятий сижу или на заседании какой-нибудь секции, или в большом зале на каком-нибудь выступлении. Выступали Качалов, Тарасова, Мейерхольд. Жена Есенина, артистка Райх, сидела среди публики и очень волновалась, когда с Мейерхольдом кто-то был не согласен.

В эти дни от Луначарского, который жил недалеко от Академии, пришла просьба командировать какого-нибудь сотрудника библиотеки для разборки его личной библиотеки. Я вызвалась это сделать. В течение нескольких месяцев, уходя из Академии, я шла к Луначарскому, где безвозмездно у него работала. Иногда меня оставляли обедать. За столом говорил один Анатолий Васильевич, больше о театре. По окончании работы он подарил мне свою книжку с благодарственной надписью. Затем я стала работать, уже за небольшую плату, в личной библиотеке П.С. Когана, который был тогда президентом Академии и жил во дворе Академии, в небольшом флигеле.

И вот декабрь 1925 года. Я сижу в маленьком кабинете Петра Семеновича, разбираю книги, пишу карточки и ставлю их на полки. В соседней комнате, столовой, раздается звонок телефона. Подходит Петр Семенович. Звонят из Ленинграда. По репликам Петра Семеновича я догадываюсь о случившемся. Петр Семенович сам приходит ко мне в кабинет. “Есенин покончил с собой”. Волнение охватывает меня. Мне хочется рассказать Петру Семеновичу о моем знакомстве с Есениным, о встречах, но я ничего не говорю. Возвращаюсь в библиотеку. Весть быстро распространяется. Все кругом говорят о том, что случилось...

Уже темнело, когда я, после занятий в библиотеке, направилась в Дом Печати, куда был перевезен труп Есенина. Со всех сторон туда уже шел народ. С трудом протискиваясь сквозь толпу, я прошла в зал, подошла к эстраде, около которой внизу лежал его труп. Около него молча стояли близкие, родные. Я подошла совсем близко и взглянула в его лицо. Оно было неузнаваемо. Глубокая широкая складка лежала поперек всего лба. Выражение было такое, будто он силился что-то понять и не мог... Народ все прибывал. Становилось душно. Я вышла. Когда я спускалась по лестнице, навстречу мне, высокий, большой, шел Маяковский. Было уже совсем темно, когда я затворила за собой дверь Дома Печати. Свет от фонарей едва пробивался сквозь деревья сада. Шел снег мокрыми хлопьями и легко падал на землю. На похоронах Есенина я не была.

1957 год

http://magazines.russ.ru/novyi_mi/1995/9/eyges.html



Далеко-далеко от меня
Кто-то весело песню поет.
И хотел бы провторить ей я,
Да разбитая грудь не дает.

Тщетно рвется душа до нее,
Ищет звуков подобных в груди,
Потому что вся сила моя
Истощилась еще впереди.

Слишком рано я начал летать
За мечтой идеала земли,
Рано начал на счастье роптать,
Разбираясь в прожитой дали.

Рано пылкой душою своей
Я искал себе мрачного дня
И теперь не могу вторить ей,
Потому что нет сил у меня.

1912.

Н.Подгорнова:



https://www.youtube.com/watch?v=QqVOfHZNijA
Прикрепления: 9201108.jpg(10.6 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Четверг, 28 Дек 2017, 12:26 | Сообщение # 8
Группа: Администраторы
Сообщений: 6340
Статус: Online
92 года со дня смерти Сергея Есенина



Как ты там, Сергей Есенин?
Ты нас слышишь, милый друг?
Приходи на хороводы
И вставай в веселый круг!

Расскажи нам как на небе,
В черной мгле или в раю,
Принимали на поруки
Душу грешную твою!

Ты оставил нам зарницы,
Дым печной и сердца стук,
Когда солнце льется в душу
Как дожди в зеленый луг.

Не оставил лишь свободу,
Что жила всю жизнь в тебе,
И которой не скончаться
В Англетере на трубе.

Ты живой и дышишь с нами,
Русским воздухом святым,
Возвращайся поскорее,
Мы тебя в себе храним...

Виктор Строков

У старых надгробий Сергея Есенина...


80-летняя мать Сергея Есенина на могиле сына в последний год своей жизни. Москва, 1955.


1971г.
http://mos80.ru/v/vavilov_verhovnyy/vagankovskoe.html



фото:papa15

На Ваганьковском кладбище робкий апрель
продувает оттаявшую свирель.
Пахнут даже кресты чуть смущенно весной,
продается в ларьке чернозем развесной,
и российскую землю к умершим на суд
в целлофановых мокрых мешочках несут.
Чьи-то пальцы вминают в нее семена.
Чьи-то губы линяют, шепча имена,
и тихонько зовет сквозь кресты и весну
указатель: «К Есенину»,– вбитый в сосну.

Е.Евтушенко


худ. Ю.Селиверстов

Зачем же ты родимый дом оставил?
Зачем покинул голубую Русь?
Но знаешь, все же ты ее прославил,
Излив в стихи березовую грусть.

Была Москва в угаре буйном, пьяном;
Европа танком по тебе прошла,
Но помнил ты всегда свои курганы,
Россия в сердце у тебя была.

Да... Много говорят сейчас потомки,
И каждый осудить тебя спешит,
Не замечая душ СВОИХ обломки,
Не видя ширь и мощь ТВОЕЙ души!

Русь - это ты, поэт златоголовый,
Твои родные, милые поля,
Твоя избенка, крытая соломой,
Твоя, Сергей, рязанская земля!

Светлана Пересветова



В День памяти Сергея Александровича Есенина, экспозиция музея в Б.Строченовском переулке, д. 24, стр. 2 будет работать бесплатно для всех категорий посетителей с 13.00 до 19.00.

В 19.00 мы ждём Вас на уникальной музыкально-поэтической экскурсии.

Творчество Сергея Есенина неповторимое, яркое и глубокое, прочно вошло в нашу литературу, в сердца огромного количества людей. И именно по их эмоциональности, духовной полноте, невероятной гамме чувств, главное из которых — любовь к родному краю, человеку — люди, где бы они не находились, без труда узнают открытую, «есенинскую» русскую душу. Стихи Сергея Есенина удивительно музыкальны, многие из них стали всенародно любимыми романсами.

Во время экскурсии прозвучат романсы на стихи Сергея Есенина из ранней лирики, циклов «Москва Кабацкая», «Любовь хулигана», «Персидские мотивы» и др. «Моцартовское начало» и истинная красота есенинского стиха раскрывается благодаря музыке. Мы приглашаем Вас увидеть новые грани творчества великого поэта, услышать рассказ о его творческом и жизненном пути, узнать о самых интересных экспонатах музея.

Экскурсию проводят Александра Позднякова, Вячеслав Григорьев и Алексей Яковлев.

Проезд: м. Серпуховская, Добрынинская или Павелецкая (далее 5 – 10 минут пешком).
Информация по телефонам: 8-495-954-97-64, 8-495-958-16-74, 8-495-954-20-77.

http://esenin.ru/novosti....esenina



https://www.youtube.com/watch?v=g9RS0M6IeGA



https://www.youtube.com/watch?v=qmx5xtN9U1o

ПРИГОВОР: САМОУБИЙСТВО

Рассказ Марии Никитичны Гринёвой, урождённой княжны Курбатовой

Пожилая худенькая женщина кипела гневом. Ей было немало лет, а от смерти Сергея Есенина отделяло всего тридцать...

— О чём вы спорите? В чём сомневаетесь? Чему служит ваша знаменитая комиссия по наследству? Почему прямо не сказать то, что с первого же дня говорит народ, – злодейство!

Вы хоть на время тогдашнее оглянитесь, если сердце не подсказывает ничего. На пороге раскулачивание, разор русской деревни, издевательство над крестьянином. Всё надо было делать: по-новому хозяйничать – время подошло, строить заводы, фабрики, города, но зачем же уничтожать собственный корень – крестьянский уклад, душу, отношение к жизни и друг к другу? А в нём одном было всё лучшее, как в цветке. Листьев у травы вон сколько, а цветок распускается один. Единственный! Чтобы знали, поняли, любили. Любовались. В трудную минуту в книге или за иконой находили утешение. Хулиган? Пропойца? Чушь! Бредни! Вы что, с Сергеем Александровичем встречались, с глазу на глаз говорили? Что о нём, кроме воспоминаний пропойных, а то и нанятых дружков, читали?

Я много людей – так сложилось – на своём веку перевидала, он в свои без малого тридцать самым светлым оставался. Не человек – родниковая вода. А кругом или политические расчёты, или зависть. Чёрная. Оголтелая: почему талантливей меня? Почему знаменитей? Почему успешней среди женщин? А главное – любое обвинение, любая издёвка приходились по душе власть предержащим. Едва ли не Луначарский был всему заводчиком. Это он, видите ли, из-за Сергея Александровича отказался от должности почётного председателя Союза поэтов. Кому только в голову пришло эдакого во главе именно поэтов поставить! Мотивация у него была: раз Союз поэтов допускает публиковать такое отребье, как Есенин, не пытается его перевоспитывать, значит, порядочному большевику иметь с ними дело просто недопустимо.

Никогда не собирала никаких вырезок, а вот одна случайно сохранилась. Двумя годами позже смерти Сергея Александровича Бухарин в «Правде» опубликовал. Тут уж весь приговор сформулирован. С подобными обвинениями права на жизнь никто из литераторов иметь не мог. Сами смотрите: «Есенинщина – это самое вредное, заслуживающее настоящего бичевания явление нашего литературного дня

Есенинский стих звучит нередко как серебряный ручей. И всё-таки в целом есенинщина – это отвратительно, ярко накрашенная матерщина, обильно смоченная пьяными слезами и оттого ещё более гнусная... Идейно Есенин представляет самые отрицательные черты русской деревни и так называемого «национального характера»: мордобои, внутреннюю величайшую недисциплинированность, обожествление самых отсталых форм общественной жизни вообще...»

До того договорились, что именно Есенина стали называть на писательских собраниях фашистом. Софья Андреевна Толстая, последняя его жена, Максима Горького о помощи просила. Промолчал, конечно, «защитник»!


Впервые Мария Никитична увидела Есенина у великой княгини Елизаветы Фёдоровны, в одном из приютов которой работала преподавательницей русского языка и литературы. Случайно княжна стала свидетельницей посещения Елизаветы Фёдоровны двумя поэтами – читали свои стихи Сергей Есенин и Николай Клюев. Был это в их жизни, по выражению Марии Никитичны, период «оголтелого русопятства», вышитых рубах, смазных сапогов и смоченных квасом голов. Клюев княжне Курбатовой определённо не понравился («Индюк надутый!»). К есенинским стихам она отнеслась осторожно («Он-то понимал нелепость их маскарада – всегда отличался удивительным тактом. А в стихах что-то было – очень искреннее, не по-литературному честное»).

Рассмотрела поэтов Мария Никитична только на выходе: слушала из соседней комнаты через открытые двери. Вспоминала потом: Клюев вышел вполне довольный собой, Сер­гей Александрович – пунцовый, донельзя смущённый («Показался совсем мальчик, но никак не деревенский. Раскланялся и с ней, и с другими женщинами по пути. Даже чуть-чуть улыбнулся»).

Мария Никитична была знатоком поэзии, могла часами читать на память своего любимого Лермонтова и... Сергея Есенина. Вспоминала, как обрадовалась, когда не совсем обычный её зять Микеле Беллучи (сын дирижёра и основателя Краковской оперы, приехавший в Москву строить новый мир и ставший членом литературного объединения«Перевал») привёл в их дом самого Есенина! Княжна говорила, что это было похоже для неё на чудо – не просто появление Есенина, а каким Сергей Александрович был.

Потом он не раз приходил в их дом, всегда с группой товарищей, выгодно отличавшийся от других своей, как говорила Мария Никитична, «собранностью», никогда не допускавший эдакого литературного «гуляй-поле». Никаких ругательных, тем более жаргонных слов. Никакого размахивания руками, приподнятых интонаций. «Драматический тенор», как определяла его Мария Никитична, по своей сложившейся привычке общения с оперными артистами. Но – с постоянным напряжением в разговоре. Он как-то и сам ей пожаловался, что у него «саднеет горло». Чай пил с осторожностью, иногда морщась от горячего глотка.

У Гринёвых-Курбатовых распорядок приёма гостей был простой. Угощение – кипящий на столе в гостиной самовар. Все пили тогда в Москве морковный чай. Мария Никитична вместе с домочадцами исхитрялась ездить на трамвае в Богородское, к их конфискованной даче у Пороховых складов, где лес был затянут шиповником. Тёмно-коричневые ягоды набирали мешками и потом заваривали для гостей. Сергей Александрович как-то откликнулся: «Хорошо-то как; чащобой пахнет».

Мария Никитична появлялась в комнате вместе с самоваром, с ним же и уходила, больше всего боясь навязывать своё присутствие. Её появление первым замечал Сергей Александрович, вскакивал навстречу, отодвигал кресло. Как-то само собой получилось, что сидел Сергей Александрович всегда около старшей хозяйки. Сначала литераторы собирались у пустого стола. Долго и яростно толковали. Позже появлялся самовар, и наступал час «всеобщей благости», по выражению особенно часто бывавшего в доме Рюрика Ивнева. Каким-то образом руками Марии Никитичны превращались в сладкое кормовая свёкла, сухие фрукты, случалось, оказывались на столе сушки и колотый рафинад. Время от времени чаепитие уступало место стихам, отрывкам, рассказам. Много было«сущей ерунды» – с обычной для неё категоричностью заявляла после ухода гостей Мария Никитична. Но когда читал Есенин, всегда замирала, боясь упустить хоть одну нотку.

А Сергея Александровича больше всего удивляла способность Марии Никитичны подхватить любое его стихотворение с любой точки и дочитать до конца. Была здесь и авторская благодарность – слова самой Марии Никитичны, – тоска по той единственной и такой нужной, которая бы так безоглядно и глубоко воспринимала каждый возникавший в его поэзии образ.

Никогда Мария Никитична не позволяла себе, несмотря на разницу в возрасте, называть поэта по имени. Ивнев мог быть и всю жизнь был Рюриком – «капитаном из Эльсинора», Есенин – Сергеем Александровичем. Мастером. Мария Никитична не сомневалась – уже классиком, бесценным в каждой его строчке.

Между тем в том, что «перевальцы» в последние годы московской жизни поэта стали собираться именно у них, Мария Никитична усматривала дурной знак. В центре, в самом Доме печати, наблюдение за ними становилось всё более ощутимым. Высказывания в их адрес – всё более непримиримыми. В дом Марии Никитичны перенесли многие бумаги объединения, авторские рукописи. Главное обвинение против литобъединения сводилось к тому, что «перевальцы» принципиально не допускали проникновения политической подосновы в художественную литературу. Писатель, в их представлении, выступал только с личных жизненных позиций и человеческих переживаний. Такая «свободная литература» не устраивала набиравших всё большую силу в жизни молодого государства идеологов.

Мария Никитична вспоминала бесконечные разговоры об издательствах, конфликтах с редакторами, провокационных выступлениях газет. Имя Есенина тонуло в сплетнях.

– Мне казалось, что Сергей Александрович не только хотел уйти от взбесившегося бабьего стада, которое его окружало, он надеялся, что брак с внучкой Льва Толстого будет для него «оберегом» и от них, и от бесконечных нападок, а главное – от обвинений в «забулдыжной жизни», – убеждала княжна. – Сергей Александрович был, по существу своему, застенчив до детской робости. Он хотел казаться тем, кем в действительности никогда не был. Я хорошо помню его рассказ – очень короткий, почти смущённый – о «тургеневской барышне», которую он встретил во время занятий в педагогическом институте в Спас-Клепиках. Как хотел стать НАСТОЯЩИМ школьным учителем, определиться в жизни, чтобы потом непременно жениться именно на «тургеневской»девушке. Он и искал её среди яростных и слишком властных женщин, которые заявляли на него свои права. Все они решали свои жизненные задачи, и ни одна не подумала о поэте. Ни одна.

Среди наших гостей-литераторов женщин бывало очень мало, и ни у одной Сергей Александрович не целовал руки. А ведь умел, и как умел. В 1925 году мне было уже за шестьдесят. После смерти мужа, жесточайшей испанки, всех октябрьских событий я сразу очень постарела. Изменилось лицо, руки – сморщилась кожа, набухли вены, донельзя похудели пальцы. Я сама начала их стесняться, спускала на кисти манжеты, рукава тёплых кофт. А Сергей Александрович каждый раз брал мою высохшую руку обеими своими руками, как птицу или даже выпавшего из гнезда птенца, и осторожно касался её губами, а потом поднимал на меня взгляд таких ясных, таких прозрачных глаз и какое-то мгновение, казалось, хотел передать своё уважение,почтение, сыновью любовь. У него ведь глаза были как июньское небо над полем. Ничем не замутнённые, почти счастливые в своём спокойствии.

Нет, в Москве ему оставаться было нельзя. Особенно после дикой выходки его последней жены с психиатрической больницей. Он и в самом деле поверил ей, что такая больница его укроет от волны лжи и наветов, от надвигающегося суда. Помню слова моего брата-врача: «Это же преступление! При его впечатлительности как всякой творческой натуры да при одном взгляде на выходцев с Канатчиковой дачи ужас охватывает. Ведь вылечить ни от чего и никто его там не мог, разве что наглядеться дантовских сцен и потерять веру в себя. Она же так утверждала свою власть над ним». Говорят, Владимир Никитич Курбатов, мой брат, был толковым лекарем.

А ведь он понял. Всё понял. Они же только что брак зарегистрировали, а он бежал и от неё. Строил все планы на будущее без неё. Рассказывал, что договорился о квартире в Ленинграде – большой, чтобы поселить в ней и своих знакомых, и сестёр. В последний раз, что был у нас, незадолго до Нового года, ещё раз читал «Чёрного человека». Лидуша (дочь Гринёвой-Курбатовой. – Ред.) не выдержала. Сказала: «Страшно». А он, глядя в замёрзшее окно, как эхо откликнулся: «Да, страшно». Но так, будто уже начал преодолевать свой страх. Сказал, что со всеми в Москве простился. Деньги всем родным и детям (Зинаиды Райх) отдал. С собой берёт только чемодан рукописей: «Теперь можно работать, только работать». Заглянул к Лидуше: она в соседней комнате Элика укачивала. Мою руку долго держал. Без слов. Михаил пошёл провожать его вместе с другими гостями через двор до ворот. Собаки лаяли. Снег скрипел. Почему-то Юрий Либединский суетился, торопил. Выпили ли на прощание? Конечно, нет. У нас никогда рюмок на столе не было. Да он сам берёгся. Всю жизнь. «Москва кабацкая» – это для афиши.


Самоубийство?

НЕТ. Ольга Леонардовна Книппер-Чехова, Василий Иванович Качалов, Иван Михайлович Москвин, участвовавшие в единственной стихотворной панихиде по поэту, на которую смог решиться один только Художественный театр, пусть вполголоса, пусть не всем повторяли: «УБИЙСТВО». Сергей Александрович, сам того не зная, ехал в Ленинград на собственную казнь.

То же говорили Сигизмунд Кржижановский и Илья Эренбург. Только так отзывалась о конце Есенина Надежда Андреевна Обухова. Большие учёные, инженеры, такие как профессор Борис Иванович Угримов, хотя и не были причастны к писательским тусовкам, не сомневались: это убийство. А Алиса Георгиевна Коонен, которой один на один в репетиционном зале Камерного театра Есенин читал стихи о собаке, в конце 1960-х годов на аллейке белютинского «Нового Абрамцева» рассказывала мне о своих переживаниях ЭТИХ минут, не скрывая медленно сплывавших по лицу слёз. Убийство?

Учебники школьные и вузовские, энциклопедии, справочники незыблемо стояли на своём: алкоголизм, самоубийство. Главным бастионом пропойной версии, петли на шее, затянутой самим поэтом, стала пресловутая Комиссия по есенинскому наследству. Она отказывалась рассматривать любые обнаруженные документы, свидетельства современников, отказывалась зло, безапелляционно и не собиралась ни слушать княжну Курбатову, ни отвечать на её вопрос: почему о Сергее Александровиче Есенине дано право вспоминать только узкому, раз и навсегда установленному кругу лиц? Ведь общался поэт со множеством людей. Такого, как он, не забывал никто. Почему же разрешено вспоминать лишь о загубившем себя пьянством поэте? Почему, например, молчат врачи? А они много неожиданного могли бы рассказать.

Есенин алкоголиком не был!

К одной из талантливейших русских врачей-гомеопатов, окончившей французскую школу гомеопатии, Наталье Михайловне Вавиловой.

Есенина уговорила пойти Айседора Дункан. Поспособствовало тому близкое соседство: особняк, отданный под студию Айседоры, находился через улицу, на Пречистенке. Тут был и кабинет известного доктора.

Метод Натальи Михайловны требовал, чтобы она перед основным разговором о болезнях подробно беседовала с пациентом о жизни. Её явно стесняли условия врачебной тайны, но в данном случае вопрос стоял о репутации официально обвиняемого в алкоголизме человека, и доктор Вавилова решилась пойти на подобный разговор. В начале 1920-х годов диагноз, который она поставила Есенину, был мало кому знаком в России: аллергия. Тяжёлая форма аллергии... на алкоголь.

Есенин не мог пить. Один-два глотка алкоголя вызывали у него тут же начинавшийся отёк лица, род крапивницы на коже, но главное – так называемый отёк Квинке, то есть гортани, грозящий удушьем. Если до отёка не доходило, всё равно наступала слабость, головокружение, потеря равновесия.

В 1950-х годах доктор Вавилова на основании сохранившейся истории болезни Есенина засвидетельствовала: «Ему нельзя было пить, и он знал это. Мне говорил, что берёгся как мог. В знакомых литературных ресторанах платил официанту за графин водки, в которую тот наливал воду. Других под разными предлогами к заветному графину не подпускал».

Заключение врача было твёрдым: «Никаких признаков алкоголизма у Есенина не было. Да и по словам Айседоры, он «изображал опьянение, не хотел выбиваться из компании». А впрочем, – посоветовала мне тогда Вавилова, – обратитесь к отоларингологу поликлиники Большого театра. Есенин консультировался у неё, и мы о нём говорили. И живёт совсем рядом – в следующем переулке по Пречистенке».


Снова предварительные переговоры. Настороженность.

– Слишком много помоев льют на этого человека. Вы собираетесь его защищать? Вряд ли удастся. Против него задействованы слишком большие силы. Покойники не могут оправдываться. Вы всё равно хотите попробовать? Бог в помощь.

Вот записи по его карточке. Никакого пропойного голоса у него не было. Опаснейшее, далеко зашедшее переутомление голосовых связок. У него высокий голос был, что-то вроде драматического тенора. Такой быстро изнашивается даже при очень бережном использовании. А он меры в своих выступлениях не знал. Работал на форс-мажоре, чуть не кричал. Результат – предельная изношенность связок. Ему надо было немедленно замолчать, и на много месяцев. Соответственно, ежедневный курс лечения. Без нужды остерегаться говорить даже шёпотом. Не думаю, чтобы голос можно было восстановить до первоначального состояния. Он горячего глотка без боли не мог проглотить, а вы – «пропойный». Здесь у меня всё написано: и заключение, и рекомендации.

Я тот наш разговор запомнила. Доверительный и какой-то беспомощный. Он говорил, что выступления приносят деньги, тогда как публикация стихов не даёт почти ничего. Я удивилась: зачем так убиваться ради денег? Сам же сказал, что не женат, не имеет ни кола, ни двора. Так и повторял: я же бездомный всю жизнь. Оказывается, деньги были нужны родителям и сёстрам: что-то прикупить, достроить, крышу там, что ли, сменить. Я ещё подумала: какое там лечение, когда некому за ним по-человечески присмотреть.

Был ли он похож на хулигана? Бог с вами! Вся Москва знала: изображал, эдакую лихость на себя напускал. Деньги мне хотел за визит заплатить – я пристыдила. Он весь пунцовый стал, а я к этому среди артистов не привыкла.

Свидетельства медиков почему-то никогда не ин­тересовали официальных «есениноведов». Но ведь были также упорно не подвергавшиеся объективному анализу обстоятельства последних дней жизни.


ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ

На московский Ленинградский вокзал он приехал с тяжелейшим багажом (рукописи!). Никаких проводов, и это понятно. Непонятное началось в Ленинграде, где не оказалось ни одного встречающего. Вопреки всем договорённостям и уверениям. Никого!

Растерянный Есенин с трудом довозит свой багаж до квартиры обманувшего приятеля Вольфа Эрлиха (якобы поэта, дослужившегося ко времени своего расстрела в 1933 году до чина капитана ЧК). Квартира пуста. Можно только оставить багаж с запиской: уехал искать гостиницу.

Поэт приезжает в гостиницу «Англетер» (кстати, носившую название «Интернационал») и выбирает привычный для себя 5-й номер, в котором когда-то останавливался с Айседорой Дункан. «Интернационал» превратился в ведомственную гостиницу органов, и никто, кроме их сотрудников, не имеет туда допуска. Тем не менее комендант услужливо принимает неожиданного постояльца, выполняет его желание, хотя в регистрационной книге приезд Есенина вообще не отмечен. Более того: пятый номер уже занимает некий работник кооперации Крюков. Но на время пребывания здесь Есенина Крюков просто исчезнет.

Что касается рокового номера, то он оставил в памяти Есенина самые неприятные воспоминания. Холод донимал в нём прежде, холодно и теперь. Виной тому еле прогретые батареи и задвинутый большим гардеробом подземный ход, который якобы вёл в аптечный склад «Англетера». Ленинградцы полагали: ход вёл под улицей к зданию, представ­лявшему одну из резиденций органов.

Есенин находит среди постояльцев своих знакомых, супругов Устиновых, и с того момента фактически не расстаётся с ними. Тётя Лиза Устинова хлопочет об их общей еде, чае. Есенин вместе с ней отправляется за продовольствием, когда её запасам приходит конец. Из других питерских знакомцев его интересует только Клюев. Он ездит к нему и принимает его у себя. И всем читает стихи. Последние и самые ранние, несколько раз «Чёрного человека».

Он полон планов и прежде всего хлопочет о той вместительной квартире, куда тут же приглашает жить Устиновых и где думает поселить сестру с мужем. Правда, Эрлих ещё не приступил к выполнению его просьбы. Но совсем скоро Новый год, и Сергея Александровича скорее занимают семейные мысли. Никаких ресторанов и литературных тусовок. Ни одной рюмки на столе в гостинице. Есенин увлечённо говорит, что за громадьём творческих планов у него в Ленинграде не останется места для застолий.

Жизнь отпустила ему в Ленинграде всего четыре ночи и три дня.

