Вы вошли как Гость |
Группа "Гости"
Главная | Мой профиль | Выход

[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
  • Страница 1 из 1
  • 1
Форум » Размышления » Биографии, воспоминания » ПАМЯТИ АЛЕКСАНДРА БЛОКА
ПАМЯТИ АЛЕКСАНДРА БЛОКА
Валентина_КочероваДата: Понедельник, 08 Авг 2011, 17:27 | Сообщение # 1
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5856
Статус: Offline


Ровно 90 лет назад русского поэта-символиста не стало. Когда его хоронили на Смоленском кладбище, стояла тишина, никто ничего не говорил. Сегодня все наоборот – поклонники творчества поэта читали стихи и вспоминали истории из его жизни. Могилу Блока с этого места в 40-х годах прошлого века перенесли на Волковское кладбище, но сюда люди продолжают приходить, и даже оставлять записки с просьбами о самом сокровенном.

Анна Горегина, ведущий научный сотрудник музея-квартиры А. А. Блока:

«Как Ксении пишут, так же и Блоку. Всегда лежат живые цветы, в снежную зиму – снег выше плиты – откопано, горят свечи – это потрясает и радует».

В церкви Воскресения Христова – рядом со Смоленским кладбищем прошла панихида. Храм на реставрации, но сегодня его открыли специально, ведь именно здесь отпевали поэта в 1921-м году. А в эти минуты панихида начинается на Литераторских мостках.

http://www.tv100.ru/news/Den-pamjati-Aleksandra-Bloka-44021/

В Петербурге звучит голос Александра Блока



САНКТ-ПЕТЕРБУРГ, 7 августа. Ровно 90 лет назад великого русского поэта-символиста Александра Блока не стало. Когда его хоронили на Смоленском кладбище, стояла тишина, никто ничего не говорил. Сегодня все наоборот – поклонники творчества поэта в Петербурге читают стихи и вспоминают истории из его жизни.
В церкви Воскресения Христова – рядом со Смоленским кладбищем сегодня прошла панихида. Храм на реставрации, но на один день его открыли специально, ведь именно там отпевали поэта в 1921-м году, отмечает 100ТВ. После чего панихида началась на Литераторских мостках Волковского кладбища, куда в советские годы были перенесены останки Блока. По традиции в этот день здесь звучат стихи "самого петербургского поэта" в исполнении сотрудников музеев, актеров, литераторов. Прочесть бессмертные поэтические строки может каждый.

Более того, голос самого Александра Блока, записанный в начале ХХ века, прозвучит сегодня в его последней петербургской квартире на бывшей Офицерской улице. Запись была сделана на одном из вечеров, когда "трагический тенор" эпохи революционной смуты читал стихи из цикла "Россия". Посетители музея-квартиры также услышат романсы на стихи поэта в исполнении Валерия Агафонова, Олега Погудина и Дмитрия Хворостовского.

Добавим, что День памяти завершится литературно-музыкальным вечером в музее-квартире поэта. Стихи Блока прочтет заслуженный артист России Виталий Гордиенко.

http://www.rosbalt.ru/piter/2011/08/07/876906.html

В подмосковном Шахматово отметят 90-летие со дня смерти Блока



7 августа в Подмосковье в музее-заповеднике Шахматово пройдет праздник поэзии, посвященный 90-летию со дня смерти Александра Блока. Здесь, где поэт провел лучшие годы жизни, будут читать стихи серебряного века.

Традиционно, «возлюбленная поляна» литератора около знаменитого валуна станет своеобразной сценической площадкой, откуда прозвучат стихи поэта. Кроме того, будут проводиться поэтические экскурсии по музейным экспозициям и выставкам в усадьбах Шахматово и Тараканово. Начало праздника поэзии состоится в 11 часов.

Усадьба была восстановлена 10 лет назад, что нельзя пока сказать о храме, в котором венчался Блок. Церковь Михаила Архангела остается лежать в руинах, которые видны издалека, сообщают «Вести.ру. Именно в этом храме в 1902 отпевали деда Александра Блока - Андрея Бекетова, ректора Петербургского университета. А через год поэт венчался здесь со своей прекрасной дамой Любовью Менделеевой, по случаю чего отец невесты, великий химик Дмитрий Менделеев, надел парадный мундир со всеми орденами. Этот храм связан с именами людей, прославивших Россию.

Реставрационные работы здесь начались два года назад, но деньги быстро закончились. Специалисты закрыли временной крышей и сам храм, и приделы – теперь церковь спасена хотя бы от дождя и снега. По двунадесятым праздникам здесь проходят службы. Храм находится в ведении и Министерства культуры, и русской православной церкви, что не лучшим образом сказывается на состоянии здания.

Последние годы жизни Александр Блок провел в своей петроградской квартире. Он страдал и от болезни сердца, и от мыслей о гибели России, а также просил близких уничтожить все экземпляры поэмы «Двенадцать». О том, что родную усадьбу Шахматово сожгли крестьяне, Блок узнал за две недели до своей смерти. Известие усугубило и без того апокалиптическое настроение поэта. В Шахматово прошли лучшие годы его жизни - в течение 36 лет Блок приезжал сюда на летние месяцы, много и плодотворно работал в комнатке с цветными стеклами в окнах. В последний раз был здесь в 1916 году, когда прощался перед отправкой на фронт.

http://www.km.ru/v-rossi....so-dnya

Поэзия как "гетто для неудачников"



Седьмого августа исполняется 90 лет со дня смерти Александра Блока. Смерть великого поэта окутана тайной: считается, что он умер от воспаления сердечных клапанов (которое было невозможно вылечить до появления антибиотиков), но существуют и другие предположения. За несколько дней до кончины Александра Блока по Петербургу прошел слух, будто он бредит и просит уничтожить все экземпляры поэмы “12”. Спутанное сознание свидетельствовало о неверном диагнозе.

Лучше всего описал состояние умирающего Блока русский поэт и прозаик Георгий Иванов в “Петербургских зимах”:
"Врачи, лечившие Блока, так и не могли определить, чем он, собственно, был болен. Сначала они старались подкрепить его быстро падавшие без явной причины силы, потом, когда он стал, неизвестно от чего, невыносимо страдать, ему стали впрыскивать морфий... Но, все-таки, от чего он умер? «Поэт умирает, потому что дышать ему больше нечем». Эти слова, сказанные Блоком на пушкинском вечере, незадолго до смерти, быть может, единственно правильный диагноз его болезни".