Из-за нескончаемых посиделок с чтением есенинских стихов в последний вечер все посетители расходятся рано. Последним уходит Эрлих. Он ещё вернётся с Невского за забытым якобы портфелем, скорее чтобы проверить обстановку. Есенин по-прежнему сидит за заваленным рукописями столом в накинутом на белую рубашку пальто. Холод в номере даёт о себе знать.

Ещё утром на глазах многих свидетелей Есенин передал Эрлиху стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья» и в присутствии тёти Лизы жаловался в коридоре на то, что его хотели взорвать (газовая колонка в ванной была зажжена без воды), что в номере нет чернил, из-за чего ему пришлось записать это старое стихотворение кровью. Именно старое, потому что принятые за предсмертные строки в действительности были написаны годом раньше и посвящены погибшему в сумасшедшем доме старому приятелю, поэту Ганину. Тётя Лиза взялась уладить вопрос с газовой колонкой, а о записке с кровавым стихотворением Эрлих вспомнил только 30 декабря, на третий день после смерти Есенина.

Последний день – последний вечер над стихами – и утро 28 декабря, когда, считается, было совершено самоубийство. Вот только откуда в таком случае ошибка в статье Троцкого, который днём смерти поэта называет 27-е? Случайная ошибка? Но только не у такого человека, как Троцкий, с его педантичностью и памятью.

Обычно Есенин вставал в пять утра. В такое время он ничтоже сумняшеся входил в номер Устиновых, чтобы рассказать об очередных, возникших за ночь планах. В последнее утро его дверь оставалась закрытой до 10 утра, и тётя Лиза потребовала от коменданта открыть её запасным ключом. Тело поэта висело в ременной петле НА ВЕРТИКАЛЬНОМ СТОЯКЕ чуть тёплого водяного отопления. Вчерашних свидетелей почему-то не удивило, что оставленная ими вчера в полном порядке комната представляла теперь поле побоища: сброшенная на пол скатерть с перебитой посудой, и главным образом рюмками. Вопросы возникали на каждом шагу и никем не разрешались. Комната так и была оставлена распахнутой настежь (в гостинице!), никакая милицейская охрана так и не появилась. Тело около двух часов продолжало лежать на полу. Приехавшим газетчикам предстала именно такая картина.

Оставалось добавить, что комендант, выполнивший приказ тёти Лизы и открывший номер, не только не заглянул в комнату, но бросился едва ли не опрометью бежать в своё помещение, ибо происходившее его не касалось. Или наоборот – его роль была закончена. Вскоре он получит прибавку к жалованью и будет повышен по службе, только ночами, по свидетельству жены, будет просыпаться в холодном поту, выхватывая «ствол» из-под подушки.

Складывалось впечатление, что опытнейшее ленинградское (ещё недавно столичное!) угро впервые сталкивалось с трупом. С трудом карябавший на бумаге протокол милиционер явно был непригоден для подобной задачи. Фотографов-специалистов заменил известный фотопортретист М. Наппельбаум, меньше всего готовый вести необходимую следствию фотофиксацию. И каждый, дававший описание тела, видел его в разных рубашках и разной обуви. В одном случае это была рубашка от вечернего костюма, в другом – русская, с расшитым воротом, в третьем – ночная. Возникает вопрос, кто же в действительности видел покойного поэта, поскольку переодевать его, конечно, не представлялось возможным.

Итак, никто не заметил посторонних, вошедших в ведомственную гостиницу поздним вечером (если только они не воспользовались подземным «аптечным ходом»). Никто не услышал грохот перебитой посуды и разыгравшегося побоища. Дознаватель не задался вопросом, как можно повеситься на вертикальной трубе под потолком, так что ноги удавленника оказались в полутора метрах от пола. Как человек воспользовался ремнём для чемодана (реплика Ивана Михайловича Москвина: «На вожжах вешались – знаю, но на таком коротеньком и жёстком обрезке…»). Прежде всего для этого понадобился бы особенно острый нож вроде сапожного – ничего подобного протокол не засвидетельствовал.

Но главное – как и с помощью какой мебели самоубийце удалось сначала добраться до очень высокого потолка, приладить там надёжное крепление из жёсткого и неэластичного ремешка, потом приладить такую же прочную петлю на собственной шее и не сорваться раньше времени с какой-то немыслимой конструкции? И почему прилаженная к отопительному стояку петля не соскользнула с телом вниз? Об этом страшно и сегодня думать. Но ведь это профессия следователей. Только в начале восьмидесятых задумались об этом.

Тело Есенина, ни во что не закутанное, было вынесено в дровни, ждавшие у чёрного хода. Некий хозяин гостиницы не позволил выносить через парадные двери. Комендант? Но почему-то никто не обратил внимания, что тело положили в дровни ногами к передку саней. Тело Есенина не поместилось по длине. Его кое-как прикрыли какой-то тканью, а голова – золотая голова русской поэзии – повисла за дровнями и билась о мостовую. До самой покойницкой Обуховской больницы, куда два бойких, чуть ли не смеющихся милиционера повезли свою поклажу. И никто, никто из наблюдавших и описавших эту сцену не кинулся поправить тело, плотнее прикрыть, сделать последнее человеческое движение – что ж, до комка в горле знакомая сцена из «Путешествия в Арзрум»: «Кого везёте? – «Грибоеда». Из «Левши».

Из Обуховской больницы тело поэта привезли в Союз писателей на Фонтанку. Поставили в далеко не лучший зал, а прямо у входа. Не позаботились о ритуале (как-никак «есенинщина»). Не позаботились о портрете, цветах. Почётный караул то появлялся, то исчезал. Будущий многолетний ответственный секретарь «Комсомольской правды» Маргарита Ивановна Кирклисова вспоминала, что самым странным было отсутствие света. Гроб осветили так, будто поэт отвернулся от прощавшихся: лежал не то боком, не то без подушки. И всё-таки рассмотрела: страдание на лице, словно проломленный лоб с непонятным провалом наискось к брови. И волосы – тёмные-тёмные, гладко зачёсанные на голове, без кудрей. «Значит, от злодейской руки помер, как в народе говорят», – услышала голос за спиной.

Москва ждала. Едва ли не первым объявил о кончине администратор кинотеатра «Художественный». Прервал демонстрацию фильма. Вышел перед экраном: «Не стало великого русского поэта Сергея Есенина». Зал ахнул. И встал. Весь. Без слов. В рядах шёпот: «Значит, всё-таки...» Недоговаривали. Уже боялись.

На чугунной ограде нынешнего Дома журналиста на Никитском бульваре появилось полотнище с подтёками от капели: «Здесь Москва прощается...»

Никаких официальных церемоний. Даже в большом зале, куда сначала принесли гроб, прощания не разрешили. Устроили в малом, с окнами на Никитский бульвар. С улицы было видно, как шла скорбная череда. Теснота. Ни задержаться, ни постоять. Никто не говорил прощальных слов, не читал стихов. Мать, такая крепкая, моложавая, с гладко причёсанной непокрытой головой, стояла одна. Отдельно, словно недоумевающий, отец. У стены Софья Андреевна со своими знакомыми, словно чужая. Всю комнату заполняла Зинаида Райх. Кидалась на тело. Поднимала к гробу одного за другим сына и дочь. Рыдала на груди поддерживавшего её Мейерхольда. И говорила, говорила. Громко. Напористо. Обвиняла. В убийстве. Она одна. Никого не боясь. Требовала справедливости. Что-то покойному обещала.

И это бледное, мучительно перекошенное лицо незнакомого в своих страданиях человека... с огромной гематомой на скуле. Ожог? Кому нужна была эта ложь? Все знали: батареи в «Интернационале» были не теплее парного молока.

Режиссёр Камерного театра Нина Сухоцкая написала: «Никогда не видела столько слёз. Не нервических барышень и модных дам – совсем обыкновенных мужчин. Не литературной тусовки. Мужиков!» И общее убеждение: не поехал бы в Ленинград, остался бы жив.

Прощание длилось всю ночь и утро – до похорон.

Гроб повезли сначала к памятнику Пушкину. Обнесли вокруг него и, поставив на катафалк, направились к Ваганькову. Через день наступал Новый год. Без Сергея Есенина. Без старательно отовсюду вычёркиваемой памяти о нём.

– Ну какой он борец, – качала головой Ольга Леонардовна Kниппер-Чехова. – Никакой он не борец. Он самим своим существованием мешал. Многим. По тем бурным временам. Умел любить, а ведь этому надо учиться, да не у всякого и получится. Умел быть расположенным ко всему сущему и живому, а этому и вовсе трудно научиться. Снисхождению и состраданию – думаете, для этого проповедей или философских учений хватит? Посмотришь на него, а вокруг него самый воздух прозрачней делается, светлее, чище. О чём ни заговорит, всё праздником для души становится. Потому и приговорили. Нe надо таких. Для чужой распавшейся совести. Не надо. Потому всем и было понятно без суда и следствия: приговорили.

Нина Молева

http://chudesamag.ru/taynyi-i-prestupleniya/prigovor-samoubiystvo.html
Прикрепления: 8874789.jpg(30.3 Kb) · 2885025.jpg(31.3 Kb) · 4839674.jpg(53.4 Kb) · 2143733.jpg(42.8 Kb) · 4329403.jpg(47.4 Kb) · 4231102.jpg(17.5 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Суббота, 29 Дек 2018, 10:51 | Сообщение # 9
Группа: Администраторы
Сообщений: 6340
Статус: Online
93 года со дня смерти Сергея Есенина



Что тобой не сказано, забыто!
Белым снегом ветреных легенд...
В тридцать лет уйти!? Всё шито-крыто,
Но живёт столетья вечный бренд...

Ловеласа, пьяницы, поэта,
Русской совести от солнца свет!
Твой "Мирок" впервые чудом света
Публикаций, оценил эстет!

Слов не сыщешь ярче, где их свита,
В ком она ещё, как не в тебе?!
Вот письмо для матери, открыта
Тайна от Шираза в Шагане!

Но легенды рвутся в "Англетере",
Все тринадцать уголовных дел...
Бонз партийных партии -"гетеры"
Вены перерезать, ты, хотел!

"До свиданья, друг..."- скрипело бито
Вечное перо-надежд успех...
И несёт любовь смысл счастья пыток
Душ твоих стихов, как сладкий грех!


В.Харламов



Предсмертное стихотворение

Отвлечемся пока от свидетельских показаний и анализа деталей случившегося. Самое время поговорить о «предсмертном» стихотворении. Написанное кровью, оно стало поводом для обывательских пересудов и газетных материалов, явно отдающих бульварщиной. А самое главное, именно оно послужило для миллионов людей – от членов правительства до крестьян и рабочих – главным свидетельством того, что Сергей Есенин, без сомнения, покончил жизнь самоубийством. Ведь текст этого стихотворения воспринимался именно в контексте подробных описаний произошедшего в «Англетере», вплоть до того, что сообщалось, как Есенин писал эти стихи перед тем, как «вскрыть вены» и залезть в петлю…

Время не внесло никаких коррективов в восприятие этих восьми строк, и ныне люди, убежденные в версии самоубийства поэта, ссылаются именно на последние стихи. Перечитаем же их еще раз:

До свиданья, друг мой, до свиданья.

Милый мой, ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди.

До свиданья, друг мой, без руки,
без слова,
Не грусти и не печаль бровей, —
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей...

В данном виде текст этого стихотворения известен всем и перепечатывался из одного собрания в другое. Однако с текстологией его связана весьма интересная история.

Впервые оно появилось в печати 29 декабря 1925 года в вечернем выпуске «Красной газеты» в тексте статьи Георгия Устинова «Сергей Есенин и его смерть». Причем, пятая строчка в некрологе читалась: «До свиданья, друг мой, без руки и слова…» Второй предлог «без» написан крайне неразборчиво и при чтении оригинала создается впечатление, что он был замаран. Устинов прочел строку по-своему и в своем прочтении пустил ее в печать. Так стихотворение с искаженной строкой публиковалось вплоть до 1968 года (единственное исключение – «Избранное» 1946 года, составленное Софьей Толстой, где строка была напечатана в своем изначальном виде).

Однако при внимательном чтении оригинала бросается в глаза вторая строка, которая читается опять же несколько иначе, чем в напечатанном виде. Третье слово второй строки отчетливо прочитывается, как «чти», а не «ты». А следующий предлог «у» носит характер явного исправления. Очевидно, поначалу было написано «и», и вся строка должна была читаться «чти и меня в груди»… Потом «и» было исправлено на «у», в соответствии с чем логично было бы прочесть первые две строки в таком виде:

До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, что у меня в груди.


«И», однако, в третьем слове не было исправлено на «о», и строчка осталась прежней: «чти у меня в груди». Смысловое несоответствие было устранено публикатором, ничтоже сумняшеся заменившем явственно видное «чти» на «ты». В результате мы получили связный и грамотный текст, но не соответствующий тому, что на самом деле написал Есенин.
Создается впечатление недоработанности, неотделанности стиха. Как же он создавался за неизвестное количество часов до гибели? Эти два четверостишия были записаны утром 27 декабря. О дальнейшем рассказывал Эрлих:

«Есенин нагибается к столу, вырывает из блокнота листок, показывает издали: стихи. Говорит, складывая листок вчетверо и кладя в карман моего пиджака:

– Тебе.
Устинова хочет прочесть.

– Нет, ты подожди! Останется один, прочитает».

Эрлих вспомнил о стихах только на следующий день после гибели Есенина. Ну, а если предположить, что это произошло бы вечером того же дня и, оставшись в одиночестве, он прочитал бы их? Увидел бы он в этих восьми строках предсмертную записку? Воспринял бы их как предупреждение о возможном расставании с жизнью? Да ни в коем случае!

Эти восемь строк, волею судьбы ставшие последними для Есенина, представляют собой поэтический экспромт, написанный «на случай». Сергей сунул стихи в карман приятеля как своеобразный подарок, из чего ни в коем случае нельзя делать вывода, что строки, написанные на этом листке, посвящены какому-либо конкретному человеку. «Друг мой» – это словосочетание кочует в последние годы жизни Есенина из одного стихотворения в другое, причем встречается оно, как правило, в стихах, проникнутых ощущением страшного одиночества.

«Пой, мой друг. Навевай мне снова нашу прежнюю буйную рань…», «Кто же сердце порадует? Кто его успокоит, мой друг?..», «Друг мой, друг мой, я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль…»

Экспромтов такого рода, о которых Есенин говорил при встрече Николаю Асееву («Ты думаешь, легко всю эту ерунду писать?»), поэт написал в последние месяцы своей жизни более десятка. Рождались они совершенно спонтанно, словно уже давно сложились в голове, и записаны были набело, без единой помарки. Писались они подчас и так, как об этом рассказывала Софья Толстая: «Все эти стихи записаны мною за Сергеем в туманный октябрьский рассвет. Он проснулся, сел на кровати и стал читать стихи. Не видел, что я пишу. После я сказала, он просил их уничтожить». Речь идет о стихах «Ты ведь видишь, что небо серое…», «Ты ведь видишь, что ночь хорошая…», «Сани. Сани. Конский бег…», «Ночь проходит. Свет потух…», «Небо хмурое, небо сурится…»



http://www.sergesenin.ru/?p=343

«Англетер» пал — гласность победила



25 лет назад, в марте 1987 года, на Исаакиевской площади прошло первое открытое выступление ленинградцев против действий власти. Снос гостиницы, в которой погиб поэт Сергей Есенин, стал импульсом для развития гражданского общества.

В прессе Ленинграда градозащитников клеймили как дилетантов и демагогов, действующих по написанному извне сценарию. На площади 22-тысячный митинг горожан разгоняли внутренними войсками. Через несколько минут после разгона митинга фасад «Англетера» был превращен в облако строительной пыли.


Информацию распространяли на строительном заборе на плакатах — написанных от руки.

Очарование и дух старины

В туристической рекламе пятизвездная гостиница «Англетер» позиционируется как замечательный островок древности (своего рода Англия!), со всех сторон окруженный достопримечательностями. Гостям города «Англетер» подается в качестве полностью отреставрированного памятника архитектуры XIX века, сохранившего дух и очарование старины.

Баталии, гремевшие четверть века назад вокруг этого островка, находятся за рамками продвижения туристического продукта под названием «Санкт-Петербург».


Третьеразрядное общежитие

При советской власти «Англетер» был частью гостиницы «Астория», возведенной в 1913 году. Постройка на углу Гоголя (ныне Малая Морская) в XIX веке не раз перестраивалась, обретя знакомый нам облик после капремонта 1912 года. После событий 1925 года, связанных с гибелью Сергея Есенина, гостиница трижды реконструировалась, а номер, в котором поэта нашли повешенным, не сохранился.

В середине 1970-х годов город решил реконструировать комплекс интуристовской гостиницы «Астория» — «Англетер» при этом полностью перестроить.
— «Англетер» — это по сути малоприспособленное для нормальной жизни общежитие, узкий корпус которого во всех случаях не позволял построить удобную по планировке гостиницу, — приводил аргументы за снос Сергей Соколов, главный архитектор города в 1986 — 1992 годах.

— Третьеразрядная гостиница, невзрачный отель, — вторила ему пресса города.
Проект разрабатывали 12 лет, затем реконструкция была отдана строительной компании под финским названием. К 1 июня 1987 года город должен был передать застройщику свободную стройплощадку.


Искра от дома Дельвига

За год до того, в 1986 году, в Ленинграде возникло то, что сегодня именуют градозащитным движением. Горожане отстояли дом Дельвига на Загородном проспекте — его собирался снести «Метрострой»: как мешающий сооружению станции метро «Достоевская». Вахту у дома, в котором жил лицейский друг Пушкина, несли молодежь, представители творческой и научной интеллигенции. Не пускать под нож бульдозера дом Дельвига призывал академик Дмитрий Сергеевич Лихачев. Подействовало: скромный особнячок на Загородном был спасен.

«Спасение» — так и назвали свою группу защитники дома Дельвига, целью провозгласив защиту памятников Северной столицы. Подобные объединения тогда имели официальное определение «неформальные». Несмотря на новый курс КПСС на перестройку и гласность, в Смольном к ним относились неважно. Презумпция виновности была обязательной в любом выступлении официальной прессы в их адрес (а иной прессы не существовало).


А читали ли они Есенина?

Защищать от сноса дом, в котором погиб Есенин, группа «Спасение» вышла 16 марта. Без мобильной связи и без социальных сетей в Интернете (коего еще не было) на следующий же день группка активистов выросла до внушительной толпы на Исаакиевской площади.
Кто эти люди, совершившие кавалерийский наскок на забор у гостиницы «Астория», недоумевали городские газеты. «Просвещенные? Нет, люди, не ознакомленные даже с проектом будущей реконструкции зданий, а порой и не знающие творчества Есенина. При всей серьезности и важности задач, поставленных группой «Спасение», им необходимо пересмотреть формы и методы своей деятельности», — пеняла пресса. Тиражи газет были стотысячные — народ узнал, что город обижают, а горожан считают темной серой массой без права голоса, и пошел на площадь.

«Почему газеты не дают резкую оценку поведению молодежи на площади?» — вопрошали в прессе некие инженер В.Козлов и рабочий Б.Сидоров. «Вольная ассоциация дилетантов», «некий почти фантастический сверхорган, претендующий на всеобщий городской контроль и управление», «играют в демократию, пользуются трескучими фразами, жонглируют проблемами, скатываются к говорильне и к демагогии», «действуют по написанному извне сценарию» — таков был арсенал обвинений от официальной пропаганды.


Переговоры

18 марта Мариинский дворец пошел на переговоры с митингующими. В Ленгорисполкоме лидеров группы «Спасение» приняли заместители председателя (в их числе зампредисполкома по культуре Валентина Матвиенко), руководство инспекции по охране памятников, были представители горкома комсомола, главный архитектор города, главный редактор газеты «Смена». Защитников убеждали в необратимой аварийности здания. Выйдя из Мариинского дворца, переговорщики увидели, что войска выстраиваются колонной напротив «Англетера», вскоре они оттеснили митингующих от забора.

— Формально — разгона не было, только лишь заставили перебраться народ на новое место — к Исаакиевскому собору. Оттуда, со ступенек, было хорошо видно, как рабочие лебедками натянули привязанные к остаткам нижних простенков тросы и подрубленный лицевой фасад здания медленно пополз вниз, утонув в клубах известкового дыма, — так рассказывают они о финале.

Формально власти лишь распорядились обычным жилым домом по своему усмотрению. Митингующие формально были лишь нарушителями общественного порядка, вышедшими на площадь без согласования с властями. Они потерпели поражение — власти выиграли. А резонанс от сноса «Англетера» получился обратным. Слово «Англетер» стало синонимом прекрасных порывов души.


Пришли те, кто любит свой город, — не предполагая, что станут в истории Петербурга первыми, кого разогнали войска.

Всесоюзный резонанс

— Это был первый случай в советской истории, когда произошло открытое выступление против действующей власти, — оценивает сегодня события вокруг «Англетера» Анатолий Ежелев, в то время представлявший в Ленинграде газету «Известия», а затем депутат I съезда народных депутатов СССР. — Все остальные, до того, были в подполье, диссидентские. Даже противостояние у дома Дельвига — все же оно происходило не прямо перед Мариинским дворцом, перед органом власти.

Статьи во всесоюзной газете в защиту прекрасной ленинградской молодежи, вышедшей отстаивать свой город, образумили Смольный и заставили пресечь репрессии к «смутьянам».
— Это же прекрасно, что молодежь так любит свой город, любит Есенина, любит Дельвига, любит свою историю, и с этим надо считаться, — процитировал Ежелев слова академика Лихачева.

После этого: власти обязались привести фасады «Англетера» в соответствие с архивными авторскими чертежами и установить на фасаде мемориальную доску в память Есенина. А главное — сделать правилом систематическое обсуждение важнейших градостроительных задач и широкие дискуссии с привлечением общественности. Исполком Ленсовета обязался учиться работать в условиях гласности. В Доме архитектора решили открыть постоянно действующую выставку, представляющую проекты реконструкции зданий центра. Обо всех новых решениях, касающихся реконструкции зданий старой застройки, — заблаговременно сообщать на страницах ленинградских газет, по радио и телевидению.

— События вокруг «Англетера» стали импульсом для развития гражданского движения в городе, — убежден сегодня Сергей Васильев, один из организаторов «Спасения». — Если бы удалось защитить «Англетер», спасти его — не было бы такого резонанса.

А далее действие стало равно противодействию, и Ленинград плавно вступил в эпоху митингов, акций протеста и перемен. Но и став Петербургом, он порой устраивает дежавю на Исаакиевской площади, веря в существование написанных извне сценариев...

Непревзойденный знаток города В.Я. Курбатов писал в 1936 году:
 "Что касается ворот, то в более позднее время они делались обычно сплошные деревянные, но фрамуги нередко выполнялись из чугуна. К наиболее выдающимся образцам принадлежат... чрезвычайно пышная скульптурная фрамуга ворот гостиницы «Англетер» против Исаакиевского собора".

Эта фрамуга сохранялась до самого 1987 года Сегодня мы лишены возможности ее видеть.
Виновница сего - третье лицо государства.


http://vppress.ru:81/stories/Angleter-pal--glasnost-pobedila-13408



Слухи были глупы и резки:
Кто такой, мол, Есенин Серега,
Сам суди: удавился с тоски
Потому, что он пьянствовал много.

Да, недолго глядел он на Русь
Голубыми глазами поэта.
Но была ли кабацкая грусть?
Грусть, конечно, была... Да не эта!

Версты все потрясенной земли,
Все земные святыни и узы
Словно б нервной системой вошли
В своенравность есенинской музы!

Это муза не прошлого дня,
С ней люблю, негодую и плачу.
Много значит она для меня,
Если сам я хоть что-нибудь значу.


***
О чем шумят
Друзья мои, поэты,
В неугомонном доме допоздна?
Я слышу спор,
И вижу силуэты
На смутном фоне позднего окна.

Уже их мысли
Силой налились!
С чего ж начнут?
Какое слово скажут?
Они кричат,
Они руками машут,
Они как будто только родились!

Я сам за все,
Что крепче и полезней!
Но тем богат,
Что с «Левым маршем» в лад
Негромкие есенинские песни
Так громко в сердце
Бьются и стучат!

С веселым пеньем
В небе безмятежном,
Со всей своей любовью и тоской
Орлу не пара
Жаворонок нежный,
Но ведь взлетают оба высоко!

И славя взлет
Космической ракеты,
Готовясь в ней летать за небеса,
Пусть не шумят,
А пусть поют поэты
Во все свои земные голоса!

Н.Рубцов

«Дай, Джим, на счастье лапу мне…»



«Все затихло в Москве… В одном из окон Шевалье из-под затворенной ставни противозаконно светится огонь… У подъезда стоят карета, сани и извозчики, стеснившись задками…»

Так в одном из номеров гостиницы Шевалье, что в Камергерском переулке, Дмитрий Оленин - герой толстовских «Казаков» - прощался с приятелями перед дальней дорогой на Кавказ.

Подобно Оленину объехал, странствуя и вдохновляясь, весь Кавказ и в последний год своей мятежной жизни пришел сюда, в Камергерский переулок Москвы, Сергей Есенин - пришел, чтобы познакомиться с Василием Качаловым, жившим в переулке толстовской прозы напротив дома Шевалье. К тому времени переулок был переименован в Проезд Художественного театра ( в честь 25-летия детища Станиславского и Немировича-Данченко). И поныне сохранилось бывшее здание гостиницы, но исчез дом Качалова. Лишь строка в адресной книге «Вся Москва» сохранила точный адрес встречи поэта и актера: «Качалов Вас. Ив., арт. Пр. художественного театра, 3, кв. 9 (МХАТ)».

«Старая качаловская квартира, - писал поэт Анатолий Мариенгоф в книге мемуаров, - находилась на втором этаже деревянного флигеля, что стоял во дворе Художественного театра». В описании дома Качалова все верно, за исключением того, что флигель был кирпичный. В разные годы в этом доме было общежитие рабочих Художественного театра, но отдельные комнаты сдавались частным лицам. После октября 1917 года весь дом был передан Художественному театру под общежитие.

Семья Качаловых поселилась здесь с весны 1922 года, сразу же после возвращения из зарубежных поездок театра. «Я узнал, что мы будем жить здесь же, во дворе театра. Это было помещение бывшей дворницкой, квартирка из трех малюсеньких комнат и кухни, с большой русской печью в центре всей квартиры», - вспоминал о том времени Вадим Васильевич Шверубович, сын Качалова. Один из близких друзей семьи Качаловых говорил: «До чего же была уютна, радушна, тепла, сердечна, гостеприимна эта квартирка! Я не скажу, какого времени - Павловского или Александровского - была качаловская мебель, но в креслах было удобно сидеть, на диване - развалиться, а за круглым столом о пяти ножках вкусно елось, хорошо пилось и чудесно разговаривалось».

Вот в такую уютную, гостеприимную квартиру и пришел Сергей Есенин в марте 1925 года. До этого времени поэт и актер не были лично знакомы, хотя есенинские строки входили в концертный репертуар Качалова с 1922 года. Примечательно, что Василий Иванович читал такие стихи поэта, как «Песнь о собаке», «Корова», «Гой ты, Русь моя родная…» По свидетельству современника, «он читал эти стихи взволнованно и как-то очень бережно, почти интимно». А сам актер говорил: «Стихи его люблю давно. Сразу полюбил, как только наткнулся на них, кажется, в 1917 году в каком-то журнале. И потом, во время моих скитаний по Европе и Америке, всегда возил с собой сборник его стихов. Такое у меня было чувство, как будто я возил с собой - в американском чемодане - горсточку русской земли. Так явственно, сладко и горько пахло от них родной землей».

Представил Качалову Есенина Борис Пильняк, добавив при этом: «Он давно знает Вас по театру и хочет познакомиться». В самой этой встрече не было случайности. Есенина всегда интересовало искусство театра. Известно, что еще до революции, в 1913-1914 годах, начинающий поэт, приехав из рязанской деревни в Москву, прежде всего, пришел в Третьяковскую галерею и Художественный театр, посмотрел «Вишневый сад» Чехова. В этом спектакле роль Трофимова, а в последующие годы и роль Гаева играл В.И.Качалов. В 20-е годы Есенин видел Василия Ивановича в спектакле «Царь Федор Иоаннович».

Вспоминая о своей первой встрече с поэтом, Качалов писал: «Часам к двенадцати ночи я отыграл спектакль, прихожу домой. Небольшая компания моих друзей и Есенин уже сидят у меня. Поднимаюсь по лестнице и слышу радостный лай Джима, той самой собаки, которой потом Есенин посвятил стихи. Тогда Джиму было всего четыре месяца. Я вошел и увидел Есенина и Джима - они уже познакомились и сидели на диване, вплотную прижавшись друг к другу. Есенин одною рукою обнял Джима за шею, а в другой держал его лапу и хриплым баском приговаривал: «Что это за лапа, я сроду не видал такой». Джим радостно взвизгивал, стремительно высовывал голову из-под мышки Есенина и лизал его лицо. Есенин встал и с трудом старался освободиться от Джима, но тот продолжал на него скакать и еще несколько раз лизнул его в нос. «Да постой же, может быть, я не хочу больше с тобой целоваться. Что же ты, как пьяный, все время лезешь целоваться!» - бормотал Есенин с широко расплывшейся детски лукавой улыбкой».

В это вечер поэт рассказал хозяину дома о своих первых шагах, о знакомстве с Александром Блоком в дореволюционном Петрограде. Говорил о несбывшейся мечте - поездке в Персию, прочел стихотворение о прекрасной Шаганэ. Сидели долго, почти до утра, и все это время звучали в качаловской квартире есенинские стихи, которым вместе с другими гостями внимал Джим. Василий Иванович написал об этом так: «Джиму уже хотелось спать, он громко и нервно зевал, но, очевидно, из любопытства присутствовал, и когда Есенин читал стихи, Джим внимательно смотрел ему в рот. Перед уходом Есенин снова долго жал ему лапу: «Ах ты черт, трудно с тобой расстаться. Я ему сегодня же напишу стихи. Приду домой и напишу».

В тот же вечер Качалов рассказал поэту о предстоящих гастролях Художественного театра на Кавказе. Это совпадало с планами самого Есенина, и он, обрадованный, пишет Тициану Табидзе: «Милый друг Тициан! Вот я и в Москве. Обрадован страшно, что вижу своих друзей и вспоминаю и рассказываю им о Тифлисе. Грузия меня очаровала. Как только выпью накопившийся для меня воздух в Москве и Питере - тут же качу к Вам. В эту весну в Тифлисе, вероятно, будет целый съезд москвичей. Собирается Качалов, Пильняк, Толстая и Вс.Иванов».

В те же мартовские дни 1925 года поэт написал свое знаменитое стихотворение «Собаке Качалова» (впервые было опубликовано в газете «Бакинский рабочий» 7 апреля 1925 года).

Стихотворение, посвященное Джиму, только что сочиненное, Есенин сам читал собаке Качалова. Пришел в цилиндре, очень торжественный, но хозяина не оказалось дома. Тогда поэт посадил Джима перед собой и абсолютно серьезно прочел ему все стихотворение от начала до конца. Единственной свидетельницей этой трогательной и незабываемой сцены была старушка - родственница Качаловых. Но позже Есенин повторил свое чтение. Об этом вспоминал сам Василий Иванович: «Прихожу как-то домой - вскоре после моего первого знакомства с Есениным. Мои домашние рассказывают, что без меня приходили трое: Есенин, Пильняк и еще кто-то, Тихонов, кажется. У Есенина на голове был цилиндр, и он объяснил, что надел цилиндр для парада, что он пришел к Джиму с визитом и со специально ему написанным стихами, но так как акт вручения стихов Джиму требует присутствия хозяина, то он придет в другой раз».

В мае 1925 года Художественный театр приехал на гастроли в Баку из Тифлиса, где уже прошли спектакли. Там же, в Баку, оказался и Есенин (лежал в больнице с простудой). В первый же день гастролей, 15 мая, поэт прислал Качалову записку:

«Качалову. Дорогой Василий Иванович! Я здесь. Здесь я напечатал, кроме «Красной нови», стих Джиму. В воскресенье выйду из больницы (болен легкими). Очень хотелось бы увидеть Вас за 57-летним армянским. А? Жму Ваши руки. С.Есенин».

В этот же день поэт отправил к Василию Ивановичу знакомую девушку, о чем Качалов вспоминал: «Сижу в Баку на вышке ресторана «Новой Европы». Хорошо. Пыль как пыль, ветер как ветер. Приходит молодая миловидная смуглая девушка и спрашивает:

- Вы Качалов?
- Качалов, - отвечаю.
- Один приехали?
- Нет, с театром.
- А больше никого не привезли?
Недоумеваю.
- Жена, - говорю, со мной, товарищи.
- А Джима нет с вами? – почти вскрикнула.
- Нет, - говорю. – Джим в Москве остался.

- А-ай, как будет убит Есенин, он здесь в больнице уже две недели, все бредит Джимом и говорит докторам: «Вы не знаете, что это за собака. Если Качалов привезет Джима сюда, я буду моментально здоров. Пожму ему лапу и буду здоров, буду с ним купаться в море».

Девушка отошла от меня огорченная: - Ну что ж, как-нибудь подготовлю Есенина, чтобы не рассчитывал на Джима».

Спустя пять дней Есенин пришел к Василию Ивановичу на спектакль «Царь Федор Иоаннович». Тогда же Качалов познакомил поэта со Станиславским. А через месяц, в июне, Василий Иванович писал из Харькова своей знакомой А.В.Анапитовой: «В Баку возился с Есениным, укрощал его. Его как раз выпустили из больницы ко дню нашего приезда, очень похудевшим, без голоса. В общем, он очень милый малый, с очень нежной душой… Хулиганство у него напускное - от молодости, от талантливости, от всякой «игры».

Поздняя московская осень 1925 года. Качалов вновь в Москве. В один из тех осенних дней его посетил Мариенгоф, позже написавший об этой встрече: «По приезде побывали у Качаловых. В маленькой их квартирке в Камергерском пили приветливое хозяйское вино. Василий Иванович читал стихи - Блока, Есенина. Из угла поблескивал черной короткой шерстью и большими умными глазищами качаловский доберман-пинчер. Василий Иванович положил руку на его породистую точеную морду.

- Джим… Джим… Хорош?
- Хорош!
- Есениным воспет!
И Качалов прочел стихотворение, посвященное Джиму».

Поэт Вольф Эрлих, в своей книге «Право на песнь» (1930) описал одну из встреч в Москве Есенина и Качалова: «Мы стоим на Тверской. Перед нами горой возвышается величественный, весь в часуче Качалов. Есенин держится скромно, почти робко. Когда мы расходимся, он говорит: «Ты знаешь, я перед ним чувствую себя школьником! Ей-богу! А почему, понять не могу! Не в возрасте же дело!»

У поэта и актера было еще несколько встреч - коротких, мимолетных. Но неумолимо подходил к концу 1925 год. Словно предчувствуя свой близкий конец, Есенин как-то оборонил, наблюдая с балкона толстовской квартиры на Остоженке невероятно багровый московский закат: «Видал ужас?Это - мой закат».

Вспоминая один из последних декабрьских вечеров того рокового для поэта года, Качалов писал: «А вот и конец декабря в Москве. Есенин в Ленинграде. Сидим в «Кружке». Часа в два ночи вдруг почему-то обращаюсь к Мариенгофу:
- Расскажи, что и как Сергей.
- Хорошо, молодцом, поправился, сейчас уехал в Ленинград, хочет там жить и работать, полон всяких планов, решений, надежд. Был у него неделю назад, навещал его в санатории, просил тебе кланяться. И Джиму - обязательно.
- Ну, - говорю, - выпьем за его здоровье.
Чокнулись.
- Пьем, - говорю, - за Есенина. Все подняли стаканы. Нас было за столом человек десять. Это было два - два с половиной часа ночи с 27 на 28 декабря. Не знаю, да, кажется, это и не установлено, жил ли, дышал ли еще наш Сергей в ту минуту, когда мы пили за его здоровье. - Кланяется тебе Есенин, - сказал я Джиму под утро, гуляя с ним по двору. Даже повторил: Слышишь, ты, обалдуй, чувствуешь - кланяется тебе Есенин. Но у Джима в зубах было что-то, чем он был всецело поглощен - кость или льдина, - и он даже не покосился в мою сторону. Я ничем веселым не был поглощен в это полутемное, зимнее, морозное утро, но не посетило и меня никакое предчувствие или ощущение того, что совершилось в эту ночь в ленинградском «Англетере». Так и не почувствовал, по-видимому, Джим пришествия той самой гостьи, «что всех безмолвней и грустней», которую так упорно и мучительно ждал Есенин. «Она придет, - писал он Джиму, - даю тебе поруку…»

Воспоминания Качалова о Сергее Есенине были напечатаны впервые в журнале «Красная нива» в 1928 году. Этот же год стал последним годом жизни Джима - он внезапно заболел воспалением мозга и погиб. Однако в предшествующие два года Джим в полной мере испытал на себе отблеск света поэтической славы, шедшей от воспевшего его поэта. Всякий раз, когда Качалов появлялся в Художественном проезде с Джимом, мгновенно собиралась людская толпа, неотступно следовавшая за актером и его собакой. Всюду слышались возгласы: «Смотрите - Качалов! И неужели рядом с ним тот самый его пес, воспетый Есениным?..»

Конечно, Василия Ивановича знала и любила вся Москва, но и Джим мог поспорить со своим хозяином в известности - он был просто знаменит! Из всех качаловских друзей Джим особенно любил Викентия Викентьевича Вересаева. При появлении писателя он сразу же выбегал ему навстречу и бросался на грудь. В ответ Вересаев нараспев говорил есенинским стихом: «Дай, Джим, на счастье лапу мне». И Джим немедленно давал Вересаеву лапу и приветливо лаял несколько раз. Однажды в присутствии Джима Василий Иванович прочел гостям сцену из «Братьев Карамазовых» Достоевского - диалог Ивана и Черта. Эффект был потрясающий. Что-то странное произошло с Джимом - спокойного пса невозможно было узнать. Он метался, лаял зло и свирепо, на морде появилась пена. Когда кто-то попытался его успокоить, он чуть было не покусал гостя. Шерсть Джима вздыбилась, от нее сыпались электрические искры. Все очень испугались, и собаку увели на кухню, где Джим постепенно успокоился. Судя по всему, его испугал второй голос Качалова, голос черта - зловещий, непривычный…» Качаловский черт вселился в Джима», - констатировал, как врач, Вересаев. И добавил: «Тяжелая это, видно, обязанность быть псом у артиста. Да еще наше волнение передалось ему. Бедный Джим! То его воспел Есенин, то взволновал качаловский черт. Наверное, он завидует простым псам, тем, что живут у одиноких старух».



Сохранилась фотография Джима, сделанная в 1926 году. И весной того же года был сделан замечательный портретный рисунок Джима. Автор этого рисунка - известная художница Ольга Людвиговна Дела-Вос-Кардовская, подруга Ахматовой, Гумилева, Волошина и Сомова, Лансере и Кустодиева. Этот рисунок, запечатлевший Джима - лирического героя одного из лучших есенинских стихотворений - выполнен на небольшом картоне в пастельных тонах. Старательно подобранные цвета точно передают масть Джима - доберман-пинчер почти черного цвета с коричневыми подпалинами на груди и брюхе.

Рисунок хорошо сохранился и занимает почетное место среди других семейных реликвий в доме внучки Качалова - Марины Вадимовны Шверубович.

Поневоле вспоминаются слова Юрия Олеши, сказанные им о Сергее Есенине: «Считать себя счастливым от того, что не бил зверей по голове, - это необычайно, это может открыть в нас только поэт. И только поэт может назвать зверей нашими младшими братьями».

Каждое стихотворение Есенин - это как бы отдельная страница его мятежной судьбы. И лучшие страницы той судьбы - это проникновенные, лирические исповеди о самых преданных друзьях: об ощенившейся суке, о подстреленной лисице. «Песнь о собаке», «Сукин сын», «Собаке Качалова» - каждое из них осмыслено поэтом через мир людей. Эпиграфом ко всему поэтическому наследию Есенина можно было бы поставить строки: «Каждый стих мой душу зверя лечит». Евангельское выражение «Блажен, иже и скоты милует» более всего отражает суть добросердечной есенинской поэзии.

Еще при жизни поэта критика отмечала: «Трогает и подчиняет его любовь ко всему земному, а особенно взволнованно пишет он о зверях и очень хорошо их чувствует. Недаром он как-то назвал свои стихи «песней звериных прав».  (А.Воронский)

Оборвалась внезапно жизнь поэта, отошли в прошлое «отзвучавшие в сумрак года», но по-прежнему отзывчивы на есенинское отчее слово самые заветные струны наших сердец. И поэтическое посвящение «Собаке Качалова» вносит в разброд нынешних дней теплую ноту подлинных человеческих чувств.

Алексей Казаков

Документальный фильм о гибели Сергея Есенина.
Снят до материалам сборника «Не умру я, мой друг, никогда».




http://www.youtube.com/watch?v=0h1UZPvVBcs
Прикрепления: 3209984.jpg(22.5 Kb) · 2954709.jpg(25.9 Kb) · 7119325.jpg(14.0 Kb) · 0328499.jpg(20.7 Kb) · 4971719.jpg(19.0 Kb) · 5186360.jpg(19.6 Kb) · 9065743.jpg(15.4 Kb) · 3618627.jpg(17.7 Kb) · 7562069.jpg(11.2 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Суббота, 29 Дек 2018, 15:38 | Сообщение # 10
Группа: Администраторы
Сообщений: 6340
Статус: Online
Малоизвестные мемуары: О ЕСЕНИНЕ



Два основных момента врезались мне в память о Есенине - встреча с ним на похоронах Ширяевца и ночь, проведенная в моей комнате. Александр Ширяевец, широкоплечий сильный малый, ушел сразу, и потому не верилось нам, его друзьям, что больше с нами не будет волжского соловья. Из больницы его привезли в Дом литераторов, а оттуда на Ваганьковское кладбище. После похорон, возвращаясь с кладбища, пред нами встал вопрос о том, - устроить ли тризну сейчас, или отложить. В конце концов, решили устроить сейчас же. Место в Доме Герцена. Отправились закупать необходимое. Комната, в которой мы расставили вино, закуски, была маленькой, да к тому же переполненная народом. Пред тризной сделал доклад В.Львов-Рогачевский. Кто-то причитал стихотворение «Запевку», затем кто-то отрывок из поэмы «Палач», и вдруг выступил юноша в сером костюме, с синими глазами-васильками. Он тряхнул кудрями цвета ржи и продекламировал свое стихотворение, посвященное Ширяевцу.

Мы теперь уходим понемногу...

Это и был поэт Сергей Есенин. За ним Орешин обрушился на условия, окружающие писателя. Возражали. Отрыв от производства. Неправда. Вдруг затрещали, зазвенели стаканы на столе. То стучал Есенин кулаком. Он стучал и кричал. Крик его был отрывист и бессвязен: - Пропала деревня, вытравляется из неё всё русское, - вот что было основным в его крике. Вскочили и остальные, принялись что-то кричать свое. Им отвечали - цела деревня! Цел русский народ. Только пахать будет по-другому! Долой соху! Орешин кричал: - Вот погиб так в два дня по глупому беспризора Ширяевец, так погибнет и деревня.

Кто-то плакал, кто-то ругался. Шум прервал своим сочным стихотворением М.Герасимов. Он читал посвящение Ширяевцу. Наступил вечер: ушел Львов-Рогачевский, за ним потянулись и присутствующие здесь несколько женщин. Есенин бросил Клычкову, склонившего голову на стол: - Ты что же не пьешь? Вон сколько еще вина, надо допить, чтобы память была крепче.

Клычков что-то сказал ему, а Орешин опять вскочил, надрывно закричав: - Так больше не должно продолжаться!.. Опять вскочили все и принялись кричать, никого не слушая. Есенин с налившимися расширенными глазами, схватил стул и ударил им о стол. Подскочили, свалились стаканы. Я, памятуя о том, что дал слово о сохранности инвентаря, принялся призывать к спокойствию и добавил, что сейчас время наше, мы живем по-настоящему, и творчество наше сейчас высоко сверкает с вершины. Помех ему никаких нет.

- Есть, есть!.. – закричал Есенин.
- Кто это есть? - спросил я.
- Город, город проклятый…

Но дальше не дали ему говорить. Кто-то затянул вечную память, кто-то интернационал. Я сгреб все уцелевшие стаканы вместе с скатертью в корзину. По домам… Общая тризна кончилась…
***
Это было летом 1925 года. В час ночи ко мне звонок. Я измучился за день. Устал, досадно было вставать. - И кто по ночам шляется, - ругался я, открывая дверь… Просунулась голова - рыжая борода, большие голубые глаза - это был поэт Муран. - Здравствуй, я из Баку.

Знал я Мурана давно, вместе мы работали на Волге в Самаре. Варили мы раз с ним в голод - принесенное им в кармане пшено, варили и всё пробовали, скоро ли сварится пшено, а когда оно было готово, то его уже не было в котелке, всё мы съели, пробуя…
- Ну, хоть ты мне и приятель, но по ночам шляться не годится, - заругался я. Муран вобрал широким носом воздух и, сморщив лицо, сказал: - Больше мне к тебе и ходить некогда, кроме как ночью. У меня есть вино и я не один.
- Ну, хорошо - кто еще есть, идите ко мне, и дверь закройте, в коридоре нечего шуметь, чай люди спят.

Я вошел в свою комнату, открыл электричество, вслед за мной ввалился Муран, а за ним Есенин.
- Сережа и ты? Ну, извиняюсь, что руганью встретил, садитесь! Он снял шляпу и уселся.
Кудри его уже не так сочно вились, как раньше. Было что-то сухое в лице, Муран поставил три бутылки на стол: - Это, брат, хорошее кавказское, прямо из Баку привез тебе подарок. Они оба были навеселе. Я хотел сохранить тишину в комнате, но считал неудобным предупредить гостей. Муран налил стаканы.
- Со свиданием, Степной! Что у тебя нового?
Я взял две книги «Сказки Степи» и дал одну Мурану, другую Есенину.
- Вот тебе, Сережа, за то, что ты смотрел «Бакинские вышки». Я там был еще мальчиком.
Есенин перелистал книгу, сунул её в карман, потом поднял стакан.
- Так значит за «Сказки»!
Вино было мускат, крепкое. Муран выпил и прочитал стихотворение. Читал и Есенин, он был в ударе. Вот тут-то я и почувствовал острую печаль в нем: "Гой ты, Русь, моя родная, хаты - в ризах облака..." Муран делал замечания, говорил, что в Баку Есенин не дал специфически бакинского, чтобы пахло нефтью, огромным ритмом новой идущей техники по обработке черного золота - нефти. Я заметил, что когда-то в юности (мне было тогда 16 лет), был я в Баку, но до сих пор передо мною стоят эти сотни вышек, и постоянно отправляющиеся поезда, подвозящие рабочих.
- Наблюдать вышки, - закончил я, - там есть что взять, но есть там, что и оставить, а оставил ты там, Сережа, как букет незабудок, - сорванный и постоявший в банке с водой, - свою свежесть. Вспоминали, пили. Есенин говорил о том, что на днях едет на свадьбу к сестре, в Рязанскую губернию. Муран собирался ехать с ним. Я нарочно хотел, чтобы они вели себя смирнее. Я состоял товарищем председателя ревизионной комиссии в доме и должен был пример подавать - ночью не тревожить соседей шумом.
Согрел чайник чая и согрел чайник вина; причем из чайника с вином я перелил половину чайника в чайник с чаем, думал, что они не станут чай пить, опьянения будет меньше, но когда выпили, то Муран схватился за чайник с чаем, посмотрел на меня и сказал: - Вот, Сережа, я раскрыл секрет его хитрости.
Коротки июльские московские ночи, да и светлы, будто то не ночи, а сумерки. Есенин поднял бокал с вином - пейте, пойте в юности, бейте в жизнь без промаха, все равно любимая отцветет черёмуха.
- Но у тебя не черёмуха, а только тополь. Сережа потянулся на стол, хотел достать веточку от тополя, что рос перед окном. Я забеспокоился, как бы он не полетел со стола; он тянул за ветку, она не поддавалась, и когда он ещё сильнее напрягся, то веточка оторвалась, но и он по инерции полетел с веточкой со стола, а за ним мой стол, на котором были рукописи и посуда. Тут я возмутился - было досадно за то, что шуму много сделал он, и ещё досадней за посуду. Но он встал на кресло и, ещё больше смеясь, закричал: - Струсил, что непорядок! Топнул ногой. Кресло подалось, подломилась ножка…
Коротки июльские московские ночи. В окно уже глядел утренний рассвет. Вошла девочка, что жила через одну комнату, и спросила спички. Она разводила примус на кухне для утреннего чая. Услыхала, что я не сплю. Поднималась она рано, в шесть часов утра. Есенин вдруг встал перед ней в позу, приложил руку к сердцу и вымолвил: - О, вы, прелестная принцесса полей ржаных!..

Мне было неловко, девочке всего 15 лет и отсюда, конечно, я отвечал перед её матерью, которая мне всё доверяла. А тут ещё Муран подхватил и тоже начал воспевать её красоту.
-Расскажи-ка, лунный луч, где ты ночку ночевал?
Девочка остановилась, обрадованная звучными стихами, не хотела уйти; я взял её за руку и вывел. А она забыла поставить чайник - ждала, когда выйдут поэты. Когда в соседнюю, напротив комнату, забежал луч солнца, раскрасил и отдался, отразился через стекла и ко мне в комнату, Сергей потянулся.
- Ну, Муран, видишь, солнце хоть отраженным светом, да приходит к нам. Пойдем!
Я проводил их до двери и махнул рукой: - В следующий раз приходите днем, а по ночам не шляйтесь.

И вот уже нет его. Опуская Сережу в могилу, я вдруг услышал, как мать Есенина, подняв такие же синие глаза, как у сына, - заплакала, причитая тем же старым, напевным ритмом: - И на кого ж ты меня покинул, сынок, сынку… ой, Сережа, дорогой, ласточка моя, березка родная…

Николай Степной

http://esenin.ru/o-esenine/vospominaniia/stepnoi-n

Федор Раскольников



СЕРГЕЙ ЕСЕНИН

В бывшем архиве Политбюро ЦК КПСС находятся три общие тетради революционера, дипломата, литератора Федор Федоровича. Раскольникова (1892 – 1939) с воспоминаниями, написанными в 1938 году, после того как он решил не возвращаться в Советский Союз. Это историко-литературные записки (среди них и предлагаемый ниже очерк о Есенине) не заключают в себе ни политических выпадов против тогдашней советской системы, ни опасных для нее «тайн». Почему же в таком случае тетради Раскольникова оказались в самом потаенном архиве страны?

В 1964 году, когда Федор Федорович был реабилитирован посмертно, его вдова Канивез-Раскольникова с дочерью впервые приехали в Москву. Муза Васильевна передала безвозмездно архив мужа в ЦГАЛИ. А далее было так. Ознакомившись с только что обретенными бумагами бывшего «врага народа», писательское руководство обнаруживает в них нечто такое, что, по их мнению, должно храниться не в фондах сравнительно доступного ЦГАЛИ, а подальше от досужих глаз. Из архива Раскольникова спешно изымаются отпечатанные на машинке «Открытое письмо вождю», статья «Как меня сделали врагом народа», вполне безопасные те самые три тетради и ряд других документов. А затем все изъятое по инициативе секретаря Союза писателей К.Федина отсылается Хрущеву: «Учитывая особый характер этих документов и их несомненно политическое значение, - с верноподданнической опаской докладывает Федин Никите Сергеевичу 12 сентября 1964 г., - я при этом пересылаю их в Ваше распоряжение».

Судьба подаренного литнаследия была решена на много лет вперед. И лежало бы оно невостребованным вплоть до августовских событий, если бы Муза Васильевна предусмотрительно не оставила при себе копии многих документов (в том числе и тетрадных записок). Они-то вместе с материалами, не изъятыми в свое время из ЦГАЛи бдительными писателями, и послужили основой сначала для газетных публикаций, а затем и для книги «Ф. Раскольников. О времени и о себе», изданной в 1989 году. Очерк о Есенине остался по каким-то причинам до сих пор неопубликованными.

Публикацию подготовил Юрий Мурин

В первую зиму после Октябрьской революции, в доме армии и флота, что на углу Кирочной и Литейного, состоялся обычный в ту пору митинг на тему: «Казачество и советская власть». Митинг был созван казачьей секцией Петроградского Совета. Огромный нетопленый зал был набит казаками с красными лампасами на синих шароварах и в высоких папахах набекрень, из-под которых выбивались на лоб густые и длинные чубы. После моего доклада председатель объявил:
- Слово имеет товарищ Рюрик Ивнев.
Хромая и опираясь на палочку, узкоплечий оратор вышел на авансцену и, щурясь от света ослепительных лампочек рампы, очень тонким, почти визгливым голосом нараспев прокричал несколько слов о казаках и революции. В то время как его правая рука опиралась на палку, левая оживленно размахивала лорнетом. Когда митинг кончился, Рюрик подошел ко мне и, махая изящно сложенным лорнетом, приятно картавя, с томной манерностью предложил поехать к Сергею Есенину.

- Он живет недалеко отсюда. К тому же под Вами ходит машина, - с улыбкой добавил он. Сергея Есенина я знал как поэта. Но мне было некогда, я торопился куда-то на другой митинг и с вежливой благодарностью отклонил приглашение Ивнева.