В быту Александр Блок был аккуратен и методичен. Всегда занимал квартиры на верхних этажах, чтобы из окон открывался простор. Вино каждый раз наливал в новый стакан, старательно проверяя перед этим, нет ли пылинки. Отвечал на все письма: каждое было пронумеровано и отмечено в особой книжке. Почерк у Александра Блока был ровный, красивый и четкий. Свою методичность называл “самозащитой от хаоса”.

5 августа, накануне памятной даты, в Москве открылась выставка “И палачи, и жертвы” в редакции журнала “Наше наследие”, на которой представлены исторические документы семьи Блока.
Несмотря на чрезвычайную значимость творчества Александра Блока, сейчас он оказался не так уж востребован. Его произведения редко становятся объектами художественного осмысления и тиражирования.
Фактически массовая культура сейчас базируется на произведениях прозаиков, а не поэтов. Единое композиционное целое и сюжетные линии в повестях, рассказах и романах позволяют создать грамотное (или кажущееся таковым) видеоповествование.

Но не оказываются ли при этом поэты на обочине современной культуры, а Блок — только в школьной программе? Какова судьба поэзии на сегодняшний день?

Галина Боголюбова, президент Славянского фонда России

В начале XX века были такие выдающиеся поэты, как Блок, Есенин, Пастернак, Ахматова, Цветаева. Они были огромными величинами, очень востребованными. Отражали эпоху, в которой жили, через свое эмоциональное состояние передавали то, что видели и ощущали. Поэзия — это, в первую очередь, состояние души.
Сейчас, в наше современное время, очень много талантливых поэтов, но состояние души у них... (смеется) в раздоре с общественной жизнью. И такое состояние души современных поэтов, к сожалению, не востребовано. Народ нуждается в поэзии, но поэтов не печатают и мало читают. Сейчас вообще читают второпях — детектив в ритме метро или электрички. Поэзия же требует определенной обстановки, чтобы проникнуть вглубь человека и тронуть душу. Поэзия пишется для того, чтобы струны в организме зазвучали как музыка и чтобы человек наполнился ее содержанием, был лучше, чище, прекраснее, гармоничнее.

Судьба сегодняшних профессиональных поэтов печальна. Им не на что жить, они вынуждены работать в других сферах. Раньше был “Союз писателей”. Мы его, конечно, ругали — это был один из партийных институтов. Но сейчас мы понимаем, что такая организация нужна, чтобы поддерживать писателей и поэтов.

Писателям, кстати, не легче. Это огромный труд. Поэзия бывает согласно вдохновению — раз, и легло на лист бумаги. Проза же требует большого времени — надо входить в образ. Если у тебя нет людей, которые тебя покормят и о тебе позаботятся, ты не можешь писать: надо все время работать.

На сегодняшний день можно констатировать, что необходим орган, который заботился бы о писателях и поэтах, имел государственную поддержку, давал гранты на развитие, проводил конкурсы. Что-то, конечно, делается, но этого недостаточно — капля в море. Нужна государственная поддержка.

Пока что памятью русских поэтов занимаются только гуманитарные вузы. Блок настолько глубокий поэт, что его невозможно постичь вскользь. Возможно, что он окажется востребованным только в гуманитарных вузах — будут говорить, что были такие поэты, как Блок, Пастернак, Ахматова, Цветаева и ряд других. Вознесенский, Рождественский, Евтушенко и Ахмадуллина пока на слуху, но они уже сейчас отходят и звучат исключительно в песнях.
Нам поможет только самообразование, но им занимаются только девушки романтического периода, юношам же уже некогда. У нас идет полное превращение человека в биологическую массу, и это совершенно страшная история.

Красота, внутренняя гармония и борьба с внешним миром, которая передавалась поэтами, была глубока и сильна, поскольку люди воспитывались в других условиях. Была другая культура, другая ментальность.
Наша российская глубинка предоставляет нам ресурсы для этой красоты. Я сейчас нахожусь в Смоленской области, именно здесь я начала писать стихи ближе к пятидесяти. Такие просторы и такое слияние с природой не может не подействовать. Написать стих можно и в квартире, но это не поэзия.

Поэзия — это состояние души, воплощенное в звуке, музыка, воплощенная в слове. И пока у поэзии прогнозы печальные.

http://mnenia.ru/rubric/culture/poeziya-kak-getto-dlya-neudachnikov/



Одиночество

Река несла по ветру льдины,
Была весна, и ветер выл.
Из отпылавшего камина
Неясный мрак вечерний плыл.

И он сидел перед камином,
Он отгорел и отстрадал
И взглядом, некогда орлиным,
Остывший пепел наблюдал.

В вечернем сумраке всплывали
Пред ним виденья прошлых дней
Будя старинные печали
Игрой бесплотною теней.

Один, один, забытый миром
Безвластный, но еще живой,
Из сумрака былым кумирам
Кивал усталой головой.

Друзей бывалых вереница,
Врагов жестокие черты
Любивших и любимых лица
Плывут из серой темноты.

Все бросили, забыли всюду
Не надо мучиться и ждать,
Осталось только пепла груду
Потухшим взглядом наблюдать...

Куда неслись его мечтанья?
Пред чем склонялся бедный ум?
Он вспоминал свои метанья,
Будил тревоги прежних дум...

И было сладко быть усталым,
Отрадно так, как никогда,
Что сердце больше не желало
Ни потрясений, ни труда.

Ни лести, ни любви, ни славы,
Ни просветлении, ни утрат...
Воспоминанья величаво,
Как тучи, обняли закат.

Нагромоздили груду башен,
Воздвигли стены, города,
Где небосклон был желт и страшен,
И грозен в юные года...

Из отпылавшего камина
Неясный сумрак плыл и плыл,
Река несла по ветру льдины,
Была весна, и ветер выл.
25.01. 1899

***
Там человек сгорел.
Фет

Как тяжело ходить среди людей
И притворяться непогибшим,
И об игре трагической страстей
Повествовать еще не жившим.

И, вглядываясь в свой ночной кошмар,
Строй находить в нестройном вихре чувства,
Чтобы по бледным заревам искусства
Узнали жизни гибельный пожар!
10.05. 1910

***
Я не предал белое знамя,
Оглушенный криком врагов,
Ты прошла ночными путями,
Мы с тобой - одни у валов.

Да, ночные пути, роковые,
Развели нас и вновь свели,
И опять мы к тебе, Россия,
Добрели из чужой земли.

Крест и насыпь могилы братской,
Вот где ты теперь, тишина!
Лишь щемящей песни солдатской
Издали несется волна.

А вблизи - всё пусто и немо,
В смертном сне - враги и друзья.
И горит звезда Вифлеема
Так светло, как любовь моя.
03.12. 1914

***
На улице - дождик и слякоть,
Не знаешь, о чем горевать.
И скучно, и хочется плакать,
И некуда силы девать.

Глухая тоска без причины
И дум неотвязный угар.
Давай-ка наколем лучины,
Раздуем себе самовар!