Прошло два года. Однажды зимой, во время приезда с фронта, я зашел в книжную лавку имажинистов. В запыленной витрине были расположены роскошные издания, толстые книги по истории искусства, «Леонардо де Винчи» Волынского и стихи. За длинным прилавком холодной и сумрачной лавки Есенин и Мариенгоф  от безделья развлекались странной игрой: они бросали в воздух бумажки, на которых были написаны какие-то слова, ловили и читали вслух надписи на пойманных клочках бумаги. Есенин подбрасывал и ловил имена существительные, а долговязый Мариенгоф глаголы. Когда попадались смешные словосочетания, они оба дружно и заразительно хохотали. Я прервал игру и попросил нужную мне книгу. Похлопывая руками в толстых шерстяных варежках, Есенин запросил дорогую цену. Не торгуясь, я расплатился и вышел из темноты лавки на свежий морозный воздух Москвы.

В начале 1924 года, в наркоминдельский особняк на Штатном переулке, где я тогда жил, шумно и порывисто, как ветер, влетел Ивнев и, не снимая пальто с меховым воротником, вытащил из бокового кармана сложенную вдвое тонкую тетрадку выстуканных на машинке стихов. Это был цикл новых стихотворений Есенина – «Москва кабацкая». В том же году я встретился с Есениным на Воздвиженке, в квартире Вардина, где он одно время жил и писал «Песнь о великом походе». Приходя домой, Вардин снимал пиджак и вешал его на спинку стула.
С серьезной теплотой ухаживала за Есениным, как за ребенком, Анна Абрамовна Берзина, часто бывавшая у Вардина. Сергей с благодарностью глядел на нее: он так ценил внимание и ласку.
По вечерам, за бутылкой красного «Напареули» Есенин по просьбе хозяина и гостей читал новые стихи. Он декламировал всегда сидя, без театральной аффектации, тихо, с грустью и задушевностью, свойственными ритму и содержанию его стихов. Когда его хвалили, он искренне улыбался широкой, детской улыбкой и со смущением встряхивал густой копной вьющихся желтых кудрей. Ясные голубые глаза сияли от радости. Несмотря на славу, Есенин был падок на комплименты. Он особенно дорожил похвалой тех людей, к мнению которых прислушивался.

В конце 1924 года, когда я в первый раз был назначен в редакцию «Красной нови», мне постоянно приходилось спорить с моим редактором А.К. Воронским. Он надсмехался над стихами Есенина.
- Вот почему, «задрав штаны, бегу за комсомолом» и «Давай, Сергей, за Маркса лучше сядем»? Вы подумайте, Сергей Есенин и Маркс… Ну что может быть между ними общего.
Я горячо защищал Есенина. Последний раз я видел его поздней ночью, на углу Тверской и Малого Гнездниковского переулка. Я возвращался с какой-то вечеринки. Моей попутчицей была Анна Абрамовна Берзина. Вдруг из кабака вышел «проветриться» Сергей. Он был без шапки, говорил, захлебываясь словами, плаксивым голосом обиженного ребенка, жаловался на травлю критики, обвиняющей его в упадничестве, на резкие нападки журнала «На посту».

Я стал уверять, что его ценят, как поэта, и, критикуя, хотят помочь ему уверенно перейти к бодрой лирике, мотивы которой уже звучат в некоторых его стихах. В частности, я упомянул о прекрасном отношении к нему редактора «На посту» Вардина.

В день похорон, в Троицких воротах Кремля, у будки дежурного красноармейца, проверявшего пропуска, я встретил Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича. Скрипя по снегу новыми калошами, раскрасневшийся от мороза Бонч взволнованно сказал мне: - Иду на похороны Есенина. Ведь это величайший поэт со времен Пушкина.
Вскоре после гибели Есенина Мариенгоф написал воспоминания о нем: «Роман без вранья». Ленинградское отделение Госиздата попросило меня написать предисловие. Я прочел рукопись, но от предисловия отказался. Мне показалось, что это не «Роман без вранья», а вранье без романа.

Рюрик Ивнев

ЕСЕНИН и РАСКОЛЬНИКОВ
(Неопубликованные воспоминания из архива поэта)

Гостиница «Люкс» на Тверской. Около восьми часов вечера мы подошли к одному из номеров четвертого этажа. Постучали. Ответа не последовало…
- Разве так стучат! – воскликнул Сергей.
- Иначе не умею! – Я рассердился. – Не нравится, стучи сам.

- Если я начну стучать – дверь треснет, - улыбнулся Есенин. – Ты мне скажи, как было дело? Он действительно хотел меня видеть?

- Я уже десять раз говорю об этом: встретился он мне сегодня утром на Тверской и спрашивает: «правда, что вы близко знаете Есенина?» Я отвечаю: «Это мой друг». Он обрадовался, улыбнулся и сказал: «В таком случае у меня к вам большая просьба. Познакомьте меня с ним. Я так люблю его стихи. Хочется посмотреть, каков он. Приходите сегодня вечером часов восемь вместе с ним… А ты хочешь, чтобы я привел тебя в три часа и сказал: «Здравствуйте, мы пришли к вам обедать», - так, что ли? Есенин засмеялся.

- Ну ладно, тогда постучу я. – И забарабанил так, что через минуты две дверь приоткрылась и показалась голова Федора Федоровича Раскольникова. Увидев меня, он догадался, что рядом Есенин, и широко распахнул дверь.
- Простите меня, грешного. Задремал, а потом и заснул крепким сном.
- А вот Сережа так громко стукнул в дверь, что вы проснулись. Знакомьтесь: это и есть тот знаменитый поэт, которого вы любите и которого просили представить перед очи свои.
Раскольников обнял Сергея.
- Так вот вы какой! Я вас таким и представлял. Именно таким. Разве чуть-чуть повыше.
- Какой уж есть, не обессудьте, - шутливо проокал Есенин.
- Ну располагайтесь в моих апартаментах. Других нет. С трудом нашел эту комнату. А вот и дары природы, которыми я в данный момент располагаю. – Он указал на яблоки. – Что касается напитков, то могу предложить абрикосовый сок.

Раскольников, недавно «выпущенный» из Англии, где находился на дипломатической работе, был в ореоле романтической славы. Держался просто и естественно, очаровывал не только умом, но и обаятельной внешностью. С дружелюбием и доброжелательным любопытством всматривался в улыбающееся лицо Сергея, который не мог скрыть удовольствия, что «сам» Раскольников заинтересован им и восхищается его стихами. Мне было понятно, что они так быстро нашли общий язык. Не было и тени стеснения, какое бывает при первом знакомстве. Через несколько минут все говорили, будто давно знали друг друга. Раскольников попросил Есенина прочесть новые стихи. Сергей не отказывался. Он поднялся с кресла, прошелся по комнате, чуть не задев ломберный столик, улыбнулся, отошел от него подальше и начал читать:

Свищет ветер под крутым забором,
Прячется в траву.
Знаю я, что пьяницей и вором
Век свой проживу…


Федор Федорович слушал внимательно. На его выразительном лице отражалось ничем не скрываемое восхищение. Стихи были прекрасны. Мы начали пить абрикосовый сок. Раздался стук в дверь. В комнату вошел молодой человек, словно сошедший с революционного плаката.
- А, Щетинин! – воскликнул радостно Раскольников. – Заходи, заходи! Знакомься – поэты Сергей Есенин и Рюрик Ивнев, А это – фронтовой товарищ, неугомонный Санька Щетинин – гроза контрреволюционеров и бандитов, да и сам в душе бандит, - засмеялся Раскольников. – Только бандит в хорошем смысле слова.

Щетинин подошел к столу, взял бутылку с остатками абрикосового сока и вылил в полосатую чашку. Затем медленно опустил руку в карман шаровар и извлек большую бутыль водки…
Я поежился. Мне показалось, что сейчас начнется попойка, а у меня врожденное отвращение к алкоголю. Но вопреки опасению все получилось иначе. Начало было угрожающим, но Щетинин приготовил стол, деловито и аккуратно подобрал из разнокалиберной посуды все необходимое. Я был изумлен: пиршество ограничилось тем, что Раскольников осушил четверть стакана с гримасой, которую никак нельзя назвать поощрительной. Есенин выпил без особого энтузиазма полстакана, виновник торжества – один стакан с удовольствием, но без бахвальства и понукания других следовать его примеру. Вновь попросил прочесть стихи. Щетинин добродушно признался, что ни черта в них не понимает.

- Вот песни – это другое дело. Орешь и сам не знаешь, что орешь, но получается весело…

- Но все-таки, - приставал к нему Есенин, - что-нибудь ты понимаешь, не деревянный. Что за поклеп на себя возводишь? Щетинин отшучивался.

- Ну, пусть поклеп. Разорви меня бомба, если вру! Слова-то я понимаю и смысл, кажется, но вот хорошие стихи или плохие, не знаю. Абрикосовый сок от водки отличу сразу, а хороший стих от плохого – не могу…

- Ну, запел, - засмеялся Есенин, - тебя бы с Клюевым познакомить – тоже клянется: я, дескать, стихов читать не умею, не то что писать…

- Да вы артист, Сережа! – воскликнул Раскольников. – Точная копия Клюева. Я слышал недавно его в «Красном петухе».

- Давайте выпьем! – предложил Щетинин, - однако не сделал ни малейшего движения в сторону принесенной бутылки.

- Жаль, что вы вылили абрикосовый сок, - с напускным огорчением произнес я, обращаясь к Щетинину, - я бы с удовольствие выпил сейчас.

- Сок можно заменить чаем, - улыбнулся Раскольников.
- Нет-нет, не будем отнимать у вас столько времени, да и нельзя долго засиживаться. Утром я должен отнести в «Известия» стихотворение. А оно еще того... не допеклось, - сказал Есенин.
- Сережа, ты возводишь на себя поклеп, - улыбнулся я.
- Нет, серьезно, - ответил Есенин. В глазах его светились искорки смеха. – Понимаешь, как получилось: я даже не успел написать, как зашел заместитель редактора. «Прочти, говорит, да прочти!» Я и прочел. А он: «Принеси к нам, да поскорей. Больно к моменту!»

- Отпускаю с условием, - сказал Раскольников, - что вы будете заходить ко мне часто. Чем чаще, тем лучше. Ведь я здесь временный гость. Скоро меня направят по назначению. И стихи приносите. И книжечку, если она сохранилась. Хоть одну раздобудьте, чтобы я взял ее на фронт.

Публикация И. Леонтьева. («Учительская газета». М., 1991, № 9)

СИНИЕ ГЛАЗА

Голубая кофта. Синие глаза.
Никакой я правды милой не сказал.

Милая спросила: «Крутит ли метель?
Затопить бы печку, постелить постель».

Я ответил милой: «Нынче с высоты
Кто-то осыпает белые цветы.

Затопи ты печку, постели постель,
У меня на сердце без тебя метель».


Это одно из известных стихотворений Сергея Есенина, написанное в октябре 1925 года, то есть за три месяца до смерти. Хотя угадывать адресата стихотворения дело заведомо неблагодарное, которое к тому же не приветствуется в классическом литературоведении, несмотря на это «хотя» - попробуем вслед за Есениным пройти по следу синих глаз в его поэзии.

В первых юношеских стихах синие глаза – признак, выделяющий героя (парень синеглазый в стихотворении «Хороша была Танюша, краше не было в селе…») и героиню: «Я играю на тальяночке про синие глаза» («Заиграй, сыграй, тальяночка, малиновы меха»). В стихотворении «Иисус» Богородица предрекает:

А белому аисту,
Что с Богом катается
Меж веток,
Носить на завалинки
Синеглазых маленьких деток.


Синие глаза, как портретная деталь или выцветшие глаза, когда-то бывшие синими, встречаются чаще в стихотворения Есенина последних лет, характеризуя стареющего лирического героя или достаточно условную героиню: «Что ты смотришь синими брызгами или в морду хошь?» Но есть и конкретно адресованные строки про синие глаза. Это надпись на книге «В стране березового ситца», сделанная Есениным 12 июня 1925 года:

Самые лучшие минуты
Были у милой Анюты,
Ее взоры, как синие дверцы,
В них любовь моя, в них и сердце.


Синеглазая Анюта – это Анна Абрамовна Берзинь, с которой Сергей Есенин познакомился за год до приведенной надписи.



В собрании сочинений С.А. Есенина опубликовано 10 писем поэта к ней. Сохранилось письмо и от нее. Для двух лет знакомства достаточно много. Ее имя в 1924-25 гг. Есенин постоянно упоминает в письмах к другим адресатам, в частности к Галине Бениславской. Обращение Есенина к женщине «милая» присуще и его лирической поэзии, и эпистолярному наследию. Однако слова, адресованные Анне Берзинь, особые.

В письмах к ней - намеки, напоминания, грусть о прошедшем. 14 августа 1924 года он пишет ей из Константинова: «Дорогая Анна Абрамовна! Приветствую Вас и целую Вашу руку. Погода в деревне неважная. Удить из-за ветра невозможно, поэтому сижу в избе и дописываю поэму. Ночи у нас выпадают чудные, лунные и, как ни странно при близкой осени, – безросые. Но все они проходят без любви, и мне остается вспоминать только прошлое».

А вот письмо от 15 июля 1924 года, посланное Г.Бениславской из Ленинграда: «Живу скучно, только работаю, иногда выпиваем, но не всегда. Я очень сейчас занят. Работаю вовсю». Если в первом письме грусть и воспоминания (и сразу хочется продолжить строчками Лермонтова «Мне грустно потому, что я люблю тебя…»), то во втором – скука, тоска, которые топятся в вине и работе.

В августе-ноябре 1924 года Анна Берзинь – главный адресат есенинских писем. «Милая, любимая, Вы ко мне были, как говорят, «черт-те что такое». Люблю я Вас до дьявола, не верю Вам навеки еще больше» - написано между 18 августа – 2 сентября 1924 года. Может быть, потому что «не верю» есть в стихотворении «Никакой я правды милой не сказал» ?

Перед отъездом в Баку Есенин пишет еще откровеннее и ближе: «Милая, любимая. Прости, прости. Уезжаю – года на два. Не ищи. Только помоги. (а в стихах: «Затопи ты печку, постели постель…» - А.Д.). Так нужно. Люблю тебя, люблю. Прощай». Есенин ждал ее в Тифлисе, но она не приехала, молчала. Прослышав, будто Есенин собирается жениться, написала и выдала свою ревность. А он тут же ответил ей (декабрь 1924 г., Батуми) и оправдывался. Анна Абрамовна Берзинь будет первой, кто бросится из Москвы в Ленинград, узнав о гибели Есенина. Через четверть века, вернувшись из ссылки, напишет воспоминания об этих днях.

Мало кто знает, что через 6 лет после смерти Есенина в 1931 году в Ташкент приезжала Анна Берзинь. Она ходила по тем же улицам, по которым ходил поэт в 1921 году во время своего кратковременного визита в Туркестан. К этому времени Анна была замужем за писателем Бруно Ясинским. Она вместе с ним в сопровождении Эгона Эрвина Киша, Дж. Кюнитцы и других уедет в Таджикистан. А потом до 1937 года будет приезжать и проводить лето в Варзобском ущелье. Юный тогда поэт Миршакер на всю жизнь запомнил ее необыкновенно синие глаза...

http://zinin-miresenina.narod.ru/photo_1.html
Прикрепления: 0938202.jpg(18.5 Kb) · 6264355.jpg(13.2 Kb) · 2841774.jpg(9.9 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Суббота, 29 Дек 2018, 23:05 | Сообщение # 11
Группа: Администраторы
Сообщений: 6340
Статус: Online
ЕСЕНИН: взгляд без ретуши


Скульптор П.Васильев

В ноября на телеканале «Россия» воронежцы увидят документальный фильм о Сергее Есенине, снятый 30-летним воронежским режиссером Владимиром Паршиковым. Фильм уже называют сенсационным. Но сам режиссер слова «сенсация» не приемлет. Обещание поэту Первый из заранее заготовленных вопросов к интервью с Владимиром Паршиковым, отпал сам собой.

– Я знаю, о чем вы спросите, – опередил он. – Почему я, воронежец, снял фильм о Есенине. А я просто рассказал о человеке, рожденном в России. Русский человек, русский поэт, вот и все! Есть немало знаменитых поэтов, но лишь немногих последующие поколения считают современниками. В «Пугачеве» он писал не о пугачевском движении, а об антоновском крестьянском восстании в Тамбовской губернии, подваленном Тухачевским. В «Стране негодяев», которую теперь расценивают как поэму-предостережение, говорил о сегодняшней России, может быть, о недалеком нашем будущем. О Есенине судят по-разному. А он – философ, историк, летописец. Он был пророком в неполных тридцать лет!

В начале октября Паршиков представил свой фильм «Дорогие мои! Хорошие!» в Рязани, на областном фестивале «Хрустальный журавль», посвященном 110-летию со дня рождения Есенина. Будучи единственным иногородним номинантом, получил Гран-при губернатора, обойдя более шестисот работ местных мастеров.

На фестиваль фильм и правда попал случайно: его премьера состоялась на телеканале «Край рязанский» в день рождения Сергея Александровича, и коллеги предложили участвовать в конкурсе. За душой у режиссера – тридцать лет: ровно столько, сколько было в момент смерти его герою.

– Воронеж, Рязань… мы все – земляки, – говорит он. – Мы несем в себе частицу Есенина, и она, рано или поздно, пробуждается в нас. Когда это случилось со мной – не знаю. Есть детские воспоминания: нижнедевицкое село Синие Лепяги, где прошла большая часть моего детства; бабушка, по обыкновению вставшая до рассвета, хлопочет по хозяйству, напевая «Клен ты мой опавший»; мне лет пять, и я из постели смотрю, как всходит солнце, луч пробивается через задернутые шторы и падает на пол. Это – Есенин. Потом – все забыто, скудная школьная программа, в старших классах – народный театр при ДК Карла Маркса, поездка на прослушивание в школу-студию МХАТ.

Я подбираю программу, пытаюсь взять Есенина и вдруг тону в какой-то безысходности – «Весна на радость не похожа…». Желая показать себя характерным и эмоциональным, читаю Шолохова и Петрарку. И даже получаю одобрение, но поступаю в воронежский «лестех»: мать растит меня одна, учеба в столице нам не по карману. А дальше – должность руководителя студенческого клуба, факультет общественных профессий, работа режиссером народного театра, институт повышения квалификации работников телевидения и радиовещания в Москве… И поход на Ваганьково. Сначала – к Андрею Александровичу Миронову. Потом – к Есенину. У могилы никого, но помню – я оглянулся, чтобы никто не видел, и сказал шепотом: «Серега, сделаю фильм…» Это было четыре года назад. В нынешний год мы с ним ровесники, а я дал себе зарок – к своему тридцатилетию завершить работу.

И открывали тайны Вместе с исследовательской частью работа над фильмом «Дорогие мои! Хорошие!» заняла более четырех лет. В сущности, это немного. Научный консультант фильма, доктор филологических наук, профессор Наталья Шубникова-Гусева, которая сегодня возглавляет есенинскую группу в Институте мировой литературы имени Горького, ведет работу над летописью жизни и творчества Сергея Есенина. Изданы уже два толстых тома. Третий готовится к выходу. Всего их будет семь.


По словам Паршикова, ближе к финалу жизнь Есенина будет рассматриваться чуть ли не поминутно, и, возможно, эта беспрецедентная летопись развеет наконец мифы и домыслы о том, что Есенин – скандалист, шизофреник, исписавшийся поэт и прочее, основанные на воспоминаниях «дружеского окружения», состоявшего по большей части из сотрудников ОГПУ и просто завистников.

В фильме – четырнадцать действующих лиц, если считать документальную запись гражданской супруги Есенина – Надежды Давидовны Вольпин, предоставленную директором Воронежского музея Есенина Егором Ивановичем Ивановым. Ровно 1 час 18 минут – о Есенине: три условных части – жизнь, расследование обстоятельств гибели, события после смерти.

Автор побывал в Пушкинском доме и Институте русской литературы в Санкт-Петербурге, где хранятся в числе прочего написанная кровью предсмертная записка Есенина, посмертная маска, выполненная скульптором Золотаревским и слепок руки. В Институте мировой литературы имени Горького в Москве, в закрытых фондах рукописного отдела, работал с рукописями, а также с бумагами по делу о смерти Есенина – документами, на которых, по сути, и держится версия самоубийства: протокол осмотра участкового надзирателя Горбова, акт патологоанатома Гиляревского, а также несколько телефонограмм, опись вещей, выписка о смерти.

В родном селе Есенина – Константинове – Паршиков стал практически своим. Работал в закрытых фондах Государственного музея-заповедника. Впрочем, в Константиново он ездит по несколько раз в год:

– Душа, – говорит, – там отдыхает, хотя и государственный объект – все в асфальте, резьба под лак. А все равно, прежний закат на лавке у родительской избы, вид на Оку, на церковь иконы Казанской Божьей матери, где Есенина крестили и где отпевали, – самоубийцу!.. Православная церковь взяла его под крыло, и наш митрополит не считает его самоубийцей.

Встречался с есениноведами и родственниками поэта. Был допущен к раритетам племянницы поэта Светланы Петровны Есениной и частной коллекции питерского исследователя Виктора Ивановича Кузнецова, собравшего интереснейший материал – копии, конечно, но добытые каким-то образы из самых разных архивов, кроме спецхранов КГБ.


Его принимали с недоверием. Долго присматривались. И, видно, находили что-то в этом молодом человеке с не смеющимися глазами и каким-то встревоженным лицом. И рассказывали то, что не до сих пор не открывали никому и никогда.
Неизвестный снимок … Положа руку на сердце признаюсь: выбор темы Паршикова мне показался непонятным. Особенно теперь, когда жизнь и смерть Есенина оказались предметом пристального изучения множества людей. Зачем было ощущать себя частью громадной людской массы, без меры одержимой любопытством проникнуть в чужую судьбу?

Но год назад у него вышел еще один фильм, целиком посвященный гибели Есенина. А до этого – очерк, получившийся из ни к чему вроде бы не обязывающей поездки на родину поэта, с непрофессиональной камерой в арсенале и проявившимся вдруг чувством то ли избранности, то ли долга за душой. Несколько лет кропотливой работы с архивами, свидетельствами. И мысль, что смерть надо искать не в смерти, а в жизни. Вот тогда он и начал исследовать жизнь: соприкасаться с воспоминаниями, изучать переписку, беседовать с родственниками.

– Мне неприятна сейчас тема смерти. Точнее, это массовое безумие, когда в день рождения поэта начинают говорить о его гибели и ломать копья, отстаивая версии – убийства, самоубийства... Но не стану скрывать: когда я взялся за первый фильм, я начал с того же. Так же вновь и вновь по секундам выверял те четыре дня, которые Есенин провел в гостинице «Англетер».

В сущности, Паршиков исследовал уже опубликованные воспоминания и свидетельства. Но кое-что он сделал впервые. Например, добился встречи с Эдуардом Александровичем Хлысталовым, отставным следователем по особо важным делам Московского уголовного розыска, тринадцать лет посвятившим расследованию тайны гибели поэта. Получил право показать в эфире неопубликованную фотографию, копию которой видел в закрытых фондах Государственного музея-заповедника на родине поэта: автор неизвестен, Есенин в гробу запечатлен с необычного ракурса. Съемку ему тогда не разрешили. Но что стоила эта копия, если позже племянница поэта – Светлана Петровна Есенина – впервые предоставила ему для публикации оригинал – в отличном состоянии, абсолютно без ретуши!

– Все фотографии, в том числе те, что использованы в художественном фильме, сделаны в гостинице «Англетер»: Есенин лежит на диване, камера – слева, и все снято с этой одной точки, – мы говорим в полутемном закутке какого-то кабинете телецентра ВГТРК, и даже здесь видно, как у режиссера блестят глаза. – Фотографии делал кремлевский портретист Моисей Наппельбаум. То есть придворный фотохудожник, далекий от правил проведения судебной фотосъемки, приехал специально из столицы – фотографировать мертвого Есенина? И не сделал ни одного фронтального плана, ни одного снимка в петле!

Морщась, как от собственной боли, Паршиков в очередной раз перебирает детали.

– Разный рельеф глаз – есть мнение, что один глаз вытек. Черное пятно на правом веке – многие утверждают, что это пулевое ранение. Впрочем, не хочу обманываться, по снимку сложно судить. Над переносицей то ли ожог от трубы парового отопления, то ли след от удара тупым предметом. То и другое вероятно, могли и оглушить, еще живым вздернуть в петлю. А вот видите – вертикальные борозды от уголков губ? Похоже на след от удавки, если бы она при сопротивлении зацепилась и порвала рот. Современные исследователи, сторонники версии самоубийства, доказывают, что это подсохшая желудочная жидкость.

Но посмотрите на другую, не известную ранее фотографию: следы симметричны! И волосы прилизаны до неузнаваемости – быть может, пытались смыть запекшуюся кровь? Опять же рука – на рисунках художника Владимира Сварога, который первым пришел на место происшествия и сделал рисунок Есенина, когда тот еще лежал на полу гостиничного номера, вынутый без свидетелей из петли, рука скрючена у самой шеи. Сторонники версии убийства утверждают, что в пятом номере «Англетера» был обыск: на рисунке видно, что все перевернуто, неимоверная грязь, у Есенина одежда в беспорядке, как после борьбы.

Уже на фотографии все иначе. Говорят, чтобы распрямить руку, пришлось резать жилы. Значит, трупное окоченение наступило не в повешенном состоянии, ведь у висельников вытягиваются конечности?


В смерти смерть искать? Сделав первый фильм, Паршиков подвел черту – Есенина убили. Несколько документов, на которые опирались оппоненты, – несостоятельны. Протокол осмотра участкового надзирателя Николая Горбова, который всего два месяца проработал в милиции, составлен безграмотнейшим образом. Понятые расписывалась, не видя Есенина в петле, – их позвали, когда он уже лежал на диване. Причем пришли они с разных концов города, и один из них, это доказано документально, – сотрудник ОГПУ. Акт патологоанатома Гиляревского говорит лишь о том, что смерть наступила от асфиксии, – он не констатировал самоубийство.

…Режиссер работал, как профессиональный следователь. Шел шаг за шагом. В 2002 году он встретился с отставным следователем МУРа Эдуардом Хлысталовым, послужившим прототипом подполковника Хлыстова в сериале «Есенин». Интервью с Хлысталовым состоялось за месяц до его смерти.

– Он отвечал на вопросы действительно как профессионал, – рассказывает Паршиков. – Отказывался дать ответ, если хоть в чем-то не был уверен. Был настолько строг к себе, что иногда это походило на внутреннюю цензуру. Тогда, в середине 80-х, он пытался проникнуть в архивы, открыл тринадцать уголовных дел, заведенных на Есенина. Мне, после того, как камера была выключена, сказал: их больше, возможно – семнадцать, и все рассматривались исключительно ОГПУ. Есть основания полагать, что внешне хулиганские выходки были равноценны политическим акциям.