Авось, хоть за чайным похмельем
Ворчливые речи мои
Затеплят случайным весельем
Сонливые очи твои.

За верность старинному чину!
За то, чтобы жить не спеша!
Авось, и распарит кручину
Хлебнувшая чаю душа!
10.12. 1915



Он умер в сорок лет
глубоким стариком,
оставив свой портрет,
написанный стихом...
Л.Ленчик

Прикрепления: 2780776.jpg(27.1 Kb) · 1371602.jpg(10.8 Kb) · 8568325.png(114.1 Kb) · 7936157.jpg(7.2 Kb) · 5372781.jpg(12.3 Kb) · 7064682.jpg(62.1 Kb) · 8271875.jpg(116.7 Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Вторник, 14 Ноя 2017, 12:38 | Сообщение # 2
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5856
Статус: Offline
НЕДУГ АЛЕКСАНДРА БЛОКА

Великий поэт и великая российская революция



Весной 1917 года поэт вернулся в революционный Петроград из действующей армии. Он пребывал в эйфории: «…Все происшедшее меня радует. Произошло то, чего никто еще оценить не может, ибо таких масштабов история еще не знала, не произойти не могло, случиться могло только в России…». Верно, как и то, что таких безумств Россия никогда не ведала. Скоро Блок это ощутит и почувствует на себе.

Он был красив, знаменит. Как говорил Вячеслав Ходасевич: «Был Пушкин и был Блок. Все остальное – между». В 1916 году его призвали в армию, хотя казалось, что поэт-эстет, нежная натура и война – вещи несовместные. Да и сам Александр Александрович колебался: «Ведь можно заразиться, лежа вповалку, питаясь из общего котла... ведь грязь, условия ужасные...».

Но Блок не стал увиливать от мобилизации, а ведь вполне мог сказаться больным - здоровье у него и впрямь было не ахти какое – и его влиятельные поклонники непременно бы помогли.

Поэт бравировал: «Я не боюсь шрапнелей. Но запах войны и сопряженное с ней – есть хамство». Однако вопрос чести стоял остро: собратья по перу служат, Гумилев, к примеру. Правда, тот смельчак, отчаянный малый. Николай Степанович, между прочим, недоумевал: «Неужели и его (Блока – В.Б.) пошлют на фронт? Ведь это все равно, что жарить соловьев...».

Да и сам Блок, верно, не просто так, а от боли за Отчизну писал: «Идут века, шумит война, / Встает мятеж, горят деревни, / А ты все та ж, моя страна, / В красе заплаканной и древней…». Вот и пришлось России послужить…

Блока направили в прифронтовую полосу, в район Пинских болот. Зачислили табельщиком в инженерно-строительную дружину. Поэт и его новые товарищи строили оборонительные сооружения – окопы, блиндажи - на случай германского прорыва. «Детям после войны будет интересно играть в пулеметных гнездах», - писал он матери, Александре Андреевне Бекетовой. Но и в жизни те фортификации пригодились – красноармейцам и партизанам во время Великой Отечественной…

В марте 1917-го Блок снял с себя армейскую форму. Прогремела Февральская революция, ему хотелось быть в гуще событий. Война всем до чертиков надоела, оттого и фронт заколыхался, затрещал. Да и довольно было великого поэта Блока изнурять солдатчиной!

Он был уверен, что «изолгавшийся мир вступил, во всяком случае, в лучшую эпоху». Но плохо ориентировался в обстановке – путал большевиков с меньшевиками, доверял эмоциям: «Неумный, страшно добрый старый меньшевик, для себя уже ничего ему не нужно. В нем есть детское». Это – о Чхеидзе. А вот о Керенском: «Главное – глаза, как будто несмотрящие, но зоркие, и – ореол славы».

Словом, в политике Блок совершенно не разбирался. В чем и признался самому себе, сделав запись в дневнике 14 апреля 1917 года: «Я не имею ясного взгляда на происходящее, тогда как волею судьбы я поставлен свидетелем великой эпохи. Волею судьбы (не своей слабой силой) я художник, т.е. свидетель. Нужен ли художник демократии?».

Этот вопрос задавал себе не один Блок.

Чего он ждал от новой России? Не того ли, что сам предсказал в поэме «Возмездие»: «Так неожиданно сурова / И вечных перемен полна, / Как вешняя река она, / Внезапно двинуться готова, / На льдины льдины громоздить / И на пути своем крушить / Виновных, как и невиновных, / И нечиновных, как чиновных...».

Блока позвали работать редактором в «Чрезвычайную следственную комиссию для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданского, так военного и морского ведомств», организованную Временным правительством. Но туман перед глазами поэта не рассеялся: «Я никогда не возьму в руки власть, я никогда не пойду в партию, никогда не сделаю выбора, мне нечем гордиться, я ничего не понимаю».

Не отсюда ли истоки болезни Блока, которая вскоре охватит его организм? В 1917 году он пишет, что мог бы сойти с ума. Поэт находился в смятении, мозг – в беспрестанном напряжении. Но понимания, осознания происходящего не было. Все – порыв, стихия…

Блок присутствует при допросах царских сановников. При виде одних поэт морщился, негодовал: «Очень мерзок старик Штюрмер. Поганые глаза у Дубровина. М-me Сухомлинову я бы повесил, хотя смертная казнь и отменена. Довольно гадок Курлов...». Бывший министр внутренних дел Протопопов признавался: «А знаете, я убедился в том, какой я мерзавец».

Блок делился впечатлениями с матерью: «Есть среди них твердые люди, к которым я чувствую уважение... но большей частью – какая это все страшная шваль!».

Поэт был резок в оценках персонажей, еще недавно глядевших важно, с прищуром, а нынче поникшим, униженным. Вот образчик (характеристика бывшего председателя Совета министров Ивана Горемыкина): «Породистый, сапоги довольно высокие, мягкие, стариковские... Хороший старик. Большой нос, большие уши… Стеклянные глаза. Постоянный ответ: «Массу перезабыл, уже не владею памятью…» и затем вдруг: «Очень трудно различить, что законно и что незаконно. Могут быть разные толкования…».

Блоку бы обличать императора, но, знакомясь с фактами, он начинает жалеть самодержца. Тот, по мнению поэта, стал жертвой обстоятельств. Сначала Блок называет в дневнике бывшего императора сухо: «Романов». Потом начинает величать уважительно: «Царь» - с большой буквы.

Расположение Блока к свергнутому монарху отчасти может объясниться сходством характеров Николая Александровича и Александра Александровича. Оба долго не могли принять решение, колебались, а потом оказывалось, что выбор оказался неудачным...

Возможно, если бы членам комиссии позволили допросить Николая II и его супругу Александру Федоровну, то Блок окончательно проникся бы сочувствием к императорской чете. Но видеться с ними ему не позволили…

Интерес к работе в чрезвычайной комиссии, прежде горячий, постепенно угасал. «Хляби пустопорожних заседаний» нагоняли на Блока тоску. Да и надежды на будущее таяли – те, кто представлялись героями, борцами за свободу, оказались ничтожествами, жалкими личностями: «Неужели? Опять – в ночь, в ужас, в отчаяние? Неужели революция погубила себя?».

Свое участие в комиссии Временного правительства Блок запечатлел очерком «Последние дни Императорской власти». Эта работа была завершена в апреле 1918-го и спустя год появилась в журнале «Былое» под заглавием «Последние дни старого режима». Отдельной книжкой очерк вышел уже после смерти поэта.



Читать по ссылке: http://www.agitclub.ru/hist/1917fevr/blok01.htm

…Лето 1917-го выдалось жарким, удушливым. Под Петроградом горели леса, и черный удушливый дым застлал небо над столицей. И на сердце Блока висела тягостная тревога: «Я же не умею потешить Любу (жену, Любовь Дмитриевну Менделееву – В.Б.), она хочет быть со мною, но ей со мной трудно; трудно слушать мои разговоры; я сам чувствую тяжесть и нудность колес, вращающихся в моем мозгу и на языке у меня».

С течением дней у него пропадает желание даже фиксировать в дневнике мысли и события – последние записи Блока в семнадцатом году датированы предпоследним днем августа, его именинами. И даже приход Великой осенней революции поэт не запечатлел.

Старый советский штамп – или не штамп вовсе? – Блок, мол, встретил октябрьские события восторженно. Может быть. Но он и февраль принял, а что потом?

В конце января 1918 года Блок начинает работу над поэмой «Двенадцать», которую написал меньше, чем за три недели. В первый день февраля в газете «Знамя труда» выходит его статья «Интеллигенция и революция». В ней он укорял первую: «Русской интеллигенции - точно медведь на ухо наступил: мелкие страхи, мелкие словечки» и защищал вторую, прощая ей даже крайности: поругание храмов, разрушение памятников, расправы с невиновными: «Те из нас, кто уцелеет, кого не «изомнет с налету вихорь шумный», окажутся властителями неисчислимых духовных сокровищ».

Блок допускал, что «кто-то может безвинно пострадать, но жертвы искупятся тем, что будет построено новое общество и «лживая, грязная, скучная, безобразная наша жизнь станет справедливой, чистой, веселой и прекрасной жизнью».

О, сколько людей в России верили, надеялись, уповали на будущее!

Неужто поэт не предполагал, что и сам может споткнуться, танцуя под «музыку революции»? А ведь Блок был арестован в феврале 1919 года петроградской «чрезвычайкой»: ему предъявили абсурдное обвинение в заговоре, хотя он ни по натуре своей, ни убеждениям в подобных деяниях участвовать не мог! Но был «буржуем», пусть и «сочувствующим!». И какое было дело ЧК до поэтического величия Блока?!

Он пережил долгий, наверняка грубый допрос и, верно, о многом передумал, сидя в камере, да и просто испугался, наслушавшись рассказов о жестоких нравах чекистов.

Но – спасибо Луначарскому! Нарком просвещения позвонил куда надо и все быстро уладил – Блока освободили. А ведь мог опоздать, да и с телефонной связью было не все гладко…

О своем аресте и полуторадневном пребывании в заключении Блок в дневнике умолчал. Даже бумаге не стал доверять свои мысли, возможно, крамольные. Вдруг новый арест, да чекисты найдут тетрадь? Тогда уж точно пощады не жди…

Странно, что Блок даже весть о чудовищном разорении своего шахматовского имения воспринял без эмоций. Или в том спокойствии, точнее бессилии, был скрыт безмолвный ужас, покорность перед нависшим над Россией вселенским кошмаром?

Поэт пережил и другие неприятности – его выселили из квартиры, и пришлось с женой ютиться в комнате больной матери. С ней же всегда были отношения, мягко говоря, сложные. Да и быт его угнетал – надо было выпрашивать дрова, продавать вещи, чтобы не умереть с голода, искать провизию. Жизнь Блока из трудной превращалась в невыносимую…

Поэт жил, все более загромождая свой мозг работой на различных постах. Их было множество: Блок был членом коллегии «Всемирной литературы», совета Дома искусств, председателем режиссерского управления Большого театра, Петроградского отделения Союза поэтов. Выступал, писал статьи, публиковал свои ранние стихи…

Но нужна ли была ему вся эта канцелярская суета, из-за которой ржавело его блестящее поэтическое перо? Ответ не вызывает сомнений – нет! Силы его иссякали, время, отмеренное судьбой, уходило. Поэт повторял сдавленным голосом: «Я задыхаюсь, задыхаюсь!» И говорил, что все звуки прекратились…

Поэма «Двенадцать» – загадка Блока. Был ли он искренен, воспевая революцию, или то был расчет, преклонение гордой головы пред мощью победителей?

Корней Чуковский, увидев черновик поэмы, удивился - там почти не было зачеркнутых строк: «Я задавал ему столько вопросов о его стихах, что он сказал: «Вы удивительно похожи на следователя в Ч.К.».

Стало быть, на допросе Блока тоже выспрашивали, какой тайный смысл скрыт за строками «Двенадцати»?

Поэма вызвала взрыв страстей в писательской среде, за нее Блок подвергся оскорблениям, многие – Гиппиус, Мережковский, Бунин и другие – от него отвернулись. Да и иные бывшие почитатели плевали поэту вслед. Большевики же приняли поэму почти равнодушно.

В мае 1921 года он выступал с чтением стихов в Москве. Внезапно один из слушателей выкрикнул: «Где здесь ритмы? Все это мертвечина и сам товарищ Блок – мертвец». Поднялся возмущенный гул, но Блок не стал возражать, а со странной улыбкой согласился: «Я действительно стал мертвецом».

Болезнь поэта была странной, мучительной. Ночью его изводила бессонница. Забывшись, он дрожал от жутких видений. Кричал от боли, бредил. По Петрограду пронесся слух: Блок сошел с ума. И это было недалеко от истины: он ломал стулья, бил посуду, статуэтки, рвал и сжигал черновики…

Врачи осматривали Блока, давали советы, но по их смущенным, растерянным лицам было видно, что они не в силах остановить роковое течение таинственной, не ведомой им болезни.