Накануне XIV съезда партии было достаточно людей, которые могли видеть в народном любимце один из инструментов прихода к власти. Ни на одну из сторон Есенин не встал. Он всегда держался особняком: ни к какому поэтическому движению не принадлежу, ни к какому политическому движению... Вот тогда я и стал понимать, как мелко плаваю. Начал задумываться над тем, что не в этих четырех днях следует искать разгадку. И в «Англетере» Есенина вообще могло не быть. Он же путал перед гибелью следы, пытаясь уйти от чекистов. В Ленинграде его могли арестовать сразу же на перроне – есть и такая версия.

Органы того времени, как сказал один мой эксперт, были блистательными, непревзойденными мастерами фальсификации. Тогда провокация была поставлена на поток. А Есенин был горяч, и провокаторы это прекрасно знали… Но что в этом копаться, что смерть в смерти искать? Смерть надо искать в жизни! Как жил Есенин – вот где разгадка! Персону Есенина пытаются рассматривать с точки зрения воспоминаний, фактов биографии, поэтических образов. А надо – на него на фоне истории. Он не был идеалистом, но Родину любил. Это была его единственная бесспорная любовь.


Последнее интервью Встречу с Хлысталовым за месяц до его смерти Паршиков считает редким профессиональным достижением. За все тринадцать лет расследования обстоятельств гибели Есенина старший следователь по особо важным делам МУРа дал интервью лишь однажды – питерской телекомпании, еще на заре перестройки. Но тогда все были охвачены лихорадкой сенсаций: это было время, когда «открывались шлюзы» и рассекречивались десятилетиями закрытые архивы. Да и Хлесталов был моложе, и выводы его были несколько иными.

Назначая встречу, отставной полковник был предельно краток: «13.00, на Сущевском валу, на моей квартире, и поедем дальше». Паршиков, ехавший на своей «Волге» из Константинова, в столице застрял в пробке. Чуть не плакал, понимая, что опоздал. Объяснений Хлысталов не принял, но, посмотрев пристально в глаза, смягчился и повез в мастерскую своего друга – скульптора Николая Селиванова.

– Когда сказал, что там будем снимать, у меня руки опустились, – вспоминает Паршиков. – Я же привез с собой оборудование, декорации. Мне бы на улице снять, но сказал – как отрезал. А в мастерской кошмар, такой слой гипсовой пыли! Правда, действительно, много есенинских работ. Снимал сам, без оператора, изображение, прямо скажу, получилось не очень, но лицо рассмотреть можно. Рассказывал, как получил по почте две посмертные фотографии Есенина, как поначалу не узнал поэта в изуродованном мертвом человеке. А ведь отец Эдуарда Александровича пострадал именно из-за любви к Есенину – пел песни на его стихи в коммунальной квартире во времена запрета. Забрали, судили за есенинщину, больше Хлысталов отца не видел…

Я записал это интервью – у страшно пыльного шкафа, с бюстом Есенина на заднем плане. И еще столько всего, что осветительные приборы поставить некуда – тут и гипсовый Курчатов, и Шукшин в бронзе… Селиванов достал какую-то мешковину, говорит: «Драпируй фон...» С одной стороны за какой-то гвоздь зацепил, с другой – прижал плечом Шукшина… А ведь судьба, наверное! Как работу закончил, стала мысль приходить: хочу о Шукшине снять фильм…
Фильм тиражируют Документальный фильм воронежского режиссера пройдет вслед за телесериалом «Есенин», вызвавшим шквал неодобрительных и порой уничижительных откликов и критиков, и зрителей, и родственников поэта. Наверное, показ был бы логичным на Первом федеральном канале, сразу после окончания фильма художественного. По инициативе Сергея Безрукова возможность показа фильма, действительно, рассматривается на Первом канале. Пока лишь рассматривается – не более.

Правда, по согласованию с Воронежской телерадиокомпанией, Первый взял ряд фрагментов для программы «Утро». В частности, сюжеты о матери Есенина – Татьяне Федоровне – интервью, кадры хроники. А также редкий материал – фрагменты интервью с Эдуардом Хлысталовым. Впрочем, фрагменты были использованы как подтверждение версий, выдвинутых в сериале «Есенин».


Давать оценку художественному фильму Паршиков отказался наотрез. Очевидно, потому, что главный герой сериала «Есенин» стал и его героем. Перед началом съемок в Сергее Безрукове воронежский режиссер неоспоримо увидел Есенина. И это показал в своем фильме: в Константинове, в день, когда у группы сериала шла съемка прощания с родиной на берегу Оки, они с Сергеем записали почти полуторачасовое интервью. Право зрителя – сравнить два образа и сделать выводы.

По части собственного фильма Паршиков переживает сегодня только за зрительское признание. Оценку родственников и есениноведов он уже получил.

– Снявшийся в фильме заместитель председателя комитета по архивным делам при Правительстве РФ в 1991-1993 годах Анатолий Степанович Прокопенко высказался прямо: это наиболее удачная работа из всех художественных и документальных фильмов о Есенине. Быть может, прежде у авторов было меньше возможностей осуществить свои замыслы, я сделал все, что от меня зависело, и все, что хотел. Светлана Петровна Есенина высказала свою оценку крайне сдержанно. Но мне гораздо дороже было узнать, что она занялась тиражированием моего фильма для школ Москвы…

Не сенсация, а правда Премьера документального фильма «Дорогие мои! Хорошие!» состоится 26 ноября. В 11 часов – показ в кинотеатре «Спартак», затем – представление творческой группы и пресс-конференция с участием снимавшихся в фильме Анатолия Степановича Прокопенко и Светланы Петровны Есениной. В 16 часов – показ фильма в местном эфире телеканала «Россия» и встреча в прямом эфире с той же авторской группой.

Уже сейчас фильм многие называют сенсационным. Но, говоря о Есенине, Паршиков не приемлет слова «сенсация». Считает, что трактовать жизнь и смерть этого человека можно только на фоне народной судьбы, и сенсациям тут не место. А кроме того, пришло время холодного анализа. Пора возбудить и довести до конца последнее уголовное дело о гибели этого человека – ведь оно так и не было открыто.

– Почему бы не распечатать архивные фонды КГБ по делу Есенина, ведь прошло восемьдесят лет? – недобро усмехается он. – Возможно, не сохранились прямые документы, но наверняка есть косвенные материалы – личные дела секретных сотрудников ОГПУ. А в этих папках можно найти многое, в том числе, распоряжения, которые давались насчет Есенина. Наверное, и эксгумация останков не повредила бы. Но знаете, что рассказала мне Светлана Петровна – единственная из оставшихся в живых свидетелей похорон матери Есенина?

Татьяну Федоровну хоронили в 1955 году, рядом с поэтом. И когда часть есенинской могилы оказалась вскрыта, Светлана Петровна увидела чужой, свежий, гроб. С тех пор она теряется в догадках: может – неизвестное подзахоронение, а может – подмена? Получается, что в есенинской могиле на Ваганьковском поэта может и не быть. А в 1985 году соседние могилы в радиусе пяти метров были залиты бетоном: говорят, для укрепления памятника. А памятник не такой уж и грандиозный – мраморная глыба


Юлия Савельева

http://www.communa.ru/index.php?ELEMENT_ID=13530
Прикрепления: 4461959.jpg(17.1 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Воскресенье, 30 Дек 2018, 22:04 | Сообщение # 12
Группа: Администраторы
Сообщений: 6340
Статус: Online


Были слезы пополам с вином,
И шальная радость россиянина.
И стихи на языке родном,
О земле, что свята для крестьянина.

Вот она – трагедия дорог!
Правда жизни и ее страдания!
Как упрек живым, одна из строк,
Сказанное кровью – До свидания…

Свидимся и мы когда-нибудь,
Каждому обещана кончина.
Только не дай Бог, как и ему,
Выпадет подобная судьбина.

Взвоешь, а не то, что запоешь,
Собственную смерть осознавая.
И всего себя перевернешь
В поисках спасительного края.

Но не будет тихого угла,
Где от горя можно отсидеться.
Никогда спокойной не была,
Родина есенинского сердца.

Хочешь или нет, но только знай,
Без России мы с тобой ничтожны.
И хотя ее законы сложны,
Ты Восток на Запад не меняй!

Не стыдись ни слез, ни кабаков,
В нашей жизни это неизбежно.
Океан страстей, бурля мятежно,
Плещется у русских берегов.

И во мне не умолкает Русь.
Из всего, единственно святая!
У нее есенинская грусть,
И судьба бескрайне-полевая!

В.Горинов



Ночь, подруга верная поэта,
Сохраняя тайну о вечере,
Утаила почему от света,
Что тогда случилось в «Англетере»?

Было накануне расставанье,
И как будто написал он кровью:
«До свиданья, друг мой, до свиданья…» -
Странное предсмертное присловье.

Из Москвы уехал не от смерти,
Здесь - не думал с нею повстречаться.
Скрылся от кабацкой круговерти,
От врагов, что набивались в братцы.

Смелым был он и отменно храбрым,
И за жизнь высоко ставил ставки.
…Он себя не сам бил канделябром,
Чтобы умереть затем в удавке.

Разве, собираясь за границу,
В Персию, в Париж и к Альбиону,
На тот свет он в мыслях мог стремиться?
В этих планах не было б резону!

Был он первым на Руси поэтом.
Песни новые в душе звенели…
И ушел… Оставив без ответа,
Кто прервал полет к заветной цели?

Ф.Бокарев



Вместо пролога

Замкнутый круг. Самоубийство Сергея Есенина превращается в самоубийство законности. Катализатором этого процесса стали широко опубликованные в СМИ посмертные фотографии поэта. Для всякого, кто их видел, «повесился» звучит как насмешка. Впрочем, «законность» звучит так же. Люди давно верят в неё не больше, чем в самоубийство Есенина. И просят только одного: провести проверку по факту гибели поэта. В ответ должностные лица, коим в обязанности вменено отстаивание интересов закона, мнутся, как врачи у постели безнадёжно больного, умирающего по их вине. И неохотно сообщают, что такая проверка уже была проведена «комиссией Есенинского комитета по выяснению обстоятельств смерти С.А. Есенина» под председательством Юрия Прокушева. О чём даже выпущена книга - весьма внушительный труд под нейтральным названием «Смерть Сергея Есенина». Но не сообщают, что деятельность «комиссии» характер носила неофициальный. Экспертиз не проводилось. Привлечённые эксперты в частном порядке высказали свое мнение по совершенно формальным вопросам, дружно отметили низкое качество, проведенного в 1926 году дознания и оставили всё, как есть. Анекдот периода застоя: вышли из вагонов, раскачивали поезд, гудели и, вообще, делали вид, что едут.

А между тем, глаза завязаны только у Фемиды, её служители способности видеть не лишены. И за безликой громадой больших чинов скрываются вполне реальные люди, наделённые способностью видеть, думать, понимать и даже! – принимать решения. Если только эту способность не обменивают на мундир, заступая на важный пост по охране законности в стране.
- Но это факт?
- Нет, это не факт. Это гораздо больше, чем факт: так оно и было на самом деле.

Г.Горин

Та самая проверка

«Вот факты: выписка из церковной книги, справка о смерти барона, квитанция на гроб. Казалось бы, доказательств более, чем достаточно. Однако, подсудимый продолжает упорствовать. Воспользовавшись своим внешним сходством с покойным бароном, коварно овладев его походкой, голосом и даже отпечатками пальцев, подсудимый наивно пытается нас обмануть и заставить узнать в себе нашего дорогого барона, которого мы три года назад торжественно проводили».

Блистательная речь адвоката Рамкопфа и фарисейский суд над садовником Мюллером удивительно точно передают суть «прокушевской» проверки.

«…эмоционально-публицистическая сторона явно преобладает над документальной, научно-аргументированной основой; предположение, версия, домысел – над точными, неопровержимыми фактами», - это уже Прокушев не столь блистательно, как Рамкопф, зато не менее лицемерно рассказывает о материалах, ставящих под сомнение самоубийство Сергея Есенина, во вступлении к уже упомянутому бестселлеру. К слову, вступление имеет весьма претензионное название: «В поисках истины». Но поиски во вступлении же и заканчиваются. Подытоживают окончание этих недолгих поисков слова старшего прокурора Дедова. Сильно уступая Рамкопфу в элегантности слога, в иезуитстве и абсурдности он вполне может с ним потягаться: «…допущенные неполнота и низкое качество документов дознания только лишь сами по себе, без подтверждения другими объективными доказательствами, не могут служить основанием для вывода об убийстве поэта или для эксгумации его останков с целью проведения судебно-медицинского исследования». Ну, как?

Какие могут быть еще «другие объективные доказательства», кроме материалов дела? Кстати, говоря о «точных, неопровержимых фактах», Прокушев имеет в виду те самые документы дознания, «неполноту и низкое качество» которых отмечает Дедов. А ссылаясь в своём замечательном вступлении на заключения экспертов, которые, по его словам, опровергают версию об убийстве Есенина, он просто-напросто врёт. Ни один эксперт ничего не опроверг, равно, как и ничего не подтвердил. Выкручиваясь, кто как может, по принципу «и вашим, и нашим - давай, спляшем», они дают ответы столь расплывчатые и не по существу, что, кроме того, что «чего-то там с Есениным случилось: то ли это, а то ли то…», понять ничего нельзя. Тем более, что Прокушев, завершив «поиски истины», всерьёз занялся поиском «дурней себя» и беззастенчивым подтасовыванием понятий. Перед экспертами он ставил вопросы, ответы на которые очевидны, не касаясь сути возникающих в деле противоречий. Так, говоря об акте Гиляревского, Прокушев интересуется: «соответствует ли содержание акта выводу о том, что смерть произошла от механической асфиксии – повешения?» И эксперты с готовностью кивают головой: «Заключение о причине смерти Есенина соответствует данным, полученным при исследовании трупа». Какая неожиданность! Можно подумать, кто-то в этом сомневался. А соответствуют ли «данные, полученные при исследовании трупа» трупу Есенина? Сравнивая посмертные фотографии Сергея Есенина с исследовательской частью акта Гиляревского, пресловутые «десять отличий» найти – не вопрос. Вопрос в другом - на что списать промахи акта, наподобие: «зрачки равномерно расширены, отверстия носа свободны». Впрочем, акт Гиляревского на вопросы не отвечает, он их задаёт.

Тот самый акт

Именно «акт», не заключение эксперта, а акт. Соответственно, экспертиза не проводилась. Акт в единственном экземпляре, написанный от руки, без машинописной копии и исходящего номера. Но дело далеко не в формальной стороне. Доктор медицинских наук, профессор, генерал-майор медицинской службы Томилин по-военному чётко указывает на недостатки акта:

«а) Очень кратко составлена вводная часть; нет сведений о том, кто назначил исследование трупа; не сообщаются сведения об обстоятельствах следствия и др.;
б) Описание обнаруженных повреждений очень кратко и неполно (не указана точная локализация, форма, состояние краев, углов, отдельных повреждений и пр.);
Практически не описана странгуляционная борозда.
Имеются и другие недостатки формы и содержания акта».

Однако, доцент академии им. Сеченова, кандидат медицинских наук Маслов никаких недостатков в акте Гиляревского не усмотрел и даже напротив, нашёл, что «достаточно подробно описаны характер, локализация странгуляционной борозды». Надо заметить, что к Маслову «Есенинский комитет» обратился после разъяснений Томилина, и, судя по всему, нашёл большее понимание. Однако, как только дошло до дела, выяснилось, что акт не так безупречен, как хотелось бы Маслову. На вопрос следователя Хлысталова о давности наступления смерти и продолжительности висения тела в петле, он сообщил: «Из-за отсутствия описания других трупных изменений, состояния трупных пятен при надавливании и т.д. по настоящему описанию трупных изменений установить давность наступления смерти в момент производства вскрытия и продолжительность его висения в петле затруднительно». Проще говоря, профессор Гиляревский в акте вскрытия не указал время наступления смерти и не описал признаки, способные помочь установить его. Время, наряду с причиной смерти - основной вопрос. Как проводить следствие? Когда произошла эта самая асфиксия: неделю назад, три дня, два часа? Как искать подозреваемых? Как проверять алиби? Надо понимать так, что в этом случае поверили на слово, и время наступления смерти установили по свидетельским показаниям, не отличающимся согласованностью. Джентельменское соглашение.

Зато в акте содержатся следующие сведения: «покойному 30 лет» - профессор Гиляревский визуально установил возраст покойного и весьма точно! «…труп правильно развит, удовлетворительного питания» - уж кому-кому, а профессору известно, что у трупов с развитием и питанием разные сложности случаются. Ну, коронное: «глаза закрыты, зрачки равномерно расширены, отверстия носа свободны; рот сжат, кончик языка ущемлён между зубами» - одно из двух: либо Сварог рисовал, а Наппельбаум фотографировал не Есенина, либо Гиляревский вскрывал кого-то другого.

«Ширина борозды с гусиное перо» - очень точная единица измерения выбрана профессором. Видимо, среди прочих, был выпущен и декрет, обязывающий гусей иметь одинаковую ширину всех перьев. «Сердце с кулак покойного» - профессор творчески подошел к вопросу измерений. «В почечном канале ничего особенного» - да, действительно, чего там особенного? «…покойный в повешенном состоянии находился продолжительное время» - это не к кому, что состояние скорее «висячее», чем «повешенное», а к расплывчатости слова «продолжительное». Профессор не сориентировал даже примерно: несколько часов, несколько дней, сутки? А, может, месяц?

Неужели профессор составил такой акт? Неужели в 1925 году в России был столь низкий уровень развития медицины? Нобелевский лауреат Иван Петрович Павлов ставит сложнейшие опыты, проводит уникальные операции, изучая рефлексы и высшую нервную деятельность, а профессор – не студент-заочник, а умудренный опытом про-фес-сор, производя вскрытие, измеряет сердце в «кулаках покойного»? 33 попугая и одно гусиное перо!

Тот самый Гиляревский?



Очень хочется сделать небольшую историческую справку. Александр Григорьевич Гиляревский родился в 1870 году. Соответственно, в самом конце 1925 года ему было полных 55 лет. Он – выпускник Санкт-Петербургской военно-медицинской академии. Учебное заведение весьма уважаемое в царской России. То есть, это – не мальчишка, окончивший с грехом пополам курсы санитаров, это профессор, с солидным опытом и стажем. И вот те нате! Не надо забрасывать эхолот, чтобы понять, что «Акт вскрытия трупа Сергея Александровича Есенина» – шедевр уровня Швондера, но никак не профессора Преображенского.

Но, тем не менее, «комиссия единодушно», как констатирует Прокушев, решает, что «…фактически объективно нет материалов, которые могли бы документально опровергнуть содержание акта…» Сохранились подлинные негативы фотографий Наппельбаума. И если на них и на рисунках Сварога у Есенина «глаза закрыты, зрачки равномерно расширены, отверстия носа свободны; рот сжат, кончик языка ущемлён между зубами», то «фактически объективно» и далее по тексту.
Но «комиссия» не ограничилась этим сенсационным выводом. Прокушев «со всей ответственностью» неоднократно настаивает, что «неопровержимых данных, свидетельствующих о насильственной смерти Есенина нет». Вероятно, есть «неопровержимые данные, свидетельствующие» о самоубийстве? Навалом! Следом за актом, не оставляющим ни малейшего шанса сомнениям, идут не менее убедительные посмертные маски с лица Есенина.

Те самые маски

Масок оказалось несколько. И среди них - склеенная из пяти частей. К сожалению, их обилие не способствовало точности исследования в связи с тем, что «фактически объективно», если на то пошло, это не маски с лица Есенина, это – всего лишь маски с масок. И каждая следующая – менее точная копия предыдущей. Всего исследовалось пять отдалённо напоминающих друг друга масок.
Однако, описывая повреждения лица, отобразившиеся на масках, эксперт Дегтярёв отмечает некоторые общие для всех детали: спинка носа имеет горбинку, искривлённую влево. В лобной области маски с захватом переносицы имеется косовертикальный участок западения прямоугольной формы, имеющий нечёткие края. Поверхность этого участка не ровная, не везде одинаково западающая, кверху от переносицы в области лба - несколько выше окружающей поверхности. Размер, точнее ширина этого участка на масках, варьируется: 4,5 на 1 см, или на 2,2 см, или на 2,1 см.

Также на этом участке отмечается: внизу справа (в области внутреннего конца правой брови) – западение округлой формы, диаметром около 1 см, глубиной 0,2-0,3 см. В области внутреннего конца левой брови – участок в виде нечёткого желобообразного западения, той же глубины. А между этими двумя участками – над переносицей – западение глубиной 0,1-0,2 см. В числе прочих повреждений на всех масках отобразилось западение округлой формы в области внутреннего угла правого глаза, диаметром 0,4-0,5 см с ровными валикообразными краями, глубиной 0,3-0,4 см. И примерно на 1 см выше и правее – округлый участок стертости рельефа гипса с нечёткими границами, гладкой поверхностью, диаметром 0,7-0,8 см, слегка возвышающийся.
Одна особенность неприятно обращает на себя внимание. Предоставленная для исследования маска из частной коллекции, покрытая олифой, в сравнении с другими являющаяся наиболее чёткой и рельефной, при исследовании почему-то навязчиво сравнивается с экспозиционной маской из Константиново, выглядящей более «благообразно». Цель сравнения очевидна и проста – породить мысль: «какая-то она не такая». И кроме того, описав повреждения лица, отображённые на «олифовой» маске, эксперт размеры их предпочёл не указывать, ограничившись расплывчатыми фразами: «так же, как и на предыдущих масках», «схож с западением на вышеперечисленных масках». Хотя со всеми «предыдущими» таких небрежностей себе не позволял. Моё личное «на глаз» впечатление: «западения» на этой маске значительно глубже, и с ещё более неровными краями.

Впрочем, это – не самое интересное. Позже, делая выводы, Дегтярёв глубокомысленно решит по совокупности признаков, что маска из Константиново – это оригинал, а остальные четыре – копии. Мало того: «…сравнение элементов лица на масках друг с другом дают основание высказаться о том, что маски-копии изготовлены с представленной маски-оригинала…». Весьма небанальная мысль, вполне в духе акта Гиляревского. И потому, что на «маске-оригинале» повреждения лица отобразились менее рельефно, чем на остальных, несмотря на то, что рельефность должны утрачивать копии. И потому, что сложно с маски, на которой губы Есенина полуоткрыты сделать копию, на которой они плотно сомкнуты.
Дело в том, что с лица Сергея Есенина после смерти дважды снимали маску: скульптор Бройде в Ленинграде и скульптор Золотаревский в Москве. Эти две маски могут существенно различаться. Лицо Есенина несколько раз «реставрировали», а перед торжественным прощанием в Доме печати – особенно тщательно. Это хорошо видно на фотографиях. Присутствовавшие вспоминали «большую, почему-то скудно освещённую комнату» и «куклу» в гробу, которую нельзя было узнать. Поэтому, насколько разнятся фотографии Есенина в гробу, сделанные в Ленинграде и в Москве, настолько будут разными и маски. Может, представленные эксперту четыре маски - и копии, но с «константиновской» ли? Как же проводить их сравнительный анализ?

Впрочем, и это не самое интересное. Дегтярёв по форме и морфологическим признакам повреждений опять нашёл «основание высказаться» и всё так же опрометчиво. «Высказал» он не новую мысль о том, что «повреждения или следы от повреждений могли образоваться при контакте лица умершего с тупым твёрдым предметом, имеющим цилиндрическую поверхность, в том числе и с трубой отопления». А с двумя трубами? В номере, где было обнаружено тело Сергея Есенина, две близкорасположенные параллельные трубы отопления. Но второй вечно не оказывается на месте, как только начинаются очередные «поиски истины».
Кроме того, при исследовании на масках зафиксированы «нечёткие края» участка западения «с неровной, не везде одинаковой поверхностью» и искривлённая влево спинка носа. Вот бы где поинтересоваться наличием соответствия между исследовательской частью и выводами. В «Англетере» такие покорёженные трубы? Нос сломать можно…

Далее мысль Дегтярёва развивается ещё более увлекательно. Все отобразившиеся на масках травмы лица он сваливает на «технологию изготовления посмертных масок». А когда это уже становится технически неудобно – неровен час, скульпторы прочитают – тогда на прижизненные дефекты внешности Есенина. В качестве причин отобразившейся на масках асимметрии лица поэта Дегтярёв называет «неравноценность конструктивных элементов костного черепа, специфичность мимики, отражение общей асимметрии тела», а также таинственные «многие другие».

И сообщает, что «такая асимметрия не может быть проявлением травмы». Увеличение топливных ресурсов в связи с продвижением вглубь лесного массива. То, что «правая бровь прямая и выше левой, дугообразной… правый глаз несимметричен левому и более западает… правая носогубная складка менее выражена, чем левая… нижний край правого крыла носа располагается выше, чем край левого крыла», - это не следствие нанесённых Есенину травм, а неожиданный итог его «специфической мимики». Так-то вот! С русского на русский: у Есенина при жизни и было такое лицо: перекошенное, с одним запавшим, другим – вышедшим из орбиты глазом, смещёнными крыльями носа и жутким отёком щеки. Куда уж там Гюго с его Квазимодо до дегтярёвского «Есенина». Кстати, более запавший правый глаз – ещё одна странность, не нашедшая объяснения у экспертов. На фотографиях отчётливо видно, что запал как раз левый глаз. И маска, вроде бы, «отзеркаливать» не должна.

А нос «с горбинкой» мог быть сломан у Есенина ещё при жизни. Ну, разумеется, не после смерти. Может, нос сломали Есенину непосредственно перед смертью, тогда же, когда «асимметрично» выбили глаз и «косовертикально» проломили лоб? Нет. «Комиссия» точно знает, что нос был сломан значительно раньше. Это видно на снимках. Не замечали? А никто не замечал. Но кто ищет, тот всегда найдёт! И нашли. Нашли фотографию, запечатлевшую Есенина с Леоновым в марте 1925. Есенин на ней – в полупрофиль. Удача! Нос у него – с горбинкой. Да с какой! И, нисколько не смутившись тем очевидным обстоятельством, что ни на одной другой из многочисленных фотографий поэта, нет никакой «горбинки в области спинки носа», обычную светотень на некачественном снимке выдали за искомый «сломанный нос». На всех фотографиях Есенина, сделанных до, после и в одно время с означенной, запечатлевших поэта в фас, профиль, полупрофиль и во всем многообразии ракурсов, у него идеально ровный нос. Включая самые последние снимки, сделанные осенью 1925 года. Найти фотографию, сохранившую для удобства экспертов «асимметрию» есенинского лица, не удалось даже «комиссии». В браке бы у фотографов порыться.

В то же время кипела работа у целой группы экспертов под руководством Плаксина. Они тоже днём с огнём искали истину на основании «письма» Прокушева. В том числе, исследовали посмертные маски. Коих им было предоставлено целых семь. И какое неординарное решение нашли эксперты - вероятно, посчитав маски идеально идентичными, свои выводы относительно них они обобщили: «в лобной области между бровями имеется выступающая на высоту до 0,3 см площадка, края которой плавно сливаются с окружающей поверхностью. Контур площадки имеет форму дуги, распространяющейся влево вверх и открытой между бровями вниз. Длина площадки около 4 см, ширина в нижней части около 3 см. В верхней половине площадки круглое плавное вдавление, диаметром около 1,5 см и глубиной до 0,1 см».

Вот так! Дело в том, что плаксинский квартет исследовал те же маски, что и Дегтярёв, плюс маска из «Пушкинского дома» и ещё одна из частной коллекции. А как изменилась картина! «Вдавление» осталось только «в верхней половине площадки», правда, изменив форму и глубину. Воистину, ум – хорошо, а два – лучше! А уж четыре… «Между корнем носа и внутренним концом правой брови имеется полукруглое в поперечном сечении вдавление, диаметром 3,7 см». Неожиданно и смело! Шире, чем 2,2 см ещё ничего не намеряли.
Затем квартет преобразовался в кружок «экспериментального моделирования и художественной лепки». Дабы исключить превратность толкования исследования, была выполнена копия посмертной маски из пластилина. На коей стальной трубой, диаметром 3,7 см было произведено вдавление в лобной области. Результатом сей манипуляции стал широченный отпечаток в виде замечательно ровного желоба с чёткими краями и замечательно же ровной поверхностью. Последовал несколько неожиданный вывод экспериментаторов о том, что картина, отобразившаяся на пластилиновой маске «по форме и размеру соответствует вдавлению, отмеченному при исследовании фотографий…» Почему вдруг фотографий, а не масок? Впрочем, это не имеет значения. Вдавление на пластилиновой маске и фотографиям, и гипсовым маскам соответствует в равной степени. А именно – нисколько. Правда, оно - на том же месте. Но это фокус для начинающих: куда трубу приложишь, там она и отпечатается, при этом вторая труба, разумеется, опять куда-то пропала. Однако, «комиссия» с полным пониманием отнеслась к креативному ходу экспертов и снисходительно, как взрослые в детской игре, согласилась: «похоже, молодцы». В кружках моделирования и лепки практикуются игры на развитие воображения: то, чего не видишь, надо додумать. Тем более, что исследованием фотографий эксперты занимались тоже.

Те самые фотографии

Дегтярёв при исследовании фотографий по-прежнему избегает быть тривиальным. Посмертные фотографии Есенина, сделанные Наппельбаумом, он отчего-то называет «любительскими». Тут снова тянет внести ясность посредством исторической справки. Моисей Соломонович Наппельбаум – профессиональный фотограф. Того больше – «кремлёвский». Признанный мастер ретуши – «король».



Многие исторические персонажи того времени: и политические деятели, и представители культуры и искусства знакомы нам именно по портретам работы Наппельбаума. За что же сделанные им снимки обзывать «любительскими»? И какие тогда признавать профессиональными? Ну, допустим. Ладно.
Так вот, большой любитель пофотографировать Наппельбаум, невзначай забредя в «Англетер», по счастью, со всей необходимой техникой и, увидев мёртвого Есенина, не удержался и сделал несколько снимков. Негативы коих теперь и предоставлены для исследования эксперту. И тот «при помощи стереомикроскопа МБС-2 и лупы» выявил: «…в области переносицы, в лобной области слева, в области верхнее-внутреннего края правой глазницы довольно четко различима полоса тёмного цвета. Верхнее-правый край полосы нечёткий, а верхние - и нижние-левый её края довольно чёткие и имеют вид валиков, что свидетельствует о том, что это полоса вдавления. В области верхнее-внутреннего края правой глазницы и соответственно нижнее-правому краю полосы вдавления довольно чётко определяется округлой формы участок тёмного цвета с ровными границами или контурами… на спинке носа различим участок тёмного цвета. На кончике носа справа очень нечётко выраженный участок тёмного цвета с неясными границами. На нижней поверхности подбородка слева нечёткий участок тёмного цвета в виде восклицательного знака истончением книзу, напоминающим кровяной след». Кроме того, на одежде экспертом зафиксированы «тонкие, ориентированные вертикально полосы и прерывистый участок в виде восклицательного знака, напоминающие кровяные следы».
На другой «фотографии положения тела Есенина», сделанной уже в морге, эксперт выявил уточняющие детали относительно полосы вдавления: «края этого участка в лобной области слева с некоторой неровностью контура. Дно его западающее, рельеф дна неразличим… участок западения в лобной области слева ограничен полосой светлого цвета, неравномерной ширины, в виде неправильного полуовала, выпуклостью обращенной кверху, а также влево». А вот то, что левое плечо Есенина явно выбито, от внимания эксперта как-то ускользнуло. Не помогло и применение МБС-2 с подсветкой и лупы.

Две фотографии Есенина в гробу как источники информации ценности не представляют, в связи с тем, что сделаны «после придания лицу трупа прижизненного вида, т.е. после реставрации лица». Это те самые «вдавления глубиной 0,2-0,3 см» потребовали реставрации? Да и та оказалась бессильна скрыть их? Повреждения лица Есенина, выявленные на фотографиях, как и повреждения на масках, опять приводят Дегтярёва к неожиданному выводу о «тупом твёрдом предмете с цилиндрической поверхностью», ну, естественно «в том числе и с трубой парового отопления». Куда без неё?

Плаксинская четвёрка, исследуя посмертные фотографии Есенина, так же пришла к выводу о виновности в причинении ему травм «тупого и твёрдого цилиндрического предмета». Кто бы мог подумать. При этом эксперты констатировали: «между бровями имеется вдавление, близкое в поперечном сечении к полукруглому, распространяющееся в виде борозды влево вверх. Контур вдавления имеет вид дуги… над внутренним углом правого глаза, посередине между бровью и подвижной частью нижнего века имеется участок тёмно-серого цвета с чётким контуром и светлым ободком. По форме данный участок приближается к кругу… на правом скате носа, в средней трети его имеется светло-серый участок неправильной треугольной формы с тёмным контуром». Также в числе повреждений отмечен «овальный участок чёрного цвета» на левом веке. А «в носовых ходах, больше в правом – масса светло-серого цвета». Что же это может быть, - всего-то дел: вдавление 2 мм? И как-то даже неудобно видеть рядом полный текст акта Гиляревского, заверяющий, что «отверстия носа свободны». Тот самый случай, когда «было бы смешно, если бы не было так грустно».

При исследовании фотографий Есенина, сделанных в морге, эксперты, кроме того, отмечают, что расположенный под правой бровью «круглый чёрный участок несколько возвышается над поверхностью кожи». Но при этом никто из экспертов никак не объясняет странный иллюзион. На сделанных в морге фотографиях, отображающих «вид справа», на шее Есенина, посередине, странгулляционная борозда, уходящая далеко влево, видна предельно отчётливо. Настолько, что хорошо различим рисунок плетения веревки. Правда, лица практически не видно. Вместе с тем, при фотографировании тела Есенина слева, никакой странгулляционной борозды у него на шее нет. А есть просто кожные складки, уходящие за ухо, какие образуются при наклоне головы. Ничего кроме. Я проверяла с помощью зеркала и даже фиксировала фотоаппаратом, чтобы рассмотреть лучше. Так вот: немного повернув голову влево и наклонив вперёд, я в зеркале увидела у себя такую же точно «странгуляционную борозду», как и у Есенина. Попробуйте.

Кстати, отличительная особенность всех, без исключения, посмертных фотографий Сергея Есенина – приподнятая относительно туловища голова. И достаточно высоко. Так, что на шее неизбежно образуются складки. Нет ни одной фотографии, на которой чётко, «в фас» была бы сфотографирована шея или хотя бы, ничего не было подложено под голову. То есть, чтобы голова лежала прямо, на одном уровне с туловищем и, соответственно, шея не была бы наклонена вперёд. Таких фотографий нет. Есть навязчивое чувство, что шею Есенина «драпировали», прятали что-то или отсутствие чего-то.



На фотографиях в гробу, что в Ленинграде, что в Москве, видно, что у Есенина столь высокая подушка, что голова задрана практически перпендикулярно телу, и подбородком он упирается в грудь. Разумеется, шеи не видно совершенно. Не видно даже рубашки. Наглухо, внахлёст запахнутый пиджак и уткнувшийся в него подбородок. Интересно, что не увидел на шее Есенина «странгулляционной борозды» и Николай Браун, выносивший тело Сергея Александровича из «Англетера». Зато обратил внимание, что шея Есенина сломана, но не как у повешенных, а «как бывает, когда снимают часового удавкой». Браун одно время работал санитаром в морге и представление о повесившихся имел весьма определённое. Не увидел «борозды» и Василий Князев. А у него было время рассмотреть, - он всю ночь провёл у тела поэта в морге Обуховской больницы. В своём стихотворении он написал: «Полоса на шее не видна, только кровь чернеет на рубахе».

В «заключении» весьма подробно рассказывается о том, что «вдавление в мягких покровах в лобной области» - результат «длительного контакта с цилиндрическим предметом диаметром около 3,7 см, наиболее вероятно, с предметом горячим…». А «круглое тёмное пятно на верхнем веке правого глаза» эксперты объясняют как «высыхание вершины кожной складки, сформировавшейся от смещения кожи вниз вправо при контакте лица с цилиндрическим предметом». Вот так! Круглое, ровное, как циркулем очерченное пятно – смещение! Синяк под левым глазом эксперты тоже приписывают «взаимодействию с тупым твёрдым предметом».
И даже рану ниже локтя правой руки с явно содранной кожей склонные к постоянству эксперты объясняют «воздействием тупого твёрдого предмета, возможно, посмертно». Что Есенин вытворял в петле? Ах, недостаточно сил было привлечено Прокушевым к поискам истины. Имело смысл обратиться в дирекцию РосГосЦирка с просьбой создать «консультативный совет» из ведущих воздушных гимнастов и акробатов. Хотя, не исключено, что и они встали бы в тупик. В числе прочих, экспертам была предоставлена и фотография пятого номера «Англетера».

Описывая оную, эксперты отметили «цепочку пятен чёрного цвета на ковре и группу пятен на тумбе». Дать им «качественную оценку» возможным не представилось. Но главное, эксперты весьма уклончиво, но всё же заметили в номере более, чем одну трубу отопления. «… где был обнаружен труп С.А. Есенина в петле, привязанной к трубам центрального отопления». Правда, на фотографии момент обнаружения трупа не зафиксирован. И просто исследуя её, никоим образом нельзя заметить, что к трубам привязана петля. Но это к вопросу о непредвзятости. К слову, в акте Горбова, который эксперты тоже исследовали, «был обнаружен висевший на трубе центрального отопления мужчина». На тру-бе. Впрочем, пока дело дошло до «заключения» вторая труба и у экспертов, как водится, куда-то затерялась, и остался один «цилиндрический предмет». Вообще же, что касается «установления формы травмирующей поверхности предмета», то англетеровские снимки наводят на мысль о замалчивании.



На фотографиях гостиничного номера меня мучает один предмет – канделябр. Вероятней всего, бронзовый. Он насмехается и дразнится, как та вечно исчезающая вторая труба - атлантида. Эти двое что-то знают. Небрежно брошенный на ковёр, он ехидно оскалил свою подставку - разинутую пасть бегемота. Она отчётливо видна: округлая, массивная, тяжёлая, с четырьмя небольшими выступающими ножками. Если такой ударить по лицу… Ах, конечно, я не делала пластилиновых копий посмертной маски, не прикладывала, не сравнивала, не измеряла, у меня нет специальных знаний, я «не сведуща в судебной медицине»... Но и здравый смысл никто не отменял. Если взять такой канделябр за ножку, подсвечниками к себе и подставкой с силой ударить человека по лицу в область лба, я уверяю вас, останется травма, имеющая «контур дуги» с «нечёткими краями» и «неровной, не везде одинаково западающей поверхностью», «вдавление, близкое в поперечном сечении к полукруглому». Нос неизбежно окажется сломанным и без всяких сомнений в месте, попадающем на «контур дуги», а лоб – проломленным. «Круглый чёрный участок с чётким контуром» под правой бровью окажется не чем иным, как раной, оставленной ножкой подставки. Да, я не делала пластилиновых масок. А вы - сделайте. Просто мне не нужно, я и так вижу. Да, кстати, кроме любителя фотографировать Наппельбаума, и ещё до него, в «Англетере» побывал любитель рисовать Василий Сварог. Его рисунки экспертами не исследовались, так как «рисунки не являются вещественными доказательствами». Бесчисленные копии с посмертных масок - являются, и «неполно с низким качеством» проведённое дознание чего-то там «неопровержимо» доказывает. А рисунки Сварога – нет. А вы посмотрите на них. Посмотрите на рисунки профессионального художника Сварога, посмотрите на снимки профессионального фотографа Наппельбаума без ретуши. Какое «вдавление глубиной 0,2 - 0,3 см»? Лоб, проломленный сантиметра на два – три в глубину. Просто посмотрите. И, может, вам никакие доказательства и «неопровержимые факты» уже и не понадобятся.



Те самые факты

Самое удивительное, что, несмотря на широчайший резонанс, произведённый смертью Есенина, и при всей спорности вопроса, расследование его гибели  никогда не проводилось. Да, собственно, как могло быть иначе, если уже в телефонном сообщении комендант «Англетера» Назаров указал, что им был «обнаружен повесившийся гражданин». И вслед за ним участковый надзиратель Горбов, выезжавший на место происшествия, в акте осмотра пишет: «около места, где обнаружен был повесившийся…» и далее: «По предъявленным документам повесившийся оказался Есенин Сергей Александрович». Как, на основании чего участковый надзиратель сделал вывод о том, что человек повесился? Почему на месте обнаружения трупа оказался участковый, а не следователь, не эксперт? Неужели с лёгкой руки Назарова, сообщившего о «повесившемся»? Акт Горбова по уровню исполнения не отличается от акта Гиляревского. Как будто участковый надзиратель и профессор за одной партой сидели на курсах ликбеза. Кроме того, «при снятии трупа с верёвки и при осмотре его» Горбов всего-то и обнаружил, что «на правой руке выше локтя с ладонной стороны порез, на левой руке на кисти царапины, под левым глазом синяк». И только-то. Надо уточнить у офтальмологов, что за странный дефект зрения позволяет видеть синяк под глазом, не замечая полностью изувеченного лица.

Тем не менее, именно эти две бумаги стали основанием для вынесения зав.столом дознания 2-го отд. ЛГМ Вергеем постановления о прекращении «Дело о самоубийстве Есенина Сергея Александровича». В этом постановлении странна сама формулировка: Вергей рассмотрел материал дознания не по делу о смерти Есенина, и, придя к выводу, что это – самоубийство, прекратил его. Нет. Он рассмотрел «материал дознания по делу о самоубийстве, посредством повешения Есенина С.А.
Прикрепления: 5024905.jpg(9.3 Kb) · 2062280.jpg(10.8 Kb) · 9119156.jpg(17.4 Kb) · 6016876.jpg(10.4 Kb) · 6084379.jpg(8.5 Kb) · 1502714.jpg(30.8 Kb) · 1045974.jpg(18.8 Kb) · 1662370.jpg(36.6 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Воскресенье, 30 Дек 2018, 22:31 | Сообщение # 13
Группа: Администраторы
Сообщений: 6340
Статус: Online
В этом постановлении странна сама формулировка: Вергей рассмотрел материал дознания не по делу о смерти Есенина, и, придя к выводу, что это – самоубийство, прекратил его. Нет. Он рассмотрел «материал дознания по делу о самоубийстве, посредством повешения Есенина С.А.» И, естественно, прекратил дело по п.1 ст.105 УПК РСФСР, - в связи с отсутствием состава преступления. Какой же состав преступления может быть в самоубийстве? Но ведь акт Горбова, кроме того, что автор обозначает Есенина как «повесившегося», не содержит никакой информации, указывающей на то, что имело место самоубийство. Он вообще никакой информации не содержит.
Равно, как и акт Гиляревского, в котором в качестве причины смерти указана асфиксия, ни одним словом не наводит на мысль о самоповешении. Однако, этих двух бумаг оказалось достаточно, чтобы Сергей Есенин был объявлен самоубийцей. Без расследования.

Впрочем, Дедов всё расставил по местам: «Недостатки, допущенные в ходе дознания, имели место. Если исходить из практики, то при проверке случаев самоубийства, мы сталкиваемся с подобными недостатками». Оказывается, просто «проверяли случай самоубийства». И, видимо, зона «поиска истины» ограничилась этими же пределами. При этом Дедов в своих комментариях весьма напирает на «очевидность «ненасильственной» смерти». И напрасно эксперт «Маслов обратил внимание присутствующих на тот факт, что «…ни в одной из публикаций Института судебной медицины не было сказано, что это: убийство, самоубийство или несчастный случай. Потому что это не входит в пределы нашей компетенции. Мы обязаны были установить только причину смерти. И в настоящее время вновь подтверждаем, что точка зрения Гиляревского верна. Мы установили, что смерть насильственная и установили причину смерти». Откуда же взялась «очевидность «ненасильственной» смерти»?

Если это и есть та самая «научно-аргументированная основа», о которой говорил Прокушев, то я теряюсь в догадках, что же тогда - «бред сивой кобылы» и простая моральная нечистоплотность?
Ищут истину, «проверяя случай самоубийства». Изощряются, по сложным формулам высчитывая высоту потолков в «Англетере». Получают весьма приблизительный результат: 308-352 см. Существенно облегчить этот нелёгкий труд могли чертежи здания, на которых ясно обозначена высота потолка – 4 метра. Но, трогательно заботясь о Сергее Александровиче, ими не воспользовались. При росте 168 см, ему на четырёхметровой высоте, «под самым потолком», никак не повеситься.

Ищут истину, абсолютно серьёзно рассуждая о том, что кончик языка, зажатый между зубами – безусловное свидетельство того, что Есенин повесился. Это, видимо, Наппельбаум со Сварогом, далёкие от криминалистики, решили, что с прищемлённым языком Есенин не смотрится, и разжали ему зубы. А профессор Гиляревский потом снова сжал, «ущемив» язык. Рассуждают, надо заметить, весьма охотно. Но от прямых вопросов открещиваются, криминалисты кивают на медиков: «Ах, это не в нашей компетенции». Медики – на криминалистов: «Ах, мы не можем утверждать». На вопрос Сидориной, почему не учтены показания Назаровой и Приблудной, Прокушев, захлёбываясь в перечислении всего им сделанного, спрашивает, с чего Сидорина решила, что эти показания – истина? А она ничего не решила. Она просто хотела, чтобы при поисках истины были учтены все имеющиеся данные. Но такая истина, «комиссию» не устраивает.

Травмы Есенина, бросающиеся в глаза на посмертных фотографиях, сделанных Наппельбаумом и в морге – это «обман зрения». Зрение обманывает тех, кто видит проломленный лоб. У тех же, кто видит «вдавление, глубиной 2 мм», со зрением всё в порядке. Как у Горбова.
Рисунки Сварога, подлинные негативы посмертных фотографий Есенина, следы удавки на его лице, выбитое левое плечо, воспоминания Асеева, Сварога, Брауна, Князева, Лавренева, Назаровой, Приблудной, исследования патофизиолога профессора Морохова, частное расследование следователя Хлысталова - это домыслы, «далёкие от истины».

Истина - показания Устинова, изменившиеся ровно столько раз, сколько он их дал. На чём очень настаивает Дедов: «… показания свидетелей, особенно Устинова, дают основание сделать вывод о самоубийстве». Истина – акт Горбова, составленный, по словам экспертов, «из рук вон плохо». Истина – акт Гиляревского, расходящийся с актом Горбова, свидетельскими показаниями, фотографиями Наппельбаума, рисунками Сварога и не содержащий информации по самым принципиальным вопросам. Истина – исследование масок, снятых с лица Есенина после «придания прижизненного вида».

Эту самую истину и искала «комиссия», пряча произошедшее в «Англетере» за звуко-светонепроницаемую ширму «неопровержимых фактов». Но ширма, как водится, оказалась с браком. А не нуждающаяся ни в каких поисках истина – простой и понятной. Сергея Есенина убили. Впрочем, это не факт. Как говорит Бургомистр: «Это гораздо больше, чем факт. Так оно и было на самом деле».

Ольга Булгакова, журналист




https://www.youtube.com/watch?v=w2PlTsIa0Wg
Прикрепления: 8433940.jpg(22.1 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Вторник, 01 Янв 2019, 17:40 | Сообщение # 14
Группа: Администраторы
Сообщений: 6340
Статус: Online
НЕЛЮБИМАЯ, НЕЗАМЕНИМАЯ...



Днём 3 декабря 1926 года на безлюдном Ваганьковском кладбище в Москве, около могилы Сергея Есенина стояла молодая женщина.

Год назад в ленинградской гостинице "Англетер" трагически оборвалась жизнь 30-летнего поэта, а похоронили здесь. На похоронах она не была.

Женщина нервно курила папиросу за папиросой. Она так молода, а жизнь, несмотря на трудности и несчастья, так прекрасна... Наконец она решилась. Достала листок бумаги, быстро, чтобы не раздумать, набросала несколько строк: "Самоубилась" здесь, хотя и знаю, что после этого ещё больше собак будут вешать на Есенина. Но и ему, и мне это будет всё равно. В этой могиле для меня всё самое дорогое, поэтому напоследок наплевать на Сосновского и общественное мнение, которое у Сосновского на поводу."

Ещё некоторое время она стояла не шелохнувшись. Потом на коробке от папирос написала: "Если финка будет воткнута после выстрела в могилу, значит, даже тогда я не жалела. Если жаль, заброшу её далеко..."

  

Предсмертная записка Галины Бениславской

Женщина достала пистолет, она почему-то считала, что после выстрела в область сердца будет в сознании и сможет в последнюю смертную минуту ещё раз доказать свою неземную любовь к Сергею Есенину. Через некоторое время она на коробке папирос смогла кое-как дописать: "1 осечка". В Москве потом будут говорить, что осечек было несколько. Зато последовавший выстрел оказался точным. Женщина упала без сознания. Пистолет и финка выпали из её рук...

Выстрел услышали у сторожки. К месту происшествия, боязливо прячась за памятники и ограды, первым подоспел кладбищенский сторож. Смертельно раненная женщина в клетчатом кепи и тёмном поношенном пальто лежала на снегу и чуть слышно стонала. Сторож побежал к церкви поднимать тревогу. Скоро пришла милиция, приехала "Скорая помощь". Умирающую направили в Боткинскую больницу, но она уже не дышала. Повозка развернулась и повезла тело покойной на Пироговку, в анатомический театр. Так трагически оборвалась жизнь 29-летней Галины Бениславской, любовь и преданность которой к поэту была безграничной.



Галина родилась в результате случайной связи молодого иностранца Артура Карьера и грузинки. Карьер после рождения девочки скрылся в неизвестном направлении, а её мать вследствие тяжёлого психического заболевания попала в больницу закрытого типа. С детства воспитывалась сестрой матери Ниной Поликарповной Зубовой (по фамилии первого мужа), врачом по профессии, которая удочерила Галину, так как её родная мать была тяжело больным человеком. Муж Нины Поликарповны, тоже врач, Артур Казимирович Бениславский стал приемным отцом Гали и дал ей свою фамилию. Детство Галина провела в зажиточной семье в латвийском городе Резекне. Женскую гимназию до революции окончила в Петербурге с золотой медалью.

Во время гражданской войны Бениславская симпатизировала большевикам, под Харьковом её чуть случайно не расстреляли белые. Ей удалось добраться до Москвы. Здесь она подружилась с Яной Козловской, отец которой был доверенным лицом Ленина и одним из главных тогда вождей большевиков. Он устроил Галину в органы ВЧК, способствовал её вступлению в коммунистическую партию, помог получить комнату. Какое-то время Бениславская жила в Кремле рядом с коммунистическими вождями, в том числе с упомянутым Лейбой Сосновским.

Впервые Бениславская увидела Есенина 19 сентября 1920 года на вечере в Политехническом музее, на котором поэт читал свои стихи. Вот как она описала эту встречу: "Вдруг выходит тот самый мальчишка (поэту было 24 года.): короткая нараспашку куртка, руки в карманах брюк, совершенно золотые волосы, как живые. Слегка откинув голову и стан, начинает читать:

Плюйся, ветер, охапками листьев,
Я такой же, как ты, хулиган.

Что случилось после его чтения, трудно передать. Все вдруг повскакали с мест и бросились к эстраде, к нему. Ему не только кричали, его молили: "Прочитай ещё что-нибудь!" И через несколько минут, подойдя уже в меховой шапке с собольей оторочкой, по-ребячески прочитал ещё раз "Плюйся, ветер..." Опомнившись, я увидела, что тоже у самой эстрады. Как я там очутилась, не знаю, не помню. Очевидно, этим ветром подхватило и закрутило и меня..."



Судьбе было угодно свести совершенно разных людей, 25-летнего поэта Есенина и сотрудницу зловещего ВЧК 23-летнюю Бениславскую. Среди отдельных исследователей творчества и биографии поэта существует версия, что чекисты специально подослали Бениславскую к Есенину, чтобы быть в кругу его друзей, сообщать о их разговорах и планах. Мы знаем, что она работала рядом с Николаем Крыленко, одним из самых главных палачей тех лет, который являлся прокурором по ряду сфальсифицированных ВЧК-ГПУ уголовных процессов, и, безусловно, многое знала о тайных замыслах её руководителей. Но доказательств, подтверждающих слежку Бениславской за Есениным по заданию чекистов, нет, хотя в порыве ревности она могла натворить многое. Если Галина и получала задание чекистов, то вряд ли выполняла, потому что с первой же встречи с поэтом полюбила его той безответной любовью, которая граничит с заболеванием психики.

Она с подругами бывала на каждом его публичном выступлении, узнала, что у него есть дети, что он развёлся с Зинаидой Райх. О своих чувствах она в дневнике писала: "Так любить, так беззаветно любить, да разве так бывает? А ведь люблю, и не могу иначе; это сильнее меня, моей жизни. Если бы для него надо было бы умереть не колеблясь, а если при этом знать, что он хотя бы ласково улыбнётся, узнав про меня, смерть стала бы радостью..."

Вскоре Есенин и Бениславская стали близкими. Галина забыла, что у выдающихся поэтов любвеобильные сердца. 3 октября 1921 года, в день его рождения, в мастерской художника Якулова собралась компания. После выступления в концерте к Якулову привезли всемирно известную американскую танцовщицу Дункан. 45-летняя Айседора, зная всего 20-30 русских слов, услышав стихи Есенина, сразу поняла необыкновенный талант молодого поэта и первая назвала его великим русским поэтом. Ни секунды не раздумывая, она увезла Есенина к себе в особняк. В комнату Бениславской он не пришёл, она попала в клинику нервных болезней.