Чуковский, сопровождавший поэта в поездке из Петрограда в Москву, позже записал, возможно, холодея от ужаса в дневнике: «Передо мной сидел не Блок, а какой-то другой человек, совсем другой, даже отдаленно не похожий на Блока. Жесткий, обглоданный, с пустыми глазами, как будто паутиной покрытый. Даже волосы, даже уши стали другими».

Великий поэт умирал от тяжелого политического недуга, который «подхватил» после Февральской революции. В октябре 1917 года болезнь Александра Блока приняла необратимый характер.

Валерий Бурт

23.08.2017. Интернет-газета "Столетие"

http://www.stoletie.ru/territo....339.htm
Прикрепления: 7405317.jpg(23.7 Kb) · 3965450.jpg(17.6 Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Пятница, 02 Мар 2018, 15:05 | Сообщение # 3
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5856
Статус: Offline
Олег Давыдов: «ТРАХ-ТАРАРАХ-ТАХ-ТАХ-ТАХ-ТАХ!» - 1.

Этот текст написан в феврале 1994 года, к годовщине написания Александром Блоком поэмы «ДВЕНАДЦАТЬ», и тогда же — в сокращенном виде — опубликован в Независимой Газете. Поэма написалась за два дня — 27-28 января 1918 года. А 29 января 1918 года (10 февраля по новому стилю), по результатам окончания работы, Блок написал в записной книжке: «Сегодня я — гений».


Обложка первого мздания поэмы "Двенадцать" Петроград, 1918

Особенно всех смущала концовка поэмы. Брюзжала Гиппиус: «Христос, ведущий 12 красногвардейцев-хулиганов...». Заходился восторгом Иванов-Разумник: «Последние строки, так необходимо, так чудесно завершающие эту необходимую всем нам, эту чудесную поэму о новой благой вести…». Был парадоксален Волошин: «Христос вовсе не идет во главе двенадцати красногвардейцев, а, напротив, преследуется ими». Андрей Белый помещал блоковского Христа в светлое будущее, которое маячит «впереди» и к которому идут «через углубление революции до революции жизни». А отец Сергий Булгаков утверждал: «Блок «кого-то увидел, только, конечно, не Того, Кого он назвал, но обезьяну, самозванца».

Люди решили, что Блок мог, в ясном уме и твердой памяти, считать, что впереди красногвардейцев виден Спаситель. Впрочем, сразу после окончания поэмы он сделал много заявлений типа: «Я только констатировал факт: если вглядеться в столбы метели на этом пути, то увидишь «Иисуса Христа». Но я иногда сам глубоко ненавижу этот женственный призрак».



Черный вечер.
Белый снег.
Ветер, ветер!
На ногах не стоит человек.
Ветер, ветер —
На всем Божьем свете!


Однако же все не так просто. Позже, в апреле 1920 года, в специальном тексте о «Двенадцати» Блок напишет: «В январе 1918 года я в последний раз отдался стихии… Оттого я и не отрекаюсь от написанного тогда, что оно было написано в согласии со стихией». И далее: «Поэма написана в ту исключительную и всегда короткую пору, когда проносящийся революционный циклон производит бурю во всех морях /…. Моря природы, жизни и искусства разбушевались, брызги встали радугой над нами. Я смотрел на радугу, когда писал «Двенадцать»». Это гораздо более отстраненный и взвешенный тест, чем другие, где говорится: «Что Христос идет перед ними – несомненно». Так обычно и бывает: что кажется несомненным, когда отдаешься стихии, может вызвать сомнения, когда стихия тебя оставляет.

Но что значит «писать в согласии со стихией»? Главным образом – не своевольничать, не мешать разнородным смысловым образованиям в собственной душе (отражающим как реалии внешнего мира, так и явления внутренней жизни) соединиться в рождающемся тексте так, как им самим это заблагорассудится, позволить им сложиться в единое целое самым естественным для них образом. По сути, это все равно, что увидеть сон и показать его другим. Спорить же со сновидцем, хвалить его за увиденное или ругать – означает втянуться в рамки этого сна, стать его персонажем. Именно это и произошло с критиками.

Но если людям, жившим в разгуле той стихии, вполне естественно быть персонажем сна Блока, то нам сегодня стоит взглянуть на этот сон именно как на сон – со стороны. Это тем более заманчиво, что сновидение – естественная форма произведений Блока. Едва ли не все, что он написал, можно рассматривать как сновидения (или что-то подобное). Правда, читая стихи, об этом обычно не особенно думаешь, но если как следует вникнуть – отовсюду полезут слова, указывающие на такие состояния души, как сон, бред, грезы и прочее в том же духе. Получится, что, например, контекстом появления Прекрасной Дамы обычно оказывается сновидение. А это значит, что перед нами (читающими) не только (и даже не столько) текст о Прекрасной Даме, но и текст о ситуации человека, видящего ее (обычно во сне). Почувствуйте разницу: для человека, который видит нечто (будь то Дама или иной «женственный призрак»), важен объект этого видения, а для человека, который смотрит со стороны, важно то, что некто (кто?) видит нечто (что именно?).



Гуляет ветер, порхает снег.
Идут двенадцать человек.
Винтовок черные ремни,
Кругом — огни, огни, огни...

В зубах — цыгарка, примят картуз,
На спину б надо бубновый туз!
Свобода, свобода,
Эх, эх, без креста!
Тра-та-та!


Итак, что же именно видится в конце «Двенадцати»? Кто такой «Иисус Христос», являющийся в последнем стихе как Бог из машины?

Вспомним несколько дат. Как известно, поэма была написана в основном за два дня – 27 и 28 января (по старому стилю). Однако первая запись о ней появляется у Блока 8 января, а накануне в Дневнике он набрасывает план пьесы об Иисусе Христе. И вот что там сказано: «Входит Иисус (не мужчина, не женщина). Грешный Иисус». Далее: «Иисус – художник. Он все получает от народа (женственная восприимчивость). «Апостол» брякнет, а Иисус разовьет». Между апостолами «Иисус – задумчивый и рассеянный, пропускает их разговоры сквозь уши: что надо, то в художнике застрянет». Не слишком-то ортодоксальное представление об Иисусе Христе вырисовывается – не Господь Бог, а какое-то устройство, улавливающее смутные чаяния толпы и их выражающее.

Народный элемент, «апостолы» – все какие-то неприкаянные отщепенцы: «Дурак Симон с отвисшей губой», «Фома (неверный) – «контролирует». Пришлось уверовать – заставили – и надули (как большевики)», «у Иуды – лоб, нос и перья бороды, – как у Троцкого. Жулик». Процесс «призвания» этих «апостолов» Блоку видится так: «”Симон” ссорится с мещанами, обывателями и односельчанами. Уходит к Иисусу. Около Иисуса уже оказывается несколько других (тоже с кем-то поругались и не поладили; бубнят что-то, разговоры недовольных)». Ясно, что эти «апостолы» ничего общего не имеют с евангельскими, но зато – совершенно однородны с теми «двенадцатью», которые появляются в поэме.