Есенин с Айседорой Дункан

После почти полуторагодового путешествия за границей Есенин возвратился на родину, но жить со стареющей и ревнивой танцовщицей он не стал. Два великих художника не могут жить постоянно рядом. Поэт из фешенебельного особняка вновь пришёл в комнату Бениславской многонаселённой коммунальной квартиры.

Поэт восторженно принял Февральскую революцию, с настороженностью Октябрьскую, но вскоре, особенно после арестов и расстрелов его друзей, поэтов, художников, писателей, известных общественных и политических деятелей и особенно царской семьи, с которой был в дружбе, неоднократных своих арестов, по России понеслись его пророческие слова:

Пустая забава, одни разговоры.
Ну, что же, ну, что же вы взяли взамен?
Пришли те же жулики, те же воры
И законом революции всех взяли в плен...

Есенина власти неоднократно сажали в расстрельные подвалы Лубянки, заточали в Бутырскую тюрьму, делали всё, чтобы "законным" путём растоптать поэта. Написанные за границей произведения стали известны широкому кругу литераторов и молодёжи. В них поэт высмеивает дела вождей большевиков. Началась травля поэта. Он порвал с поэтами-имажинистами, потерял материнскую защиту Дункан.

Начались провокации: неизвестные лица стали хватать Есенина, тащить в милицию или ОГПУ. Какое-то чудо спасало поэта от бандитского ножа или пули в затылок. Его нервы были на пределе, он вооружается металлической палкой для самообороны, читает свои стихи, обливаясь слезами. Ежедневно по приказу Сосновского (в предсмертной записке Бениславская впервые назвала одного из главных душителей Есенина, идеологического вождя большевиков тех лет, однако десятки лет его фамилия, при публикации этой записки сознательно изымалась.) в московских газетах печатались статьи от имени рабочих, требовавших расправы над "кулацким" поэтом.

Есенин убегал из Москвы, скрывался на Кавказе, пытался убежать из СССР в Иран или Турцию. Все эти месяцы Бениславская была ему верной помощницей, но не верной женой. Её психическая неуравновешенность кидала её из одной крайности в другую. Она стала Есенину "поступать назло", изменять с его друзьями, у неё "необузданно вспыхнуло" чувство "ко Льву" (в своих  записях она фамилию "Льва" не называет; по утверждению отдельных исследователей, у неё был короткий роман со Львом Седовым сыном Троцкого, по утверждению других со Львом Повицким). Есенин узнал и порвал с ней отношения. Галина ненавидела новое окружение Есенина: поэтов Николая Клюева, Алексея Ганина, Ивана Приблудного, в конце концов расстрелянных властями. И, тем не менее, Есенин изредка продолжал звонить Галине.


Екатерина Есенина, Вольф Эрлих и Галина Бениславская. Январь 1926.

Бениславская была знакома с Есениным на протяжении пяти лет, но действительно заметное место в его жизни, в жизни его семьи она занимала в 1924-м и первой половине 1925 г.
"Галя милая! - писал ей Есенин 15 апреля 1924 г. - Повторяю Вам, что Вы очень и очень мне дороги. Да и сами Вы знаете, что без Вашего участия в моей судьбе было бы очень много плачевного".

В этот период она активно занималась литературными делами Есенина. Он доверял ей вести переговоры с редакциями, заключать договора на издания. Письма Есенина к Бениславской полны поручений и разного рода просьб: подобрать стихи для тех или иных изданий, сообщить литературные новости.

27 декабря 1925 года оборвалась жизнь Есенина. Бениславская оказалась в психиатрической клинике. Жизнь для неё потеряла смысл.

В комнате погибшей имелись многочисленные рукописи произведений поэта, его письма к покойной, различные записки, дневники и "Воспоминания о Есенине", напечатанные на пишущей машинке. Несомненно, эти и другие документы, представляющие огромную ценность, попали в недобросовестные руки.



Дневник Бениславской был продан за границу, как и верёвка, на которой годом раньше закончилась жизнь поэта. Совсем недавно стало известно, что эту верёвку предприимчивые люди тайно вывезли в США, там разрезали на куски и продали на аукционе (фрагмент верёвки собирателю в Тамбове подарил в качестве очень ценного подарка американец. )

Самоубийство Галины Бениславской потрясло общественность. Было принято решение похоронить её рядом с Есениным. Похороны состоялись 7 декабря 1926 г. На памятнике начертали слова: "Верная Галя". Теперь надпись более официальная.



Всё в жизни проходит с бешеной скоростью. Человек не успеет обернуться, а уже пролетели десятки лет и впереди финишная ленточка. Вечной остаётся только любовь.

Эдуард Хлысталов, 2001.

http://clubs.ya.ru/4611686018427433158/replies.xml?item_no=897

Бениславская работала в редакцию газеты «Беднота». Много читала, неплохо разбиралась в литературе, посещала знаменитое кафе «Стойло Пегаса», в котором в двадцатые годы читали свои стихи лучшие поэты Москвы. Но вся ее жизнь перевернулась, когда в один из вечеров, проходивших в Политехническом музее, она услышала Сергея Есенина.

Ему тогда исполнилось двадцать пять, Галине – двадцать три. «С тех пор пошли длинной вереницей бесконечные радостные встречи, – вспоминала она. – Я жила вечерами – от одного до другого. Стихи его захватывали меня не меньше, чем он сам…»

Они сходились и расставались; Есенин встречался с другими женщинами, Галина страдала… Наконец в судьбе поэта возникла Айседора Дункан, и Сергей Александрович поселился вместе с ней в особняке на Пречистенке.

О тех временах уже в эмиграции вспоминала поэтесса Лика Стырская, автор нашумевшей книжечки эротических стихов «Мутное вино», вышедшей в Москве в двадцатые годы ХХ века тиражом триста экземпляров:

«Его любили скромные провинциалки – наивные души. Его любила Галя Бениславская, девушка с пламенными глазами, с огненным взглядом и значком Ленина на груди. Она была ему предана и верна как друг и женщина, ничего за это не требуя, ничего. У нее была жалкая комната и много обязанностей: дела и партийные нагрузки. Но во имя своей любви она была готова забросить все. И смертельно ненавидела свою блестящую соперницу Айседору Дункан. Есенин исчез из ее круга. Он переселился в особняк на Пречистенке. В «Стойле Пегаса» появлялся редко. А если и приходил, то только под руку с Айседорой…»

Когда знаменитая пара улетела за границу, Бениславская попала в психиатрическую клинику с расстройством нервной системы. Тем не менее она верила, что Есенин еще будет с ней. Так и случилось: после возвращения из-за границы поэт оставил роскошный особняк танцовщицы и переехал в комнатушку Бениславской (впрочем, как и во всех местах своего жительства, он пребывал здесь наездами). Радости ее не было предела! Вместе сочинили прощальную телеграмму отдыхавшей в Крыму надоевшей «Дуньке» (так называл ее поэт):

«Писем, телеграмм Есенину не шлите. Он со мной, к вам не вернется никогда. Надо считаться. Бениславская».

«Хохотали мы с Сергеем Александровичем над этой телеграммой, – позже вспоминала Галина Артуровна. – Еще бы, такой вызывающий тон не в моем духе, и если бы Дункан хоть немного знала меня, то, конечно, поняла бы, что это отпугивание, и только».

В ответ на недоуменное послание Айседоры к Дункан полетела еще одна телеграмма: «Я люблю другую. Женат и счастлив. Есенин».

Для поэта этот период жизни оказался, пожалуй, самым тяжелым. Постоянные выпивки с друзьями, конфликты с имажинистами… Его хватали по любому поводу, волокли в ближайшее отделение милиции и стряпали там материалы по обвинению в антисемитизме и хулиганстве. И всегда Галина Бениславская, выручавшая любимого из беды, являлась для него ангелом-хранителем: пристраивала по редакциям его стихи, выбивала гонорары, разыскивала поэта по дешевым пивным, беспокоилась о его здоровье, хлопоча о путевке в хороший санаторий…

«Когда Сергей Александрович, – продолжает Бениславская, – переехал ко мне, ключи от всех рукописей и вообще от всех вещей дал мне, так как сам терял эти ключи, раздавал рукописи и фотографии, а что не раздавал, то у него тащили сами. Он же замечал пропажу, ворчал, ругался, но беречь, хранить и требовать обратно не умел…»

Зимой 1924-1925 годов Галина с удовольствием занималась хозяйством: приобрела шесть венских стульев, обеденный стол, платяной шкаф, купила посуду. Как объясняла сестра поэта Александра, живя в одиночестве, она «мало беспокоилась о домашнем уюте, и обстановка у нее была крайне бедна… Но чистота всегда была идеальная». Хозяйство настолько наладилось, что пришлось взять домработницу. Бывали и трудные дни, «когда Сергей встречался со своими «друзьями». Катя и Галя всячески старались оградить Сергея от таких «друзей» и в дом их не пускали, но они разыскивали Сергея в издательствах, в редакциях, и, как правило, такие встречи оканчивались выпивками».

Скучать не приходилось и дома, который, по сути, стал литературно-поэтической «перевалочной базой». В двух комнатушках Бениславской после горячих дебатов о проблемах современного стихосложения, перемежаемых разухабистыми частушками под гармошку, порой оставалось на ночевку до двадцати человек. Есенин был жесток к Галине – впрочем, как и к другим своим женщинам.

«Вы свободны и вольны делать что угодно, меня это никак не касается. Я ведь тоже изменяю вам, но помните – моих друзей не троньте. Не трогайте моего имени, не обижайте меня, кто угодно, только чтоб это не были мои друзья».

В последние годы жизни поэта Галина целиком посвятила себя его издательским делам. «Милая Галя! Вы мне близки, как друг, но я Вас нисколько не люблю как женщину!» – признавался ей Есенин. «Это оскорбительное и убийственное для Бениславской письмо Есенин написал потому, что ему понадобился открытый разрыв с ней… в его жизнь вошла Софья Толстая – внучка «великого старца», – поясняют Станислав и Сергей Куняевы в своей книге о поэте. – Неожиданно и легкомысленно, как он всегда поступал в этих случаях, поэт принял решение жениться на ней».



Есенин и Толстая познакомились на вечеринке у той же Бениславской, куда Софья Андреевна пришла вместе с Борисом Пильняком, своим тогдашним любовником. По некоторым свидетельствам, узнав о романе Галины с журналистом Львом Повицким, Сергей Александрович окончательно оставил ее. Хотя есть и другие версии. Илья Шнейдер, администратор студии Дункан, вспоминал: «Эта девушка, умная и глубокая, любила Есенина преданно и беззаветно… Только женитьба Есенина на внучке Льва Толстого Софье Андреевне Толстой заставила Бениславскую отойти от него…» Сестры поэта, Катя и Шура, с осени 1924-го (после отъезда Есенина на Кавказ) жили у Галины в Брюсовском переулке.

«Соседи у Гали были молодые, – вспоминала Александра Есенина, – всем интересующиеся, особенно литературой. Очень любили здесь стихи, и удачные новинки декламировались прямо на ходу. Но главное место у нас занимали стихи Сергея. В это время он очень часто присылал нам с Кавказа новые стихи. Галя и Катя вели его литературно-издательские дела в Москве, и он часто давал им письменные указания, где, как и что нужно напечатать, как составить вновь издающийся сборник…

25 декабря 1924 года Галя писала Сергею: «От Вас получили из Батума 3 письма сразу. Стихотворение «Письмо к женщине» – я с ума сошла от него. И до сих пор брежу им – до чего хорошо…»

Во время пребывания поэта с внучкой великого старца на Кавказе, он чуть ли не ежедневно отправлял письма Галине, доверительно делясь с ней своим душевным состоянием... «пишется мне дьявольски хорошо… Я скоро завалю Вас материалом…».

Летом 1925 года, видимо, уже после кавказского вояжа, Есенин вместе с Бениславской отправился на родину, на свадьбу дальних родственников.

«Подошла к нам молодая женщина с длинными косами, – вспоминал позже земляк поэта и друг его детства Иван Копытин. – После я узнал, что это была Галя Бениславская… навстречу нам крестьянин на коне верхом. Поднял руку Есенин и остановил его. Попросил дать лошадь – Галя прокатиться захотела. А у самого бумажные деньги в руке. «Заплачу», – сказал. Подсадил Сергей Галю на коня, и понеслась она по лугам, как настоящая наездница… А как подошли к Оке – сели они, Есенин и Галя, в лодку и уплыли от меня… Навсегда уплыли…»

Как отнеслась Бениславская к есенинской женитьбе на Софье Толстой? Пережила очень тяжело, но смириться, по-видимому, не могла. Слишком сильным, слишком глубоким было ее чувство к Есенину, слишком хорошо она знала Сергея Александровича, чтобы не понимать, какими разными людьми были молодожены.

Из ее дневника: «Погнался за именем Толстой – все его жалеют и презирают: не любит, а женился, даже она сама говорит, что, будь она не Толстая, ее никто не заметил бы… Сергей говорит, что он жалеет ее. Но почему жалеет? Только из-за фамилии. Не пожалел же он меня. Не пожалел Вольпин, Риту и других, о которых я не знаю… Спать с женщиной, противной ему физически, из-за фамилии и квартиры – это не фунт изюму. Я на это никогда не смогла бы пойти…»

Известие о трагической гибели поэта застало Бениславскую в лечебнице. Она тяжело переживала смерть любимого человека, но на похороны не приехала. А меньше чем через год, у его могилы, сама оборвала свою жизнь.

«Сестра поэта Шура считала, – пишут Станислав и Сергей Куняевы в книге «Есенин», – что самоубийство Бениславской было обусловлено не только смертью Есенина, но и несостоявшимся браком с сыном Троцкого, а также тем, что при разделе есенинского наследства она, в сущности, бывшая несколько лет и литературным секретарем, и другом Есенина, которую временами он даже представлял как свою жену, оказалась ни при чем».

Эти предположения таковыми и остаются.

Когда подруга Галины Артуровны пришла к ней в день самоубийства, то обнаружила открытый шкаф, вываленные на пол вещи и разгром в комнате, в которой явно производили обыск… Гибель Галины Бениславской оказалась одной из многих в страшной череде загадочных смертей, связанных с личностью Есенина.

Каждый вечер, как синь затуманится,

Как повиснет заря на мосту,
Ты идешь, моя бедная странница,
Поклониться любви и кресту…

http://www.liveinternet.ru/users/3370050/post163851681/
Прикрепления: 0700081.jpg(12.9 Kb) · 9343901.jpg(11.3 Kb) · 1535029.jpg(14.6 Kb) · 8920823.jpg(22.8 Kb) · 0155683.jpg(17.4 Kb) · 1157989.jpg(24.6 Kb) · 0073553.jpg(28.6 Kb) · 5287299.jpg(15.2 Kb) · 3605385.jpg(21.6 Kb) · 4909894.jpg(18.6 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Вторник, 01 Янв 2019, 19:51 | Сообщение # 15
Группа: Администраторы
Сообщений: 6340
Статус: Online
Галина Бениславская. Дневник

Если я издеваюсь нередко над любовью твоею к луне, то поверь же, ночная соседка, потому что ты дорога мне. Потому что мне больно и жалко, потому что пугаюсь я сам, когда ты - богатырь и нахалка - покоряешься жалким словам. Когда ты, находясь под гипнозом, видишь все сквозь неясный туман, веришь слезам, и грезам, и розам и не чуешь, что это обман. Когда ты в состоянье экстаза, забываешь характер и ум, и влечет; тебя глупая фраза, но одетая в стильный костюм. И боюсь я, что милый твой разум покорит каждый наглый поэт, если только к изысканным фразам он прибавит и модный жакет.
Миша Маковер. 1917 г. Казань

28 августа я выехала, по дороге; говорили о том, что Волчанский прорыв (Волчанск - Валуйки -  Купянск) ликвидирован, что красные от Белгорода отошли. Надежды на удачу скорчились совершенно. В Белгороде в 12 часов ночи. При выходе из вагона подходит какая-то барышня: «Вы, сестрица, до Ржавы, кажется, говорили едете, тоже - поедем вместе, с моим братом еду в Обоянь». Ладно. Я для вида узнала у коменданта станции, где 80-й Кабардинский полк  - «между Ржавой и Обояныо». Спрашиваем у дежурного по станции, когда поезд на Ржаву. Вдруг: «Сестрица, я могу вам предложить мой поезд, он отходит через пять минут!» - ответил за дежурного офицер в красивой бархатной куртке, с манерами «хорошо воспитанного» человека. По общему впечатлению я решила ехать, тем более что ехали также эти обоянские попутчики. Подходим к вагону, командир поезда мнется, что-то собирается сказать, оказывается, в вагоне неблагополучно, «ребята» шалили сегодня. Устраиваемся на площадке. Поручик укладывает своих «ребят» спать, но я и спутница Зина в вагон не идем. Знакомимся: «Вова Залесский». - «Сестра Катя. Еду в Кабардинский полк». Оказывается, мой полк позорно отступил и потерял связь. Вова из Петрограда, политехник. Любит Петроград. Он командир этого поезда, вспомогательного при бронепоезде «Офицер». Спрашиваю: «Это ли вспомогатель, выведший из ураганного огня "Офицера"?» - «Да, но поручика Щекина здесь нет теперь! А откуда вы знаете?» «Как же, я слежу по газетам, да тем более такой геройский подвиг!» Вова тронут, его симпатия ко мне увеличивается. Под конец идет спать, спирт дает себя чувствовать - Вова тоже благоухал им. «Спокойной ночи», - целует руку мне, Зине. В 6 часов мы были на Ржаве,  весь командный состав (так называемые «ребята») отдыхали еще после вчерашних «шалостей». Это повторяется через день — они ездят «шалить» в Белгород на ночь

29 августа. Заночевали в квартире одного железнодорожника (предложил поручик, имевший комнату там). В 4 часа встаю, брожу по станции, обдумываю, как выбраться. Вдруг орудийный выстрел; откуда, что-чего неизвестно; второй, третий. Ясно, что это разрывы снарядов. Страшная паника, офицерье выскакивает, на ходу надевая шинель (было уже 6 часов). Снаряды бьют прямо по станции. Суматоха бешеная, вытаскивают раненых в обоз, мужики (подводчики) не слушаются, стараются удрать. Делаю вид, что растерялась, не знаю, куда спасаться. Бегаю по станции, пока наконец не отступает последний бронепоезд «Иван Калита»  - при мне снаряд угодил ему в паровоз - он удирает полным ходом. Обстрел усиливается. Слышно, как сыпятся оконные стекла. Выхожу со станции к обозу, к радости последние телеги уезжают (я, на всякий случай, без вещей, что­бы иметь возможность застрять, побежав за вещами). Вдруг снаряды бьют по обозу (по его хвосту), один падает саженях в двух от меня.

29 августа встала в 4 часа; в 6 часов начался обстрел Ржавы «Черноморцем». Подбит был «Иван Калита» -  в паровоз, в сухопарную трубу. Я решила, что лучший способ попасть к красным - спрятаться на станции. Сделала вид, что растерялась и не знаю, куда спасаться, на поезд ли или в обоз. Наконец все поезда отступили, а в обоз стали попадать снаряды. Один из них осколком порвал мою юбку - меня не ранил. Над головой рвалась шрапнель. Симулировать панику было достаточно. Я бросилась в погреб к жителям. Обстрел продолжался. Думали, что «Черноморец» уже на станции. Послышались ружейные выстрелы. Вдруг открывается дверь: «Сестрица, за вами солдаты пришли!» Мелькнуло в голове - «узнали, заподозрили». Вхожу - ничего не заподозрили, а пришли со своим прапорщиком спасать меня (кто-то им сообщил, что сестра в погреб спряталась) из «лап красноармейцев», по выражению прапорщика Егунова. Оказалось, что «Черноморца» не подпустила к станции стоявшая слева, кажется, батарея. Надежда была потеряна (я думала попросить, чтобы «Черноморец» отвез меня дальше в тыл, а там, по выяснении моей личности и намерений, направиться в Москву к Янке. Но увы!).

30 августа. Все было спокойно. Поговаривали, что как только выровняют фланги, начнут наступление на Курск. У меня настроение мерзкое. Выбраться подводой или пешком со станции было невозможно, всякий мог спросить: «Куда вы, сестра?» - и задержать, т. к. вокруг станции домов очень мало, да вдобавок я сделала ошибку, познакомившись с офицерством, я все время была поэтому на виду. Часов в 10 утра со мною познакомился начальник команды на вспомогателе № 2. Стал спрашивать, как, не очень ли я вчера испугалась обстрела. Я продолжала разыгрывать роль сестры, ничего не боящейся и жаждущей боя. Тогда он предложил пройти с ним на вспомогатель  - посмотреть перестрелку бронепоездов. Стал рассказывать, как один раз он зашел вперед наблюдать попадание снарядов, а его вспомогатель с бронепоездами отступили, и он (этот офицер) остался на территории противника. У меня сразу мысль: этак, может, и мне удастся остаться. «Ну идем». Вспомогатель стоял в 3 верстах. Вхожу. Знакомимся. С командиром я познакомилась раньше - он вез меня до Ржавы. На столе две пустые баночки из-под кокаина. Спрашивают: «Нет ли у вас, сестрица, в сумочке случайно кокаина?» Пошли вперед. «Генерал Корнилов» ушел далеко, молчит.

Вернулись. Обед. К обеду подается 6 стаканов (офицеров было 5 (в машинописном тексте явная опечатка: 6), я шестая), водка. Я категорически заявляю, что не пью. «Ну, ради бога, сестрица, вы нас обидите». «Мы не будем пить без вас...» Но я, конечно, не пила. Выпили без меня. Трое из них совершенно осипли от пьянства. 29 августа до 6 часов утра они (все бронепоезда) не вышли на позиции, т. к. офицерство проспало после ночного кутежа. Ходили смотреть на крушение «Ивана Калиты». Осталась под откосом одна площадка, 42-линейное вывезли трактором, остальное подняли и вывезли. В этот день перестрелки почти не было. Надежды вырваться все меньше. Вечером еду с этим вспомогателем на Белгород, будто бы искать свой штаб. К утру обратно до Прохоровки, но теперь я была уже осторожнее - не знакомилась ни с кем, приехав в Прохоровку, я сразу со станции - искать подводу. С большим трудом нашла (хозяин всегда извозом жил) на 15 верст до Журавки, оттуда 8-10 верст до позиций. Переночевала, утром выехали. Отъехав 4 версты, нагоняем пустую подводу. «Куда?» - «Да в Большие Сети, я сам оттуда!» А в Больших Сетях, по слухам, бои идут. Мне и на руку. Я все еще ехала в качестве сестры, а подводчику, чтобы разжалобить, нарассказывала, что у меня в Москве осталась больная (после операции) мать с 5-летним братом моим. Конечно, подействовало. Ну вот, мой подводчик просит того взять меня. Взял. Доехала до Пристепного - никого из военных по дороге не встретили. Дальше, говорят, не проедете, в Больших Сетях бой. Пришлось ждать. У подводчика нашлись родственники. Заехали. Нас встретили очень хорошо. Накормили; мне очень сочувствовали, жалели меня и «мою больную мать». Меня уложили пока спать в амбаре. Жутко и трудно ждать, тем более что накануне у них были казаки, т. к. хозяин был председателем волостного со­вета. Ну, ничего. Часа в 4 приходит подводчик. «Ну, едем; бой за Сетями, большевики отступили!» Как защемило сердце. Так надеялась, что подводчик хоть перевезет через фронт, а теперь опять неизвестность. Приехали в Сети, заночевала. Плохая ночь была. Все мерещилось, что ворвутся казаки - село ведь было в их волости. Чуть свет вскочила. Хозяин говорит: «Спи, поешь, я узнаю, где казаки, тогда решим, что делать; может, подвода подвезет, нет, так пешком!» А я при каждом шорохе все жду, не идут ли казаки в амбар за продуктами или подводами. Один проезжал по деревне, да не завернул к моему хозяину. Я решила идти пешком. Ждать подводы нельзя было, оставаться в деревне было слишком рискованно! Всегда даже дети могли разболтать обо мне. Утром хозяин говорит: «Сейчас я тебя не пущу, с утра у них и разведка, и на полях никого нет, тебя заметят и застрелят», а часов в 9 утра по старому вре­мени: «Ну, теперь иди с богом, казаки справа от села, а ты левой тропкой иди на Тычки, пройдешь на Прилепы». Вышла я смело. Ведь я решила, значит, возврата нет. Если бы поймали казаки и обнаружили мой студенческий билет, я бы бросилась бежать, пока не застрелили бы, а живою бы не да­лась. Перешла речку не через мост, там, должно быть, патруль был, а по оставшемуся столбику от кладок. Иду. Мужик косит гречиху.

31.Х.19. Моя Лидусь, бесконечно любимая, по-прежнему любимая, здравствуй! Уже третий месяц, как я рассталась с тобой, кажется, что прошли годы. За эти дни многое пришлось увидеть, пережить, передумать. И как нелепо всегда бывает, была я с тобой, и мне лично ничего не надо было, но зато было совершенно утеряно душевное равновесие вследствие моего «дезертирства»; теперь «дезертирство» искуплено, я начинаю новую жизнь, мои поступки согласуются с убеждениями, но у меня нет моей Лидуськи, поддержка и внимание которой мне так необходимы. Быть может, когда-нибудь будет и то, и то. Мой Лидок. Твоя карточка со мной все время, и светло, и тепло делается на сердце при взгляде на нее:

О подвигах, о гордости, о славе
Я забывал на горестной земле,
Когда твое лицо в простой оправе
Передо мной стояло на столе...

Сейчас у Яны на столе стоит карточка Л.Н. Знаешь, Лидусь, какая масса здесь книг, главным образом политические издания, но есть и современная литература: Блок, Белый и много художественных монографий, но они стоят дорого: Чурлянис - 200 р. Ну, да это потом.

22.XII. Я не знаю, хорошо или плохо. Сначала стало спадать, проходить было дорогое нам милое воспоминание и одно из сердечных свиданий с ним, таким большим. А сейчас опять шквал. И так приятны слова: «Но для меня непоправимо милый, и чем теплей, тем трогательней ты». Теперь он небрежен, но и это не важно. Внутри это ничего не меняет. Надо только внимательнее обдумывать каждый шаг. И надо быть умней. Решить, что шестьдесят лет, а до остального нет дела. Тем спокойнее. А изменить мы ничего не в силах. А приятно, очень приятно чувствовать в себе преданность без конца и вместе с тем знать, что, если надо, скажу:

А ты думал — я тоже такая,
Что можно забыть меня,
И что брошусь, моля и рыдая,
Под копыта гнедого коня...

И знать, что вместо нежного я могу сказать другое, злое и чуждое, и не бессознательно, а так, рассчитав, бросать камни. От этого больше любишь. А по временам вспыхивает и охватывает то, стихийное. Яна, боюсь, забыла, не поймет. Жаль, очень жаль. Хотела бы я, чтобы... я не знаю почему, но мне это органически как-то хочется, не рассудком.