Таким образом, план неосуществленной пьесы об Иисусе Христе – это как бы зачаток «Двенадцати». А если так, то Христос с красным знаменем, появляющийся в последней строке поэмы – это тот самый «грешный Иисус» (полухудожник-полудемагог), который «все получает от народа». То есть обществом и не желающих в обществе жить. Такой «Иисус Христос» может, конечно, формулировать («развивать») их неосознанные чаяния, смутное недовольство (и в этом смысле он своего рода «логос»), но он не является чем-то самостоятельным, чем-то отличным от «апостолов». Он только внешнее выражение их недовольства.

В условиях революционной метели этот призрачный вождь мог показаться Иисусом Христом, но, разумеется, он не может быть Богом и Сыном Божьим. Ибо Бог не является рупором маргиналов, хотя иногда и может говорить их устами. Несомненно, Блок знал эту разницу. Но во сне (каковым является поэма) рациональное знание ничего не решает, там все спутано в угоду особой сновидческой логике. И Блок, даже закончив поэму, все не мог стряхнуть с себя сновидческую стихию. И писал в Дневнике: «Страшная мысль этих дней: не в том дело, что красногвардейцы «не достойны» Иисуса, который идет с ними сейчас; а в том, что именно Он идет с ними, а надо, чтобы шел Другой». Кто этот «Другой»? Настоящий Христос или?..



Как пошли наши ребята
В красной гвардии служить —
В красной гвардии служить —
Буйну голову сложить!

Эх ты, горе-горькое,
Сладкое житье!
Рваное пальтишко,
Австрийское ружье!

Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем,
Мировой пожар в крови —
Господи, благослови!


Запись, сделанная Блоком 29 января, сразу после двух бурных дней, когда написалась поэма, весьма примечательна. Заканчивается она справедливой констатацией: «Сегодня я гений». А начинается так: «Азия и Европа. Я понял Фауста. «Не ворчи, пудель»». Можно только гадать о том, что именно в те дни понял в «Фаусте» Блок, но то, что это замечание помогает кое-что понять в «Двенадцати», ясно безо всяких гаданий. Дело в том, что пес, которого подобрал на улице Фауст и которого вспоминает Блок, был «начинен» Мефистофелем. Так вот, это тот самый пес, который в «Двенадцати» тащится позади красногвардейцев (а впереди – «Иисус Христос»). Впервые этот мифический пес появляется «на перекрестке» (в фольклоре – место обитания нечисти), рядом с «буржуем». А потом увязывается за красногвардейцами. Однако перед тем, как пес обнаруживается рядом с ними, - «разыгралась чтой-то вьюга».

В русской литературе вьюга ассоциируется с бесами. Возможно, именно поэтому в ритмах 10-й главки поэмы (следующей за явлением пса) слышатся интонации пушкинских «Бесов». И дело не только в хореях этой главки (хотя стоило бы обратить внимание на одно таинственное замечание в мартовском Дневнике: «У меня непроизвольно появляются хореи, значит, может быть, погибну», – замечание, сделанное по поводу приведенной тут же строчки, вошедшей в незаконченный «Русский бред»: «Толстопузые мещане злобно чтут дорогую память трупа»). Дело в общей атмосфере вьюги «Бесов» и блоковской вьюги: «вьются тучи», «снег воронкой завился», «вьюга мне слипает очи», «и вьюга пылит им в очи», «дует, плюет на меня», «не видать совсем друг друга», «хоть убей, следа не видно», «ой, вьюга, ой, вьюга!», «там верстою небывалой он торчал», «снег столбушкой», «в поле бес нас водит, видно».

В таких бесовских погодных условиях Петькина реакция представляется наиболее адекватной: «Ох, пурга какая, Спасе!». Но товарищи его немедленно одергивают: «Эй, не завирайся!» – ты, мол, уже душа погибшая, и Спаситель тебя не упас от убийства. Другой красногвардеец поясняет: «Шаг держи революцьонный! Близок враг неугомонный!» Принято понимать этого «врага» как контрреволюцию, но в контексте вьюжной бесовни это, скорее всего, «враг рода человеческого». И нечего нам смущаться тем, что красногвардейцы вроде бы не верят ни в Бога, ни в черта. Можно не верить, а все-таки чувствовать присутствие чего-то незримого. Ведь так и сказано: «Их винтовочки стальные на незримого врага»… Но направлять на такого врага винтовку совершенно бессмысленно: он незрим, а точнее, не узнан, ибо по своему мерзкому обыкновению прикидывается собакой. Товарищи в недоумении: «Кто в сугробе – выходи!.. Только нищий пес голодный…».

Некоторых критиков особенно возмущало то, что Блок срифмовал «пес» и «Христос». Возмущались они оттого, что не поняли, что за «пес» и что за «Христос» обрамляют ночной дозор красногвардейцев. Если же это понять, то рифма оказывается очень богатой. Ведь бес в виде пса, привязавшийся к бедным красногвардейцам, подняв метель, вовсю их морочит, пугает, заставляет их видеть (наводит) впереди привидение с красным флагом (проекцию их собственных фобий). Они по нему даже стреляют: «Трах-тах-тах!». Но в ответ: «Только вьюга долгим смехом заливается в снегах…». Вот тут-то по крайней мере один из них, Петька, решает, что это Иисус Христос.

Почему Петрухино виденье инкриминировали Блоку, неясно. В тексте поэмы о видениях Блока – ни звука. Но красногвардейцы – не зря же стреляли! – что-то, конечно, видели.



Снег крутит, лихач кричит,
Ванька с Катькою летит —
Елекстрический фонарик
На оглобельках...
Ах, ах, пади!..

Он в шинелишке солдатской
С физиономией дурацкой
Крутит, крутит черный ус,
Да покручивает,
Да пошучивает...

Вот так Ванька — он плечист!
Вот так Ванька — он речист!
Катьку-дуру обнимает,
Заговаривает...

Запрокинулась лицом,
Зубки блещут жемчугом...
Ах ты, Катя, моя Катя,
Толстоморденькая...


Смысловой параллелью безуспешным военным действиям против «женственного призрака» можно считать увенчавшуюся успехом операцию красногвардейцев против Ваньки и Катьки. Подоплека известна: Петька любит Катьку, Катька гуляет с Ванькой. В результате Петька, целясь в Ваньку, убивает Катьку. Очень похожую историю Блок рассказывает в «Балаганчике» (1906). Арлекин там уводит в метель невесту Пьеро Коломбину – и тоже сажает в «извозчичьи сани», из которых она валится ничком, так что ее невозможно поднять, поскольку она, оказывается, «картонная». Параллелизм событий, как видите, полный, но только в «Балаганчике» Коломбина падает безо всякой стрельбы.

Таким образом, гибель Катьки описана (если угодно, предрешена) уже в 1906 году. Революция принесла с собой лишь новые нравы, экстремизм. Что же касается треугольника – Ванька, Петька и Катька – то корни его даже не в «Балаганчике», а гораздо глубже.

В августе 1921 года (в речи памяти Блока) Андрей Белый, прослеживая «центральные образы-мифы» в поэзии Блока, говорил: «”Логос” Владимира Соловьева вошел в рыцаря и не в рыцаря, а просто в Пьеро, а Пьеро стал – «только литератор модный, только слов кощунственный творец» <…>; и дальше этот интеллигент стал босяком <…> – и наконец этот босяк стал Петькой из “Двенадцати”. А “Прекрасная дама” была “Незнакомкой”, “Проституткой”, и даже проституткой низшего разряда, “Катькой”». Белый прекрасно говорит, жаль только, что он не сообщает ничего определенного о превращениях Арлекина-Ваньки. А они ведь весьма интересны.

Того, кто в поисках корней Ваньки возьмется перечитать все стихи Блока подряд, ждет сюрприз. Вначале, буквально в сотнях стихотворений, будут заметны лишь две фигуры: грезящее лирическое «я» и таинственная женщина этих видений. И вдруг в стихотворении, написанном 16 декабря 1901 года, появляется некто третий: «Неотвязный стоит на дороге, // Белый – смотрит в морозную ночь.// Я – навстречу в глубокой тревоге,// Он, шатаясь, сторонится прочь». Дело не обходится, конечно, без «голубой царицы земли» (так что троица здесь уже в полном составе), а заканчивается все опять-таки «белым».

Если иметь в виду ту незавидную роль (Арлекина), которую после 1904 года станет играть Андрей Белый в жизненной драме Блока, то так и подмывает связать таинственного «белого» (который в конце цитированного стиха, «торжествуя победу могилы, <...> смотрит в морозную даль») с поэтом Андреем Белым. Нет, конечно, не может быть и речи о том, что Блок в этих стихах имел в виду Белого – ведь в декабре 1901 года Блок еще, кажется, даже не знал о существовании писателя с таким псевдонимом (хотя и слыхал о московском студенте Борисе Бугаеве, что-то там пишущем). Однако в общий контекст очень странных, подчас совершенно мистических взаимоотношений этих двух символистов такое, прямо скажем, пророчество свободно укладывается.

Линию странных увязок блоковского Арлекина с Андреем Белым прекрасно можно продолжить, но – не сейчас. Сейчас важно только заметить, что с конца 1901 года в стихах автора «Двенадцати» появляется тритагонист – некий «карлик», «двойник», «арлекин» и т. д., – который с тех пор приходит все чаще и чаще. И в конце концов оборачивается Ванькой. То, что этот образ возникает в поэзии Блока еще до начала в его жизни всякого рода треугольных драм, весьма знаменательно. Это значит, что Арлекин-Ванька возникает вовсе не как отражение опыта неких реальных событий жизни поэта. Скорее наоборот: то в душе Блока, что станет впоследствии Ванькой, предуготовляет ход грядущих событий – как в жизни, так и в поэзии.



У тебя на шее, Катя,
Шрам не зажил от ножа.
У тебя под грудью, Катя,
Та царапина свежа!

Эх, эх, попляши!
Больно ножки хороши!


Явления Прекрасной Дамы еще до прихода призрачного «белого» сопровождались у Блока подчас дурными предчувствиями: «Но страшно мне: изменишь облик Ты». А после прихода «белого» речь идет уже и о знании: «Знал – изменится она». Кажется, автор успел хорошо узнать характер своего Арлекина. Еще бы: «Я ждал под окнами в тени, // Готовый гибнуть и смеяться. // Они ушли туда – одни – // Любить, мечтать и целоваться». И разумеется, когда «за бледной Коломбиной бежал звенящий Арлекин», «обманутый Пьеро» чувствовал себя несчастным. И «проходил с мечтой о чуде, томимый похотью чужой», когда ему «мнился неотступный друг». Но все-таки – кто это? Какой-то реальный соперник?

Таковой неизвестен. А вот сумасшедшая влюбленность в Любу Менделееву, особенно обострившаяся в начале 1902 года, отлично известна. «Бестрепетно неподвижное Солнце Завета», «земное воплощение пресловутой Пречистой Девы или Вечной женственности» – вот как обозначается Менделеева в письмах Блока (правда, не отправленных адресату). И это не какие-нибудь там фигуральные выражения – это вера, установка, руководство к действию. Это было смертельно серьезно и имело последствия (о чем и предупреждал Владимир Соловьев: «Перенесение плотских, животно-человеческих отношений в область сверхчеловеческую есть величайшая мерзость и причина крайней погибели»). Дело в том, что «ноуменальная» сущность (каковой Блок назначил Любовь Дмитриевну) или «фантастическая фикция» (как сама она называла представления Блока о ней) не ест, не пьет и не вступает в интимные отношения. А Менделеева всего этого, естественно, очень хотела. И даже весьма искусно разжигала Блока (а потом и Белого), который ведь тоже не из одного только звездного эфира состоял – разжигался. И вскоре и женился на «неподвижном Солнце».

Из эмпирей религиозно-мистической части души Блока (той, что сформировалась в детстве путем сугубо женского воспитания и в дальнейшем нашла опору в соловьевстве) естественные человеческие страсти (проявления вожделеющей, нижней, инстинктивной части души самого же Блока) виделись чем-то чуждым и даже враждебным. Между этими двумя частями души наметился раскол. Вот почему субъект, которому являлись «неизреченные» женственные образы, вдруг стал обнаруживать в тех же видениях «другого» – демонического, похотливого, счастливого соперника, с которым Прекрасная Дама видений стремилась улизнуть, оставляя платонического воздыхателя в мистическом тумане и томлении «похотью чужой». Нехорошо, но надо иметь в виду, что этот счастливый соперник – сам же Блок, его страстный порыв, встающий, как «призрак беззаконный, зеркальной гладью отражен» (имеются и стихи, написанные от имени этого призрака).

При таком рассмотрении какая-то конкретная «блочья жена» (как называла Менделееву Гиппиус) уже как бы даже и вообще ни при чем. Ведь сценарий, изложенный «на страницах тайной книги», вовсе и не предполагает никакой конкретной женщины, а предполагает только – что «изменится она». Но эта измена Коломбины, переход ее от платонического Пьеро к похотливому Арлекину – дело внутреннее. Собственно, этот треугольник – только структура в душе. Место на вершинах его может занять кто (и что) угодно.



Трах, тарарах-тах-тах-тах-тах!
Вскрутился к небу снежный прах!..

Лихач — и с Ванькой — наутек...
Еще разок! Взводи курок!..

Трах-тарарах! Ты будешь знать,
Как с девочкой чужой гулять!..


Эта структура работает также и в социально-политической проекции. На место Коломбины можно подставить Россию. Получится все та же трансформация идеала. Сначала: «Русь, она и в снах необычайна», «о, Русь моя! Жена моя!». А потом – «пальнем-ка пулей в Святую Русь» (и немедленно убивают Катьку). И наконец, уже предсмертное: «Слопала-таки поганая, гугнивая, родимая матушка Россия, как чушка – своего поросенка». Интеллигентские бредни романтического Пьеро и в социальной плоскости оборачиваются полным разочарованием: Россия, как толстомордая Катька, отдается в руки похотливых ванек, а революционная попытка вырвать ее из этих объятий оборачивается кровавой катастрофой.

Чем же, однако, оказывается Арлекин (еще одна вершина душевного треугольника Блока) в социальной плоскости? Да просто желудочно-генитальной стихией, спроецированной в социальную сферу, – буржуазностью, тем, что более всего было ненавистно Блоку в начале 1918 года. В Дневнике от 5-го января (первый набросок статьи «Интеллигенция и революция»), рассуждение о музыке революции заканчивается упреком к интеллигентам: «Как буржуи, дрожите над своим карманом». И сразу вдруг, как пояснение: «В голосе этой барышни за стеной – какая тупость, какая скука: домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают. Когда она наконец ожеребится? Ходит же туда какой-то корнет». Ванька?

Кстати, к вопросу «о музыке». В буржуазных «фортепианах» Блоку слышатся мотивы пушкинских «Бесов». И это – за два дня до начала писания поэмы. Но подобного рода записи о соседях часто повторяются в Дневнике того периода. Да еще – с приговорками, типа: «Отойди от меня, сатана, отойди от меня, буржуа». В таком контексте становится очень значительной ругань ревнивого визионера Петьки при его первом появлении в поэме: «Ну, Ванька, сукин сын, буржуй, мою попробуй, поцелуй!» Ванюха тут, видите ли, сразу и «сукин сын» (то есть «пес»), и «буржуй». Но ведь это же – та самая парочка, которую красногвардейцы вскоре встретят на метафизическом «перекрестке» истории, где «старый мир», стоя за «безмолвным, как вопрос», буржуем, решает «загадку» «России – Сфинкса».

Эдиповская коллизия русской революции разрешается тем, что «пес» присоединяется к красногвардейцам, после чего они начинают наблюдать привидение, очень похожее на то, что давно являлось Блоку как Арлекин. Замечательно, что Блок еще в «Балаганчике» представил эту демоническую фигуру как вождя масс. Там, ближе к концу, на сцену выходит Хор факельщиков (аналог ночного дозора «Двенадцати»), взывающий: «Где ты, сверкающий, быстрый, пламенный вождь!» Далее ремарка: «Арлекин выступает из хора, как корифей». Это ведь буквальное изображение воплощения воли коллектива (как и в «Двенадцати»). А вот и звуковой ряд этого воплощения: «По улицам сонным и снежным я таскал глупца за собой». То есть Пьеро, видящего сны наяву. А вот и пробуждение (пророчество о нем из 1906 года): Арлекин «прыгает в окно. Даль, видимая в окне, оказывается нарисованной на бумаге. Бумага лопнула… На фоне занимающейся зари стоит, чуть колеблемая дорассветным ветром, - смерть». (Она же Коломбина). Пьеро причитает: «Куда ты завел?»

Куда? Сегодня нам это очень хорошо известно, ибо вещие сны Блока сбылись. Позывы желудочно-генитальной сферы души, по бесовскому наваждению, трансформировавшиеся в мечты о социально-экономическом рае, привели к царству смерти и тотального насилия. Что, увы, неизбежно, поскольку чревная сфера души – и есть сфера смерти (свидетель – Бахтин). Красногвардейцы (петьки) идут бороться с буржуями – с тем «старым миром», который, как им кажется, есть зло. Но они ведь и сами буржуи, поскольку являются носителями той самой демонической стихии, с которой вышли бороться. «Старый мир» – «пес безродный» (и «голодный») – тут как тут, идет с ними (и в них) и дразнит их соблазнительным призраком счастливого будущего, в котором на деле могут воплотиться только их животные похоти. Они, впрочем, воюют и с бесами в себе, они по ним даже стреляют. Но диалектика тут такова, что, целя в брюхо присущей человеку буржуазности (которая движет и эту революцию), Петька убивает свой идеал – и Россию, и революцию.



Стоит буржуй на перекрестке
И в воротник упрятал нос.
А рядом жмется шерстью жесткой
Поджавший хвост паршивый пес.


В общем, не стоит отождествлять галлюцинирующего Петьку, живущего в душе Блока, с самим Блоком. Петька еще мог написать некоторые пассажи статьи «Интеллигенция и революция». Блок же, «в согласии со стихией», написал поэму о гибели надежд на революционное преображение человека.



... И идут без имени святого
Все двенадцать — вдаль.
Ко всему готовы,
Ничего не жаль...


Иллюстрации Юрия Анненкова, журнал "Перемены"

http://www.peremeny.ru/column/view/976/
Прикрепления: 7022220.jpg(23.1 Kb) · 2916569.jpg(32.3 Kb) · 9867654.jpg(24.6 Kb) · 2060538.jpg(31.6 Kb) · 2689912.jpg(27.7 Kb) · 9054860.jpg(28.3 Kb) · 7611457.jpg(21.9 Kb) · 5719239.jpg(28.1 Kb) · 9138095.jpg(19.8 Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Пятница, 02 Мар 2018, 15:39 | Сообщение # 4
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5856
Статус: Offline
Александр Блок. Из записных книжек и дневников


рис. неиз. худ. 1900-ые годы. Литературный гос. музей. Москва

http://silverage.ru/blokdnevniki/
Прикрепления: 1129483.jpg(11.8 Kb)
 
Форум » Размышления » Биографии, воспоминания » ПАМЯТИ АЛЕКСАНДРА БЛОКА
  • Страница 1 из 1
  • 1
Поиск:

Савченкова Анастасия © 2018
Сайт управляется системой uCoz