01.1..22. Хотела бы я знать, какой лгун сказал, что можно быть не ревнивым! Ей-богу, хотела бы посмотреть на этого идиота! Вот ерунда! Можно великолепно владеть, управлять собой, можно не подать вида, больше того, можно разыграть счастливую, когда чувствуешь на самом деле, что ты  -вторая; можно, наконец, даже себя обманывать, но все-таки, если любишь так по-настоящему,  нельзя быть спокойной, когда любимый видит, чувствует другую. Иначе значит - мало любишь. Нельзя спокойно знать, что он кого-то предпочитает тебе, и не чувствовать боли от этого сознания. Как будто тонешь в этом чувстве. Я знаю одно - глупостей и выходок я не сделаю, а что тону и, захлебываясь, хочу выпутаться, это для меня ясно совсем. И если бы кроме меня была еще, это ничего. Если на то, очень, очень хорошо. Но т. к. она передо мной - и все же буду любить, буду кроткой и преданной, несмотря ни на какие страдания и унижения. (31.I.22)

Книга юности закрыта
Вся, увы, уж прочтена.
И окончилась навеки
Ясной радости весна...

Да, уж закрылась, и закрылась еще в том году, а я, непонятливая, сейчас это увидела! Знаю, все силы надо направить на то, чтобы не хотелось ее читать опять и опять, снова и снова, но знаю: «только раз ведь живем мы, только раз». Только раз светит юность, как месяц в родной губернии. И не вернуть никакой ценой того, что было. А была светлая, радостная юность. Ведь еще не все кончено, еще буду жить и, знаю, буду любить, и еще не один раз загорится кровь, но так, так я никого не буду любить, всем существом, ничего не оставив для себя, а все отдавая. И никогда не пожалею, что так было, хотя чаще было больно, чем хорошо, но «радость - страданье одно», и все же было хорошо, было счастье; за него я благодарна, хоть невольно и хочется повторить:

Юность, юность! Как майская ночь
Отзвенела ты черемухой в степной провинции...
...................................................................................
Боже мой! Неужели пришла пора?
Неужель под душой так же падаешь,
как под ношею?
А казалось... казалось еще вчера...
Дорогие мои... дорогие... хор-рошие...

Да, март - август 1921-го  - какое хорошее время. Если бы не Яна, не верила бы, сном бы все показалось. А Яночка сказала: «Уже не девочки мы и не сырые». Но теперь,  к чему это теперь? И она права - на «Пугачеве» - прощание и по­следнее «на память». С этим он проводил нас (и поехал к Дункан). И когда я поборю все в себе, все же останется теплое и самое хорошее во мне к нему. Ведь смешно, а когда Политехнический вызывает, гремит: «Есенин!» - у меня счастливая гордость, как будто это меня. Как он «провожал» тогда ночью, пауки ползали, тихо, нежно, тепло. Проводил, забыл, а я не хочу забывать. Ведь Есенин один. Сегодня в Студию Мейерхольда опоздал, Старцев ходил звать Е. выступать, а он лежит и ножками дрыгает -  «не пойду». Понимаешь ли, «не пойду» теперь, и все, хоть скучно, а не пойду.
Была 3инаида Николаевна, (Райх) но она, ей-Богу, внешне не лучше «жабы». Лида почти угадала. Не ожидала; что угодно, но не такая. И в нее так влюбиться, что не видит революции?! Надо же!
А как опустошено все внутри, нет, ведь и не найдешь ничего равного, чтобы можно было все опустошенное заполнить.

О, как я был богат когда-то,
Да все не стоит пятака:
Вражда, любовь, молва и злато,
А пуще — смертная тоска.

Я не знаю, но сегодня все из Блока.

А душа моя — той же любовью полна,
И минуты с другими отравлены мне.

1.II, утро. Вчера заснула, казалось, что физическая рана мучит, истекая кровью. Физическое ощущение кровотечения там, внутри. (Сейчас пришла Яна и все испортила, было успокоение и ощущение своей молодости, задора, сознание, что если и люблю так, как никого, то все же есть еще жизненные силы. А она из всяких «соображений» грубо сказала, что я опять с Сергеем и т. д., и все мне испортила. Успокоение, завоеванное таким усилием - даром это не дается, - нарушено. Она не понимает, что между нами самое ценное - искренность и непосредственность, то, чего нельзя с другими; а всякая политика между нами - все губит). Ну, да к черту все это, к черту!

Всю ночь было мучительно больно. Несмотря на усталость, на выпитое, не могла спать. Как зуб болит - мысль, что Е. любит эту старуху и что здесь не на что надеяться. И то, что едет с ней. И сознание, несмотря на уверения Яны и Ани, что она интересна, может волновать и что любит его не меньше, чем я. Казалось, что солнце - и то не светит больше, все кончено. И все усилия направила, чтобы победить в себе это, чтобы снова полюбить жизнь, молодость, снова почувствовать задор. Вот Яна немного неприязненно относится к тому, когда я думаю или говорю о своей наружности, она не понимает и не чувствует той разницы, о которой мы говорили с Бр-ским. И не понимает, что так же, как ей легче, когда она чувствует свой ум, мне - когда я спокойна за свою внешность. Я бы хотела, чтобы я могла забываться за книгой - не умею. А нужно, нужно не помнить.

Забвенье боли и забвенье нег —
За это жизнь отдать не мало...

А все-таки невольно опять возвращаюсь. Что же делать, если «мир -  лишь луч от лика друга, все иное  - тень его». Но я справлюсь с этим. Любить Е. всегда, всегда быть готовой откликнуться на его зов - и все, и боль­ше ничего. Все остальное во мне для себя сохраню и для себя израсходую. А за то, что было, - всегда буду его помнить и всегда буду хорошо вспоминать. И не прав Лермонтов, ведь я знала, что это на время, и все же хорошо. Когда пройдет и уйдет Дункан, тогда, может быть, может, вернется. А я, если даже и уйду физически, душой всегда буду его. Как странно определять и измерять его от­ношение по отдельным движениям не его, а окружающих. И грустно, грустно.

О, жизнь без завтрашнего дня,
Ловлю измену в каждом слове,
И убывающей любови
Звезда восходит для меня.

Ты уж так не будешь больше биться,
сердце, тронутое холодком.

О, глупое сердце,
Смеющийся мальчик,
Когда перестанешь ты биться?

Сегодня опять бирюзовое утро. Хочется, хочется, чтобы то, что там, во мне, осталось на бумаге, на после? Ведь не повторится никогда. Будет новое, иное, будет и до скучного похожее, но всегда не это. Сейчас мне даже не хочется, чтобы что-нибудь было похожим. Эту боль, ту тревожную тоску я люблю, и как будто не отделяю от причины. Из-за этого люблю не только Яну, но самое себя сейчас только за это люблю. Как ни страшно и ни странно, но сейчас во мне все опустошено. Как будто ветер заполнил воздух листьями, казалось много, все полно сверкает ими, но он утих, и воздух чист и прозрачен. Все, чем сумели до сих пор обманывать себя, потеряло цену. Фальшивые бумажки. Никому не нужные. Хорошо, что они были выпущены в мою жизнь, но теперь им не верю. Теперь знаю: все для меня ценное  - во мне и там, где есть отзвук мне. Все остальное - погода. И нельзя ставить перед собой - чтобы всегда была хорошая погода - не будет. И особенно хотеть этого для других. Пусть сами поучатся хотеть. И только когда по дороге с кем-нибудь, тогда можно задумываться и считаться с ним! Смешно же, идя вместе и найдя дорогу, скрывать от них. Но только их, попутчиков, можно любить, Боже сохрани, кого другого.

14.III? Аня, милая, как я благодарна тебе и Л., как я бес­конечно благодарна. Эти несколько минут сделали меня поч­ти счастливой, во всяком случае, нет горечи, нет обиды. Это даст мне возможность опять быть тихой, кроткой и верной (внутри, духовно, конечно), а это самое важное. Сейчас я опять убедилась, как сильно люблю, если это могло дать столько радости. Знаешь, я, когда мне очень плохо или хоро­шо, всегда вспоминаю из "Песни песней": «Сильна, как смерть, любовь».

Сейчас прошли две соседки по комнате, «любовались» мои­ми волосами (я сижу с распущенными - мыла их), и, знаешь, мне опять делается мучительно грустно. Я теперь совершенно не выношу, когда мне говорят, что у меня красивые глаза, брови, волосы. Ничем мне нельзя сделать так больно, так мучительно больно, как этим замечанием. Боже мой, да зачем мне это, зачем, если этого оказалось мало. Ведь помимо Л. и без нее все кажется ненужным и напрасным.

16.III. А все-таки я дрянная, не могу быть неревнивой, вот эти слова, которые вчера передала по телефону («Дикий -дикая» - и пр.) опять взволновали. Гадко ведь, если Л. хо­рошо, то какое право я имею не хотеть этого; наоборот, ес­ли по-настоящему люблю, то я должна радоваться, тем бо­лее, что последнее время Л. уже ничто не трогало. Быть мо­жет, со временем сумею довольствоваться и этим. А все-таки тебе, Анечка, большое спасибо.

21.III. Аня, моя хорошая, еще раз спасибо. Благодаря тебе кризис прошел. Я знала, когда ехала, что надо, надо во что бы то ни стало увидать, и делала все, но без тебя этого не случилось бы и я представляю в каком состоянии я была бы сейчас. А теперь я здорова, переболела и, думается, что такая болезнь, как оспа, не повторяется. Ты думаешь, прошло все, - ничего подобного. Только все хорошо. И, кроме всего, я научилась думать, доводить мысль до точки, а не обрывками питаться. И все это с тех пор, как я успокоилась. А случилось это вдруг, сразу. В четверг начинался очередной приступ тос­ки, а на следующий день я все боролась, вспоминая, что бы­ло ведь очень хорошо, - чего же больше? А, с другой сторо­ны, тошнота при мысли, что он там… со своей новой женой и день и ночь. Со всем этим багажом поехала на лыжах далеко лугами. Устала, вернулась - ни о чем не думалось. На следую­щий день поехала в лес. Казалось, снежинки вскаки­вали с земли и вертелись, искристые на солнце, так все сверкало. Небо было юное, радостно-голубое. Я все налета­ла на что-нибудь и хотелось сказать: «Простите, мы опять спешим»,  казалось, впереди что-то ждет хорошее, радостное. Въехала в лес.

Боже мой, чистый пушистый снег, сосны, не­бо, - все сказка, радостная, весенняя, тепло-тепло. Вдруг след зайца, с лежки пошел, и я все забыла, закусив губу - по следу иду, иду, - любопытство одолело - куда зайка пошел, кругом дачи, собаки, люди, а он ходит. И вдруг лес для меня ожил, там белка пробежала от дерева к дереву, там мышка нанизала следы лапок своих на ниточку (след хвос­тика), там дятел стучит, и я вдруг почувствовала это радост­ное предвесеннее оживление и сама ожила. Ничего не хоте­лось, только жить вместе с лесом и подглядывать его дви­жения, шорохи. В одном месте стайка синичек трепетала по соснам, посвистывала. Я стояла, слушала их, глядя на зеле­ные верхушки, на небо, такое голубое, и казалось, что это лето; птицы поют, солнце так ласково греет, конечно, лето. И вдруг - неожиданная мысль о... Я испугалась, думала, бу­дет больно, захочу видеть. Нет, захотелось только, чтобы где-нибудь он смог сейчас увидеть все это. Я знаю, это его примиряет, успокаивает – «и в душе, и в долине - прохла­да...»

Он тогда задумчивый, кроткий, хороший «Синий свет, свет такой синий, в эту синь даже умереть не жаль...». И по­нимаешь, Анечка, хотелось не дли себя, не для того, чтобы был он со мной, нет. Пусть бы я даже не увидала его. И вместе с тем поняла, что смешно досадовать из-за Дункан, ведь я понимаю, что именно она может взять его, и против этого ничего не поделаешь. А я сумею об этом не тосковать, ведь кроме физического есть еще и другое, дающее более чувство радости (без осадка неловкости), и весь день я была счастливая, радостная. Хотелось только, чтобы вам, моим милым, показать этот лес. И с тех пор я здорова. С трепетом еду в Москву. Вдруг все это не прочно, обман и там потеряю все. Страшно, тогда будет хуже, чем раньше. Да, в одном месте я...

Вот сейчас я такая, волнуюсь заячьему следу, а охотиться сейчас даже не хочется. И все больное, весь нагар, все, что доставляло столько боли и страдания, все сошло с души именно в эти минуты, не постепенно, а сразу. И мое отношение к жизни и ко всему преобразилось, именно преобразилось. Вот я поняла, что в жизни не один Есенин, что его можно и надо любить, как главное, но любить именно бескорыстно, не жадной любовью, требующей чего-то от него, а так, как вот любишь этот лес, не требуя, чтобы лес жил, сообразуясь со мной, или он всегда был там, где я. Не выходя из него, пожалуй, меньше буду радоваться ему, не так буду чувствовать его. И, вместе с тем, поняла, что есть и жизнь вне его и помимо, и что она не теряет даже в сравнении с ним, она, правда, другая. И нельзя все, все соединить в нем.

Если я хочу быть не девушкой, если во мне заговорило мое женское, да­же, если оно проснулось, благодаря ему, то надо же быть иск­ренней до конца, а не на словах только признавать, что это мне не дает никаких прав. Если же, несмотря на все, я внутри страдаю, значит, я хочу иметь эти права. Неужели же это стремление к ним и есть любовь? Иногда мне кажется, что да. И злой, грубый голос внутри подтверждает мне это; тогда мне плохо, тяжело. Иногда чувствуешь себя ничего не требую­щей, радостную бесконечную преданность, кроткую покор­ность - если могу, буду около, а зимой, когда солнце спря­чется, буду вспоминать, что было и что и сейчас за тучами оно есть, я невольно любуюсь этим, и сознание, мудрое и спокой­ное, говорит, что если то тоже любовь, то это лучше и краси­вей. Сейчас я в этом уверена. Боже мой, как часто я любуюсь на это же Анино отношение к..., как всегда в таких случаях его же повторяю, она умеет любить, а сама в себе всегда не умею сохранить вот такую же любовь.

Милая Анечка, а ведь у нее тоже бывают такие тяжелые минуты, и ей труднее будет справиться с ними, потому что она моложе, и ей дольше надо жить; чтобы суметь отделить часть чувств к... и отдать это, со спокойной уверенностью в правоте, другому. А это надо, только этим можно укрепить и сделать радостной любовь к..., безразлично даже, если первоначально возникла из сти­хийной предназначенности. Раз это не осуществилось, то все же лучше сохранить радость этого чувства, хотя бы и преображенного, чем его вырвать или страдать из-за него.

Я часто раньше думала - не есть ли наибольшее доказательство моей любви победа над физической потребностью; мне казалось, что, сохранив «физическую невинность», я принесу самую трудную жертву любви к Есенину. Никого, кроме него. Но не было бы это одновременно доказательством того, что я ждала и что этим вызвано мое отношение, моя преданность именно этой искусственной верности. А нарушение этой «верности», с одной стороны, может устранить невольные требо­вания к Есенину, а с другой, может дать хорошие теплые отношения с другими, если только уметь создать их такими, ни к чему не обязывающими, свободными и хотя и вызван­ные п-..., но вовсе не базирующиеся исключительно на этом. Но здесь надо не отступаться и не ошибаться, чтобы не было осложнений в смысле отношения. А если я ходу быть женщи­ной, то никто не смеет мне запретить или упрекнуть меня в этом! (Его слова).

И при всем этом я буду более верна и сильней будет моя лю­бовь, и благодаря всему тому, что сперва мне казалось чудо­вищным по своему цинизму, благодаря этому она будет муд­рее, следовательно, прочнее. А если когда-нибудь у Есенина появится другое отношение, то ведь потерять «невинность» не значит заболеть нехорошей болезнью. И теперь я могу луч­ше владеть собой, предохранить себя от глупых положений, держаться с достоинством, а это опять-таки даст мне силу, а вместе с тем он будет лучше себя чувствовать со мной. Пожара уже нет, есть ровное пламя. И не вина Есенина, если я среди окружающих не вижу людей, все мне скучны, он тут ни при чем. Я вспоминаю, когда я «изменяла» ему с И., и мне ужасно смешно. Разве можно изменить человеку, которого «любишь, больше, чем себя?» И я «изменяла» с горькой злостью на Есенина и малейшее движение чувствен­ности старалась раздувать в себе, правда, к этому примешива­лось любопытство. А как легко перестать быть девушкой - ведь теперь мне стыдно не может быть, девушке не стыдно, если она очень любит, а женщине - вообще не стыдно. Я сей­час волнуюсь - на днях предстоит проверка всего - еду в Москву. А мне совсем не хочется. Это хорошо. Смешно, ка­кая я еще недавно была наивная, и как я «ничему не удив­лялась». Классически! Сейчас в парке - зимняя сказка - елки, сосны расцвели огромными белыми цветами и медленно облетают, а в воздухе движутся бесконечные белые созвездия.

8.IV.22. Так любить, так беззаветно и безудержно любить. Да разве это бывает? А ведь люблю, и не могу иначе; это силь­нее меня, моей жизни. Если бы для него надо было умереть -  не колеблясь, а если бы при этом знать, что он хотя бы ласко­во улыбнется, узнав про меня, смерть стала бы радостью.
Вот сегодня, Боже мой, всего несколько минут, несколь­ко задушевных, нет, даже не задушевных, а искренних фраз, несколько минут терпеливого внимания - и я уже ничего, ни­кого, кроме него, не вижу. Я могу сама, первая, уйти, отой­ти, но я уже не уйду внутренне. Вот часто как будто уляжется, стихнет, но, стоит поманить меня, и я по первому зову - тут. Смешно, обреченность ка­кая-то. И подумать - я не своя, я во власти другой, не мо­ей воли, даже не замечающей меня.

А как странно: весна в этом году такая, как с ним, - то вдруг совсем пересилит зиму, засверкает, загудит, затре­пещет, то - зима по-настоящему расправит свои мохнатые крылья и крепко придушит весну - забываешь даже, что весна бывает, кажется, что всегда, всегда зима и нечего ждать, всегда так будет. И вдруг, неожиданно, опять засверкает. Так и с ним: неожиданно радость, как птичка, прилетит и тут же вспорхнет - не гонись, не догнать все равно, жди: быть может, вернется.

12. IV.22 Опять зима, а куда весна девалась, не знаю. Бы­ла Яна на диспуте. Был и он с Айседорой и никого не видел, никого, кроме нее. Яна говорит: «Всерьез и надолго». Вот и жди весны! А потом «ведь старые листья на нем не взойдут никогда...» Айседора - это другой берег реки, моста и пе­реправы к нам обратно нет! И все же, куда бы я ни пошла -от него мне не уйти. Вот Р.Иос/?/ говорит, что вышла замуж, чтобы забыть Андрея, давая волю физическому увлечению, причем замечательно, что некоторыми чертами муж напоми­нал Андрея, и я не забыла ведь! Она рассказывала, что отдалась Андрею только для того, чтобы у него не было дру­гой женщины, так она его любила и так велика была ревность! А как же мне поделить себя? Еще при сознании, что Айседора, именно она, а не я, предназначена ему, и я для него - нечто случайное. Она - роковая, неизбежная. Встретив ее, этого могло не случиться, он должен был все, все забыть, ее обойти он не мог. И что бы мне ни говорили про старость, дряблость, я же знаю, что именно она, а не другая, должна была взять именно взять его. (Его можно взять, но отдаться ему нельзя - он брать по-настоящему не умеет, он может лишь отдавать себя - Айседоре).

Я – «не по коню овес» - этим все сказано в от­ношении меня как фигуры. И если бы я встретила его задол­го до Айседоры - другое дело, а теперь, несмотря на то, что силу любви, беззаветность ее, я могла бы оплатить «все счета его» - я осталась далеко позади, он даже не оглянет­ся, как тот орел, даже если бы я за ноги стала его хватать. Но этого я не сделаю, не сделаю только потому, что это бесцельно, это ничего не даст, а не потому, что гордость не позволила бы. Нет унижения, на которое я не пошла бы, лишь бы заставить его остановиться лишь ненадолго около меня, но не только физически, от него мне нужно больше: от него нужна та теп­лота, которая была летом, и все!

15.IV.22. Знаю, уверена, что если ждать терпеливо - дождусь, но не могу ждать; боюсь, панически боюсь, не хватит сил ждать. Нечем заполнить долгие зимние вечера, нечем ожи­вить серые осенние дни. Все где-то потеряла летом, когда на солнышке грелась, ничего про запас не оставила.

27.IV.22. Как больно, как тяжело. Если бы можно было «прошлое захлопнуть на какой-то случайной странице, и на­рочно закладку воспоминания не вложить»; но, как назойливая кукушка, мысль сбивается и начинает куковать сначала. Опять повторять то, что было таким радостным и что сейчас причиняет такую боль, такую безысходную боль. И как тиканье часов отбиваются слова Блока «О, как я был богат когда-то, но все не стоит пятака...» Звонила сегодня к А., узнать, где будет первого мая, не знает, скоро уезжает. И стало так грустно, как будто дочитываю последние груст­ные страницы хорошей книги. Вот закрою, и все как сон, будет опять обыденная жизнь. Быть может, больше не увижу до отъезда; а может – н и к о г д а? И никогда не узнает, что не было ничего, чего бы я ни сделала для него, никогда не оглянется на меня, так бесцельно и мимоходом сломанную им. А я не могу оторвать взгляда от горизонта, скрывшего его. И все же мне до боли радостна эта обреченность и ни на что я ее не променяла бы. Впереди - угар, быть может, хмель, все, что даст мне полузабытье или, быть может, полное забве­ние всего навсегда. Но только... (угол страницы отор­ван)

Будет струиться жизнь, этот мотив ничем не заглушу. Ес­ли сумею, не стану других никак слушать, если нет, буду ждать, не услышу ли мотив 21-года еще раз. Ведь сочетался же он с Л.Н. (а сыну Людмилы Николаевны уже скоро 6 лет!).

Уедет. Надолго ли? Как и кем вернется? Все растратив или наоборот? А вдруг, как та береза, будет с выжженной сердцевиной, вдруг? А как молния все сожжет внутри, только кору оставит? Ведь она сберечь не сумеет? Не может огонь охранять дерево. Быть может, мы его навсегда уже проводили, не суме­ли сберечь? Как я ненавижу тех, кого я кого-нибудь буду лю­бить. Ведь никто не сможет заслонить этого, ослепившего ме­ня. Лучше б их не было! «Мне нечего достигать - я обречен на тоску». (А.Блок). Мне тоже, т.к. желаемое недостижимо, и не от меня зависит сделать его достижимым. А остальное не стоит даже желания. Вот почему у меня нет в о л и  к  ж и з н и... Я не могу искать дороги, потому что не знаю, куда мне идти «и вот у сердца безумные пролежни». Читаю «Вечный Жид». Удивительное выражение, мысли попадаются наду­манные, как будто рыбки, нарочно напущенные в прудок, а все же рыбки. Вот например: «Сумасшедшее счастье дано России. Если б сели за зеленый стол державы... так картина Европы и все другие, конечно бы, ей...» Ну разве не Генуэзс­кая конференция!

7.V.22 Завтра уезжает с ней. «Надолго», как сказал Мариенгоф. Хотелось спросить: «И всерьез?» Очевидно, да! А я все пути потеряла - беречь и хранить для себя, помня его, его одного? Или дать себя захватить другому течению -  страшно, это безумие, ведь меня так ломает это, мне трудно выбраться на берег обратно и еще труднее переплыть. А знаю, стоит ступить ногой, и поток подхватит, как шквал, быть может, сильнее первого, и еще более изломает. Чувствую, что дорого обойдется, нет в душе спокойствия, нет мудрости (если она бывала раньше, то в этом случае я слишком поломана уже и еще не окрепла, чтобы суметь стать спокойной). Во втором плавании потеряю все, все, что осталось у меня, дальше со спасательными кругами буду плавать (если буду!). И вот стою на берегу и еще не знаю, войду ли в поток, но боюсь, не удержаться на берегу, а вернуться назад - пути заказаны.

«Большому кораблю — дальнее плавание», - а вот мне, душегубке неустойчивой, куда мне в дальнее пускаться? И все же не силится, не плавается по маленьким прудам да речкам. Если б были надежды на «прошлое» - я была бы спасена, никуда б не заманили меня. Вот странно, еще не пошла, а знаю, что пойду. И хотя меньше, но останется - а я именно оттого и пойду. И никуда в тихую заводь не могу пойти после бурного течения, после стихии, захлестнувшей меня, только опять в такой же водопад. И вместе с тем ужасно, ведь уже, наверное, радости не будет (там, хоть недолго, но была и сплошная радость), не будет у меня и молодости.

22.V.22. Уехал. Вернее, улетел с Айседорой. Сначала, первые два дня, было легче,  как зуб вырвали,  болела только ранка, но не зуб. Но, видно, зуб очень больной, ранка не заживет, а, наоборот, началось воспаление, боюсь гангрены. Никакие средства не помогают. И что ужасно, вставить обратно нельзя, органического зуба больше не будет, можно заменить искусственным... и только: «Сильней, чем смерть, любовь» - есть потери не меньшие и не менее непоправимые, чем смерть. Страшно писать об этом, но это так: смерть Е. была бы легче для меня,  я была бы вольна в своих действиях. Я не знала бы этого мучения - жить, когда есть только воля к смерти. Невыносимо знать, что есть один выход и что как раз этот путь тебе отрезан. Ведь что бы ни случилось с Е. и Айседорой, но возврата нет:

И понял я, что нет мне больше в жизни счастья,

Любви возврата нет...
И.Северянин

Если внешне Есенин и будет около, то ведь после Айседоры - все пигмеи, и, несмотря на мою бесконечную преданность, я ничто после нее (с его точки зрения, конечно). Я могла быть после Лидии Кашиной, 3инаиды Николаевны, но не после Айседоры. Здесь я теряю.

30.V.22. Вчера видела Аничку. Как она бесконечно дорога мне сейчас. Несмотря на боль, несмотря на все. У нее ласко­вые, нежные руки, и, когда эти руки касаются раны, дела­ется легче. Мне кажется, у меня бы прошла боль, если бы я побыла неразлучно с ней недели две, месяц. Я могу с ней молчать, могу говорить о чем угодно, обо всякой ерунде и все-таки на душе спокойно. Меня так трогает ее отношение ко мне, так хорошо от того тепла, которое она дает. Ведь вот сейчас в «беде» она меня поддерживает, несмотря ни на что.
 

Форум » Размышления » Биографии, воспоминания » ПАМЯТИ СЕРГЕЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА ЕСЕНИНА
  • Страница 1 из 2
  • 1
  • 2
  • »
Поиск: