[ Правила форума · Обновленные темы · Новые сообщения · Участники · ]
  • Страница 2 из 3
  • «
  • 1
  • 2
  • 3
  • »
Форум » Размышления » Биографии, воспоминания » У ЕСЕНИНА ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ (редактирование новой страницы рубрики)
У ЕСЕНИНА ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
Валентина_КочероваДата: Среда, 23 Окт 2019, 11:52 | Сообщение # 16
Группа: Администраторы
Сообщений: 6301
Статус: Offline
Утром я пришел на пепелище и заплакал: «Милая мама, чует ли твое сердечко, что твой сыночек горько плачет на горелых бревнышках. Прилети ты ко мне сизой голубкой, посмотри на меня. Мама, ты моя мама, зачем ты только меня, несчастного родила, такого горемыку». Собрались все соседи, плачут, успокаивают меня: «Не надо плакать, у тебя мать хорошая, она тебя не бросит, защитит и приголубит тебя, несчастного». Стал я упорно проситься на работу, но не пускает меня Екатерина Петровна.
- Нет, - говорит, - не пущу я тебя, ребенка, пойти по миру, тебя с собой возьму, будем сыты.
Стали в селе собираться люди на заработки, собирается и сестра воспитательницы Анна, забрала и меня с собой. 10 мая 1915 года приехали мы в Москву. Город на меня произвел необыкновенное впечатление. С Казанского вокзала мы пошли к Наталье Петровне. Её мы застали в великом горе. От неё ушел муж, и опять вечером рассказы и слезы. Но плачь, не плачь, а работать надо. Через день меня повели на работу в чайную. С хозяином договорились, что он возьмет меня мыть чайную посуду с жалованием 8 рублей в месяц.
На следующий день я приступил к своей работе. Работа мне нравилась, я не уставал, не скучал, в чайной играла музыка. Меня вскоре заметили важные господа и потребовали у хозяина, чтобы я прислуживал им. Через некоторое время хозяин посылает работать в зал этих господ. Меня подстригли в парикмахерской, стал я неузнаваем. Хозяин научил меня разговаривать с господами на «с». Увидев меня, посетители выразили восторг и удовольствие. Я ко всем был внимателен. Когда господа ушли, на каждом столе под бокалами оставили деньги, не начатые плитки шоколада. Уходя, они говорили: «Там оставили тебе». Моя же мать ничего не знала о том, что мы сгорели, о том, что я уехал из деревни. Спустя несколько недель после пожара, как после она рассказывала - не могла найти себе места от давящих её дум. Набрала два деревянных ящика добра и поехала в деревню к сыну. Сошла на станции, ни одного извозчика, она решила переночевать на станции. На станции были и другие люди. Рядом с ней сидит смуглая женщина и обращается к матери:
- Мне знакомо ваше лицо, но не знаю я, где вас видела? Далеко вам идти?
- В Петровичи, к Разгуляевой Екатерине Петровне.
- А, это к хромой? А она вам родня?
- Да, и нет, у нее воспитывается мой сын Саша.
- А, вот и вспомнила, где я вас видела: вы с ним ходили в церковь. А туда вы напрасно сейчас едете. Они ведь на самую пасху до дла сгорели. А как на другой день Саша плакал, мы сами с ним со стороны наплакались. Всё вас вспоминал. «Мама моя, родная моя, что мне делать, куда деваться». А его Екатерина Петровна отправила со своей сестрой в Москву. Всех я их знаю,
- а у самой полны глаза слез. Она села на диван и заплакала. - Спасибо, что сказала, я теперь вернусь назад. Всем передай привет, скажите, что я очень огорчилась, что его так рано отправили в Москву.

По приезду домой она втайне от отца написала письмо Сергею, на которое он ответил, что приедет. В конце июля приезжает в деревню пижоном. Она была ему очень рада, встретила приветливо, не могла сказать слова против, боялась, как бы его не обидеть. В этот день мать приготовила завтрак и пошла будить сына. Сергей спал в амбаре. Сели за стол.
- Ну, мать, а голову поправить как бы?
Мать усмехнулась:
- Сейчас, сама знаю.
- Ну вот и хорошо.

А Татьяна Федоровна не знает, как ей начать разговор о Саше.
- Сергей, я хотела с тобой сегодня поговорить. Кого ты больше жалеешь: мать или отца?
- Эх, мать, когда ты мне рассказываешь о своей жизни - тебя, когда отец жалуется на свою судьбу - его. Обоих мне вас жалко, и вот, когда вы поврозь - это еще хуже. И как больно мать - ведь ты про отца лишний раз не спросишь.
- Но, Сергей, одно я тебе скажу: лучше, что мы с ним поврозь живем. Если бы мы с ним вместе жили, я бы не пережила, тошно мне с ним.
- А он про тебя часто говорит.
- Мне от этого не легче. Вот поживешь на свете, узнаешь, что такое муж и жена, и что такое дружба.
- Ну, ладно, давай я тебе свои стихи прочту. Это лучше будет.
- Подожди, мы еще только начали разговор.
- Ну давай, давай, мать. И плохая ты, и хорошая мать, я должен всё от тебя выслушать.
- Сергей, у меня есть одно больное место, о котором я давно тебе собиралась рассказать.


Но в это время, в тот момент, которого она так долго ждала, входят два товарища и Сергей ушел с ними. (С большим чувством обиды, вспоминая, рассказывала об этом мать). Спустя два дня видит,
что стоит Сергей около окна и смотрит в сторону реки, задумался.
- Чем недоволен? – спрашивает мать.
- Эх, мать, я всё думаю. Красивые места наши. Леса, луга, реки. Многое я видел, хотя и молод, и скажу, что наши места самые красивые.
Разговорились обо всем да обо всех.
- А что, Сережа, тебе Анна Романовна (Изряднова) нравится?
- Мне? Как тебе твой муж.
- Значит, не любишь, а ведь у нее скоро будет ребенок…
- Ну и что ж. Пусть растет.
- Пока его нет, его и не жаль тебе, а когда народится, по-другому запоешь, и пожалеешь тогда. Первые детки ягодки.
- А вот тогда и посмотрим, мама. А ты переживаешь? Как много тебе пришлось пережить из-за нас. Вот, когда ты меня отдавала к бабке и деду, ушла в Рязань. Не сладко тебе там было.
- Да, сколько я там слез пролила, да не только слез, крови сколько потеряла.
- Как крови?
- У меня там сын родился.
- Сын, другой? А где он сейчас?
- Он находится на воспитании у хромой Екатерины. (А сама заплакала). Как мне тяжело, я мать, мне всех жалко, какой я палец не укушу, мне всё больно, и всё больнее мне Саша. Он вырос с чужими людьми. Он обижен, он страдает из-за меня. Я ему за муки до смерти обязана. Тебя вот о чем хочу я спросить: «Когда ты жил у деда и у бабки, тебя не обижали?».
- Ох, да как часто мне попадало из-за его дочери Дуньки. Помню, как меня однажды больно ударил дядя Саша. И крикнул: «Вон отсюда!» Я ушел в огород, от обиды заплакал.
- Ну вот, а Саша один кругом. Ты должен ему посочувствовать.
- Сочувствовать, сочувствовать-то я ему буду, а вот помочь чем? Помочь я ему сейчас не могу. Я ведь еще сам молод. Я надеюсь, что мы с ним скоро встретимся. А где он сейчас? Когда ты его последний раз видела?
- Я его уже не видела три года. Два месяца назад я поехала к нему, а мне на станции Вышгород сказали, что его проводили в Москву. А где в Москве - не знаю.
- Ну, мать, ладно. Много ты мучилась, а теперь мы в люди выйдем.
- Знаешь, Сережа, моя материнская к тебе просьба - друг друга не бросайте. Ведь вы единоутробники.

После этой беседы она больше не возвращалась к этой теме. Сергей хорошо отдохнул и уехал. Опять стало скучно. Настал сентябрь. Катю проводили в 3-й класс учиться. Дела шли хорошо, но сердце матери не находило покоя. Как там Саша? И решила написать письмо Екатерине Петровне.

«Дорогая подруженька, слышала о вашем несчастье, не раз мне пришлось плакать. Ехала вас навестить, везла вам кое-что, но на станции Вышгород узнала, что Саша уехал в Москву. Пришлось всплакнуть и вернуться с багажом домой. А сейчас решила написать вам, чтобы кто-нибудь из вас приехал, чтобы обо всем рассказал, переговорить и посоветоваться о Саше. Вот и все. Я жду вашего приезда. До свидания. Т.Ф.Есенина». Письмо получили и решили, что поедет отец Екатерины Петровны - Петр Андреевич. По прибытию в село Константиново он быстро нашел дом Есениных. Мать сердечно обрадовалась приезду деда.
- Садитесь, садитесь, Петр Андреевич. Я так рада. Устал с дороги? Сейчас с тобой будем чай пить, закусим.
За столом долго говорили о жизни, о Саше.
- Тебе с собой я наберу что-нибудь, поддержу вас, а то после пожара этого наверно разуты, раздеты.
Она набрала два ящика обуви и одежды.
- Спасибо, спасибо! Как я с таким грузом дойду до станции?
- Дядя Петр, я уже побеспокоилась о лошади, тебя повезут.
- Спасибо, добра твоего не забудем.

На прощанье попросила мать писем ей не писать, так как они могут попасть в руки мужа. Только дядя Петр за порог, а соседи на порог: «Что это за старик? Что он привез?» - «Этот старик валенки валял».
Настал апрель 1916 года, а Саша всё жил в Москве, зарабатывал деньги. В мае поехал к воспитательнице в деревню. Купил себе костюм, ботинки и фетровую шляпу, и в кармане звенит серебро. Воспитательнице купил тапочки с лакированной отделкой, на сарафан матери и множество мелких подарков. Все рады моему приезду, на меня не налюбуются. Погостил я в деревне две недели, мне теперь здесь не нравилось, и я уехал в Москву. Там мне предложили службу в трактире на Зацепе. Дали оклад 9 рублей и большой зал. Здесь я проработал год, надоело мне служить в трактире и я устроился работать на зеркальную фабрику подручным мастером. Жалованье было 1 руб. 26 копеек в день. Я проработал 6 месяцев и вот 25 октября 1917 года вбегает к нам мужчина и крикнул: «Бросайте работу! Айда бить буржуев!» Слышим, везде поют: «Мы сами набьем патроны, к ружьям привинтим штыки». Несут красные флаги - началась революция.

10 января 1918 г. я опять поехал в деревню Петровичи. В деревне был голод, день шел за днем, а я жил и не работал. А семья большая, все выросли, я приехал девятый. Семья бедная, хлеба нет, работать никто не любит и не хотел. Вся забота лежала на дедушке. Один он заботился обо всем, работал день и ночь. Весной были вынуждены пойти в разные стороны на заработки. Мне хотелось поехать к матери, но воспитательница мне ехать отсоветовала: «Она и без тебя с ума сходит». И благословила в поездку в Самарскую губернию, собрала все мои пожитки, дала в руки палку, а в кармане ни копейки. Пришел я на разъезд Павловский, сел в товарный вагон и поехал. Доехал до г. Симбирска, а ехал 5 суток. Питался тем, что просил у людей, некоторые давали, а некоторые ругали. Но что ж делать, никто ведь не знал моей судьбы. В Симбирске меня в вокзал не пустили. Настала ночь. Что делать, куда деваться от темной ночи. Стою и даже плачу - мне ведь всего 15 лет. Подходит ко мне парень, такой же, как и я.
- Ну что, тебя не пускают в вокзал? Меня тоже. Как тебя зовут?
- Саша.
- Сашка, поедем отсюда подальше на ст. Чердакин, отсюда 25 км. Туда сейчас товарный поезд идет. Сели мы на тормоз и приехали. На станции холодно, да и ничего кроме воды не ели.
- А куда ты потом поедешь?
– спрашиваю я своего попутчика, которого узнал, что зовут Мишей.
- Куда глаза глядят.
- А у тебя мать есть?
- Да.
- А почему ты от матери ушел?
- Знаешь, Саша, от хорошей никто не уйдет, а она совсем чужая стала, совсем забыла и забросила меня. И отец от неё ушел к другой, мать тоже другого привела, милиционера, каждый день с матерью пьют, а напьются - ругаются. Нас ведь трое, я самый большой. Я всё понимаю, противно мне, взял и ушел.
- А ты бы к отцу, - посочувствовал я.
- А там мачеха как зверь. Если придешь, говорит, голову отрублю.

Так все друг другу рассказывали, вывернули свои души. Утром решили пойти в деревню Любовка. Поплелись потихоньку. Дошли до первой деревни, решили попросить хлебушка. Постучались, выходит женщина лет 45, попросили мы у неё хлеба.
- Куда вы идете? – спрашивает она.
- В деревню Любовку.
- О, это далеко. Зайдите, я вам горячих щей налью.

Налила она нам большую чашку щей, мы её с таким аппетитом опорожнили, а муж её сидит и говорит: «Дай им еще молока». Пришла хозяйка, принесла кринку молока, поставила на стол. Поели мы, подкрепились хорошо.
- Спасибо вам за хлеб, соль.
Дали нам на дорогу хлеба.
- Пускай помянут нашего Алексея. У нас такой же был, умер от тифа.
- До свидания.
- Идите с богом.


В деревне Любавка мы обратились прямо в сельсовет с просьбой нас куда-нибудь устроить. Вечером собралось в деревне собрание. В конце собрания председатель сказал о нашем присутствии и нашем намерении работать. Нас взяли в работники, меня на один конец деревни, Мишку - на другой. Привел меня мой хозяин дядя Ваня к себе в дом.
- Ну, старуха, привел нам помощника.
- Больно молод, ему будет у нас тяжело.
- Ничего, привыкнет, приучим ко всему. А теперь садись, чай, есть хочешь?

Поужинали и после ужина все я им о себе рассказал. Кто я, откуда я. Они мне рассказали, какое у них хозяйство: 5 лошадей, 2 коровы, бык, овцы, гуси, куры, но о работе и о плате не говорилось, сказали, посмотрим, какой ты будешь работник. В пять часов утра будит меня хозяйка: «Вставая, хозяин пошел во двор. Что ж ты тянешься, привыкай, так будешь вставать каждый день».
Проработал я у них два месяца и как-то за ужином заявляю, что больше у них не работник. Они повесили головы.
- Александр, чем ты недоволен?
- Я всем доволен, но я очень скучаю без своих людей, хочу поехать в Сибирь, там теперь наши.
- Ну вот что, ты сезон у нас не отработал, платить мы тебе ничего не будем.
- Ничего мне и не надо. Дайте только на дорогу хлеба
.
Пошел проститься с Мишей.
- Ну, Миша, я уезжаю.
- Что же, надоело?
- Нет, очень трудно, работа тяжелая, а харчи плохие и не досыта.
- А я, Саша, не могу на это жаловаться. Так куда теперь путь держишь?
- В Сибирь. Туда от нас уехало еще в 1912 году 12 семей, живут хорошо, помогут и мне.
- А я никуда не поеду. Это моя губерния.

Простились мы и опять в путь, в Сибирь. На станции Чердакин сел на паровоз пассажирского поезда, примостился на уголь. Так ехал трое суток, до города Кургана. Вышел весь черный, подходит ко мне милиционер и спрашивает паспорт. Я подал, он отобрал паспорт и велел зайти за ним в железнодорожную милицию. А я боялся милиции и не пошел за паспортом, а сел в товарный поезд, в котором ехали солдаты, и уехал. В дороге меня солдаты жалели, кормили. У станции Татарской вышел, солдаты дали мне с собой сухарей и сахару. Переночевал я на вокзале, а утром отправился в дорогу. До села Утлика было верст 80. Иду босяком, ноги все сбил, подошвы потрескались, а жара стоит 50 градусов, пить хочется. Наконец дошел до Утлики, спрашиваю Кондрашовых, Терениных. Но никого из наших не оказалось.

Деревня мне понравилась, народ добрый, живут хорошо. Два дня отдохнул, иду дальше, до следующей шел целую неделю. Прихожу, спрашиваю своих, отдохну и опять в путь, искать своих. Иду. Путь далекий. Некоторые обгоняли, добрые сажали, верст 10 подбросят, даже давали что-нибудь покушать. А дороги идут все лесами. Иду так бором и волка от себя в метрах 15 вижу. Я остановился, от страха замер на месте: «Боже мой, что мне делать?» Стою и вдруг вижу сзади меня едет несколько подвод, я оглянулся и бросился бежать им навстречу. На обозе ехали киргизы, которые были известны своей жестокостью. Я их испугался больше, чем волка, но ничего, в страхе доехал я с ними до села и думаю: «Неужели я еще жив!». Лег на землю и заплакал. На что похожа моя жизнь! Не было у меня детства, не было юности. Одно страдание, одни оскорбления, одни унижения, голод и холод. И ты только один переживаешь всё это, никто не разделит с тобой горькой участи. Расступись земля-матушка, возьми меня! Такие вещи бывали со мной частенько. В слезах я часто обращался с молитвой к матери. Наконец добрался до села Утятки Ярковской волости. Мне сразу показали дом кузнеца Ивана Федоровича Нестерова, с которым я жил рядом. Подхожу к кузнице, стучат молотки.
- Бог в помощь, - сказал я, подходя. В кузнице стучит Иван Федорович и его сын Иван, мой друг.
- Далеко я к вам шел.
- А кто ты такой?
- Я Саша Разгуляев, приемыш Екатерины Разгуляевой.
- Ой, батюшки, как ты до нас дошел? А я тебя и не узнал
.
Они бросили работу, глядят на меня, узнают и не узнают. Повели меня в хату.
- Груша, узнаешь гостя?
- Нет.
- Да как же, это Сашка Кати хромой.
- Ой, Саша, бог мой. Ну и здоровый.

Поцеловались.
- Сейчас, сейчас обедать.
Все удивляются, качают головой: такую даль, без адреса, такой молодой и нашел. Обед был хороший, вытащили самогон. Первым делом спросили: «Ну как, Саша, твоя мать? А как хромая Катя? Как они тебя в такую даль проводили?»
- Голод заставил, нет хлеба, голод куда хочешь загонит.

Пришли другие соседи, всем не терпелось узнать, как там живут на родине, расспрашивали про родных и знакомых Я всё рассказал. На следующий день меня приглашают в гости то одни, то другие, все жизнью довольны, живут хорошо, хлеб некуда девать, амбары полны, а в России хлеба нет, голод. Два месяца я гостил в деревне, по вечерам гуляли по деревне с парнями и девушками. Я подрядился в работники до зимы за валенки и полушубок к зиме. Тут-то я понял, как дается хлеб, не было времени сходить погулять, тут-то мне и не понравилось. Без привычки руки были в мозолях. Я похудел, ел не досыта, уставал и уставший не хотел есть. А от хозяина я получаю упреки.

Вскоре приехали к моему хозяину из России мать с отцом. Я узнал от них, что Екатерина Петровна уехала со своей семьей в Рубцовск, в Алтайский край, который находится сравнительно недалеко отсюда. Я был очень рад и сразу решил поехать к ним. Это же мне советовали многие односельчане. Меня провожало много народу, провожали ребята и девчата с гармошкой, с песнями и плясками. При прощании все поцеловались, и я направился на станцию Каргей. До станции было 80 км, шел я двое суток и пришел на станцию вечером. Как и прежде, я приспособился на тендер паровоза. Приехал в Рубцовск и думаю, что,  наконец,  кончились мои муки, добрался.  Вечер был такой чудесный, тихо, спокойно.  Иду, куда не знаю, иду и думаю, как меня встретит воспитательница, как она обрадуется.  Иду и вижу,  навстречу идет мне девушка лет 15 в рязанском наряде, наша девушка.
- Девушка,  я только приехал сюда, здесь есть из Рязани люди? Я ищу Екатерину Разгуляеву,  хромую, на костылях.
- Знаю, это тетя  Катя. Пойдемте, я провожу вас.

Идем с ней и разговариваем.
- Вот этот первый дом Разгуляевых. Дошел до дому, смотрю, а во дворе народу много  -  все наши. А может быть мне будут не рады, скажут, уехал и приехал. Нет, воспитательница будет рада, но сможет ли она пригреть? Но показаться надо. Пусть ложатся спать, вызову воспитательницу, поговорю, что дальше делать. Когда улеглись все спать, я вызвал Екатерину Петровну. Она, увидев меня, была удивлена:
- Ой, батюшки, откуда ты взялся?»
- Мама, ты мне не рада?
- Что же делать? Куда деваться? Сейчас в Рязани голод, хлеба нет, последнее время и мякины не стало. А здесь хорошо, хлеб есть. Будешь работать, ты теперь большой, сам себя прокормишь, бояться нечего. Пойдем в дом, я тебя накормлю и уложу спать.


Я напился молока и лег в коридоре. Утром все узнали, что я приехал. «Вот пропащая душа, сколько он выстрадал, а Татьяна хитрая, свалила на людей, как хотите  - выводите в люди. Ну ладно, много мучились, теперь будет легче».  Я чувствовал, что мне в семье не все рады, разговаривают через силу.  Прошел день, другой.  На другой день меня приглашают в затоку за ягодами. Я с удовольствием согласился, сел на бричку и поехали. Нас было человек 25. Когда приехали, то рассыпались кто куда, ягод было много. К вечеру вернулся домой, у меня началась рвота, поднялась температура. На третий день вызвали врача  -  он признал у меня тиф.  Меня отправили в больницу.  В дороге мне воспитательница сказала: «Эх, Саша, ты, наверное, не выдержишь». Мое состояние было очень плохим  -  часто терял сознание, из носа текла кровь в течение нескольких дней. Меня выписали очень слабым. Со слезами вышел из больницы, не зная, куда идти.  Кто мне будет рад? Никто. Иду и плачу. Вхожу в дом. Сидит сноха и пьет с мужем чай. Вместо приветствия проворчала: «Вот кому не подохнуть. Смотри, как болел и остался жив. Брошенные дети  -  живучи».  Я взглянул на них и ничего не сказал, нечего мне было говорить, ведь они хозяева. Я попросил налить мне чашку чая, лег на кровать совершенно больной, а они сидят за столом и пьют чай с сахаром, а им жалко для меня кипятку.  О том, чтобы угостить меня, больного, чаем, не было и речи. Рядом с домом был базар, но ничего не было у меня в кармане.

Однажды стою на базаре, холод, вечер. Стою  в ветхом зипунишке, люди подходят ко мне, говорят, идите домой, простудитесь, но никто не думал о том, что стою тут у дома и думаю,  может быть,  кто-нибудь даст что-нибудь. Только думаю, а попросить не смею, сытый голодного не разумеет.  Постоял на базаре около двух часов, окоченел, но не уходил, а молился о том, чтобы я простудился и умер. Вечером мне опять было плохо, привели врача.  Врач сказал,  что у меня слишком большое истощение и что необходимо усиленное питание. Спрашивает: «Что ты ешь?»  -  «Ничего». Воспитательница сама больна, а я больше никому не нужен. Врач сказал, что меня тогда необходимо положить в больницу, за мной пришлют с носилками. Как хорошо мне теперь казалось в больнице. Чисто, светло, и дают кушать три раза в день. В больнице у меня обострилась боль в ногах, я лишился сна, пропал аппетит. День и ночь плачу: «Господи,  скоро же придет моему страданию конец, сколько же можно страдать». В больницу ко мне никто не приходил, совет врачей решил отправить меня в  Семипалатинск и отнять ногу. «Боже, что мне делать без ноги, на чужой стороне, никому не нужный», - думал я. В палате меня все очень жалели, делились своими передачами, просили доктора помочь мне. От слабости я почти не дышал и был почти холодный. Пришедшая утром сестра подумала, что я умер,  и попросила санитара вынести меня в коридор. В палате все сожалели и говорили: «Ну и хорошо, отмучился». Я спал очень долго, проснулся, кругом темно, не знаю, где я очутился. Ощупал всё кругом, лежу на кровати. Вдруг слышу голос: «У нас молодой парень умер». Они нагибаются надо мной,  и вдруг раздается страшный визг,  и они оба выскочили из этого коридора.  Пришел врач и тоже нашел меня «мертвым».  Я тихо сказал «доктор», и доктор подпрыгнул и шарахнулся в сторону. Он тотчас же распорядился внести меня в палату, где меня встретили радостно: «Значит, проживешь 100 лет!», - говорили.  С каждым днем становилось всё лучше и легче. В больнице не держали более 90 дней, которые я пролежал в ней, а на ногу вставать мне еще нельзя было. Дали палку, но она не помогала. Собрали, одели меня и вывели из больницы: как хочешь, так и прыгай.

Поправлялся я плохо, но всем не терпелось отправить меня на работу. Пришла какая-то женщина нанимать меня на работу, посмотрела и говорит: «Куда он годится в работники, за ним самим еще ухаживать надо».  И ушла. На меня все закричали: «Из дома, лодырь, довольно чужой хлеб есть!» Я горько заплакал и вышел в холодный коридор, а за мной вслед выкидывают мою шапку и рваный полушубок. Иди куда хочешь! Вышел я на улицу, стою у двора, куда идти  - не знаю. На улице буран. Смотрю,  идет военный, его фамилия  Марщанский.
- Что здесь зубами щелкаешь?
- Выгнали, - говорю, - за то, что я не могу работать.
- Какой ты работник! Пойдем к нам, у нас заночуешь. А завтра мы с ними поговорим.

Так я с ними жил две недели. Через трое суток получил валенки, шапку,  стал получать паёк.  На лето уехал в Кузнецовку, где заработал 36 пудов пшеницы и поправился сам. Весь этот хлеб я определил к месту: купил себе корову, сапоги, две рубахи, двое брюк и оставил на зиму хлеба пудов 17. Я уже стал молодым человеком, стали меня приглашать друзья. Сдружился я с хорошими товарищами, поступил учиться в рабфак. Стал читать Пушкина, Гоголя. Учился всю зиму, закончил за 5 классов. Поступил на работу в железнодорожный телеграф на должность рассыльного. Но меня тянуло к родным, хотелось видеть мать.

10 мая 1924 года, получив благословение, я отправился в дорогу. Еду к матери, к своим родным, некоторых из них совсем не знаю, да и мать не видел 11 лет. Сердце болит без конца, как я их увижу, как меня примут и как же я промолвлю голосом «мама». В дороге молчал, вздыхал и только все время смотрел в окно. Смотрел и думал, а ведь у меня есть две сестренки. Какие они, где они, что делают?  А как тяжело ехать туда, где о тебе,  может быть,  позабыли и где тебя никто не ждет. Выхожу на станции Дивово, голова кружится от переутомления, до села Константиново 12 км. Спросил дорогу и пошел. Иду и наглядеться не могу на природу, до чего же она прекрасна, до чего же роскошна. День был очаровательный. Птицы поют на разные голоса, я и говорю себе: вот поют о бродяге. Ну и бродяги бывают разные:  бродяга – вор, бродяга – губящий чужие души, а я бродяга,  который не обидел курицы,  никому дерзкого слова не сказал, а сколько вынес, сколько выстрадал. Как увидел деревню, церковь посередине, не идут мои ноги. Пошел тихо, тихо, будто бы крадусь от кого. На дороге стоит мальчик лет 11-ти, я к нему и обращаюсь: «Скажи, где дом Есениных?»
- У нас домов Есениных много, какой вам надо дом?
- Мне нужно тетю Таню Есенину.
- А монашку тетю Таню. Их дом напротив церкви стоит
.
Иду к дому, а сам дрожу.  Подхожу к дому на расстоянии 10 метров, гляжу на дом,  а в глазах стало темно. Сердце сжалось, стою и ничего перед собою не вижу, и в дом войти не решаюсь, кто знает, как встретят. Поставил чемодан свой, привел себя в порядок, выглядел же я хорошо: на мне были новые сандалии, черная сатиновая рубаха с широким поясом, серая кепка и триковые штаны. Через один дом от дома матери сидят старушки с ребятишками, о чем-то говорят. Заметили меня, перешептываются, видимо, собираются подойти ко мне. Подходят две старухи.
- Здравствуйте, молодой человек, чей ты, далеко ли идешь?
- Я издалека, а иду в Польшу.
- Пешком идете?
- Что же поделаешь. Как-нибудь дойду.
- Пойдемте, мы вас покормим, да отдохнете.
- Нет, нет, спасибо.
- Вот какой народ упрямы поляки, а красивый…

Так и остался я, сижу. К вечеру погода стала портиться, гонят уже ко двору скотину. Вдруг вижу, выходит из дома видная, пышная женщина, встала и смотрит во все стороны, как будто ищет. Я же сижу и не понимаю где я и кого я перед собой вижу, и не чувствую, как по моим щекам протекают горячие слезы, а я шепчу, обращаясь к ней: «Мама, мамуленька». Вдруг она направляется ко мне и поравнявшись со мной, поклонилась и прошла мимо в сторону реки, а я смотрю ей вслед и думаю: «Вот она и не знает, что это её сынок стоит». Скоро она возвратилась назад, еще раз внимательно посмотрела на меня, навстречу бежит ей девочка лет 12. Мне подсказало сердце, что это сестра Шура. Встретив мать, они пошли домой, а я опять один около родной матери, а позвать не могу  -  с горем разошелся, с бедой повстречался.

Сверху стал накрапывать дождь, и я решился зайти к соседям и попросить у них воды. Пригласили они меня в избу к себе, спросили, куда путь держу, сказали, чтобы я подождал, когда самовар поспеет. Сели мы с ней за стол чай пить, подала она мне сковородную пышку. Сидим с ней и обо всем разговариваем, досиделись допоздна.
- Бабушка, можно я у вас переночую?
- Ох, касатик родимый. Я одинокая, старая, всё, что смогу, сделаю, что не могу, то не могу. Был бы хоть мужчина, вот как у соседей.
- А что у вас за соседи?
- Обыкновенные люди.
- А большая у них семья?
- Да нет, вот должен будет сын приехать. Хороший сын, стихи пишет.

Постучались. Мы приумолкли, на дороге появилась моя мать: «Крестная, ты брала у меня сито?»
- Сейчас, Таня, отдам.Мать взяла сито и ушла
.- Ой, батюшки, забыла я её спросить переночевать у них, она бы тебя пустила бы.
- Не надо, бабушка, я уж у вас на крыльце переночую.
- Ну ладно, идите,  ложитесь, я  вам дам  плохонькое одеяло
.
Вышел я на крыльцо, смотрю, ночь темная, а дождик хорош. Постелил поближе к стенке, лег и уснул. Проснулся, уже рассветает, выгоняют скотину со двора. Вижу, как ходит мать с отцом, интересно было смотреть со стороны. Поднялась старуха, поставила самовар.
- Подкрепишься в путь-дорогу.
Я достал из чемодана сухари.
- Не доставай, - говорит старуха,
- я напекла мягких пышек. Живу я бедно, в 22-ом году сгорело полсела. Корову продала, себе домик купила, хоть свой угол есть.  А то дело к старости идет. Подожди, я молочка попрошу у соседки, у них две коровы.

Открыла окно и крикнула: «Татьяна, дай молочка к чаю, а то прохожего нечем угостить».
- Сейчас, крестная, я принесу.
- А она тебе с родных?
– спросил я.
- Она мне крестница, - и только проговорила, входит мать.
- Здравствуйте еще раз.
Я привстал и сказал: «Здравствуйте».
Она поставила горшок и села.
- Далеко путь держите?
- Я иду в Польшу.
- И пешком идете, а сколько вам лет?
- Двадцать.

Сидим, пьем чай.
- Ксеня, сегодня видела сон, такой тяжелый. Вот будто какой праздник, я оделась во все хорошее, глянула в окно и вижу - церковь горит вся золотом, глаза ослепляет. Колокол в церкви бьет, хоть уши затыкай. Выхожу из избы вся нарядная, всё на мне горит, блестит, а на душе так легко и хорошо. В сенях вижу своего мужа, стоит он в собольей шкуре страшный и никак не может закрыть рот, а зубы у него, как у волка. Перекрестилась я и иду к церкви, и вдруг меня неизвестный парень обливает из ведра водой. Я испугалась, крикнула и вижу - по мне вместо воды льется кровь. Посмотрела на парня этого  - он весь похож на Сергея. Вхожу в церковь на паперть и что же вижу.  Не  попов, а музыку, сидят много людей и играют на баянах, гармошках. Сама себе говорю: «Боже мой, что делается в церкви. Ужас!» Не стала стоять и ушла. Иду обратно, меня около дома встречает дева с топором и отрубает голову какому-то парню, а дева похожа на мою Катю, и я сразу проснулась. И куда мой сон делся, я больше уснуть не могла.
- Да это сон! Знаешь, Таня, кровь - это к родному: приедет Сергей. Церковь - это к терпению, гармонь и колокол - это к слуху, дева - это к большому диву. Вот так я разгадала твой сон.
- Ой, как трудно. Ну,  пойду, я так долго у вас просидела.


Ушла мать, а я молчу и вот говорю:
- Бабушка, а интересная женщина?
- Да, эта женщина многое видела. Вот она мне крестница, а как я её жалею. Всё у неё есть, ни в чем не нуждается, но горе у неё очень большое.
- А какое же горе? Сыта она, здорова. Муж при ней, дети при ней. О чем ей думать?
- А нет. С мужем она всю жизнь плохо живет. А еще она всю жизнь скорбит о своем сыне.
- О каком сыне? У неё  же ведь один сын.
- Неизвестно, где он другой-то. И она по нему глазами плачет.

Говорила она мне часа два, а я ни слова, что я сын Татьяны Федоровны, и что я тут и меня искать негде.
- А народ знает об этом сыне?
- А как же, все знают, но не знают, кто  он, где он.

Вылез я из-за стола, поблагодарил бабушку.
- Ну, бабушка, я буду собираться.
- Что ж, иди потихоньку.

А старуха мне продолжает:
- Когда ему было девять лет, он приезжал сюда к матери. Когда огонь зажгли, мы в  окна смотрели, большой мальчик. А где он теперь, никто не знает.
«А я этот и есть, вот я перед вами сижу»
,-  подумал я.
- Бабушка, я сейчас уйду, но мне хочется на прощанье сказать вам что-то. Ты никому не говори.
- Да нет, соколик, разве можно, я пожилая женщина, не способна на это.
- Вот, бабушка, твоя крестница  - моя мать.
- Ой, ой, батюшки! Ой, боже мой, это ты, Саша,  её сын. И ты молчал, а ты весь вылитый мать. Да что я тебя испугалась, даже оставила ночевать на крыльце. Вот старая с ума сошла, кому-то я нужна
.  – а сама плачет, слова не выговаривает.
– Сейчас ты узнаешь, Таня, ничего ты еще не знаешь, родимая, твой сынок Саша у меня. Но как же ей теперь об этом не сказать, как бы нам её не испугать. Какое для неё чудо, вот чудо, вот новость. Никуда ты теперь не ходи, живи у меня. Разве я бы позволила тебе спать на крыльце.

Её внимание вдруг привлекла проехавшая лошадь, которая подъезжала к дому Есениных.
- Ба! Да к ним Сергей приехал, - она открыла окно и крикнула: - Здравствуй, Сережа! С приездом!
- Здравствуй, бабушка Наталья, спасибо, - приветливо отозвался он.
- Вот Татьяне-то радость, два сына приехали. Да от этой радости у неё разрыв сердца будет.

А сама всё ходит по комнате, руками размахивает и навзрыд плачет:
- Ох, ох, да как же Татьяна будет переживать, святые угодники!
Смотрю в окно, вижу, как около дома все суетятся, как радостно принимают Сергея.
- А какая же у тебя судьба, Саша, тебя никто не встретил, никто не узнал. Сергей приехал, он решит твою судьбу. У него голова сама слова родит. Ну и голова у него! Он тебя осчастливит.
Вбегает мать, на лице горит радость.
- Ну вот, бабушка, сын мой приехал, сон мой сбылся, умирать буду, никогда не забуду.
Вбегает сестра Шура.
- Мама, Сергей зовет.
- Иду.
- Бабуся,
- говорю я, - прошу тебя, не будем сегодня говорить обо мне, не надо ей настроение портить.
- Да, да, лучше сегодня не надо
.
Утром я вышел в сад, гляжу, гуляет мой брат. Подошел я к нему, он рвет яблоки и напевает песню: «Умру я, умру я, похоронят меня…» Я приглядываюсь к нему, и в друг он так внимательно посмотрел на меня, но ничего он не знал, и не сказал ни слова, пошел к дому. Я думаю, вот так брат, а как одет: шелковая рубашка с шелковым поясом, лакированные ботинки. Подошел он к матери и спросил: «Чей-то у бабки Натальи парень, такой интересный?»
- Да это из Польши.

Вернулся я в дом, а бабка Наталья говорит:
- Я на вас на братьев в окно глядела, даже заплакала  - два брата в одном саду, оба хорошие. Ведь эту встречу пером не описать.
Наш разговор опять прерывает появление матери.
- Что ты печальна, Таня? – спрашивает бабушка. - У тебя такая радость.
- Не знаю, что-то сердце неспокойно. Даже Сергей заметил мою грусть, думал, что плохо себя чувствую. Не знаю, что со мной!
- А муж что?
- Да я его не замечаю, ушла бы от него, чтобы не слышать его рычанья и упреков. Порою коров смотрит, сколько надоила, испеку хлеб  -  сколько муки истратила. Всё примечает, за всем следит. Хочу пожаловаться Сергею, не могу больше терпеть.
- Таня, принеси нам молока, а то гость хочет от меня уходить.
- Он что-то долго у тебя задержался.
- У него ноги болят, жалко его. Мы все люди. А он парень хороший, он мне всю свою жизнь рассказал, я сидела и плакала.

А сама опять заплакала.
- Как он смотрел на вашу встречу с Сергеем, а когда вы за столом подняли бокалы, я посмотрела на него, он плачет и говорит мне: «Вот и я спешу к матери, неужели и меня так встретят  - конечно, встретят».
А мать сидит и говорит:
- Мне все завидуют, а никто не знает, как мне тяжело живется. Вот и Сергею завидуют, а не знают, сколько он выстрадал: жил у деда и бабки, как над ним дядья издевались, а особенно дядя Саша губастый. А в 5 лет чуть в реке  не утонул. Да, достались мне дети. А Саша? Тому тоже, только от себя отрезала.
- Таня, а где же сейчас он? – спросила бабка.
- Бог  его знает. 11 лет не видела, поминаю его за здоровье, плакала, а теперь сердце окаменело. Если он жив, то придет всё равно. Его мне жальчей всех. Он всех больше пережил. Посылала письма, ответа не получила. Гадала  - живой он, значит придет. Пока я жива, хочется всех собрать вместе, чтобы больше никогда не бросали друг друга.

Вбегает в избу мужик с кнутом: «Здравствуй, сестра! Что же у тебя такие гости, а ты молчишь!»
- Нет, я не молчу, все знают…

А он подходит ко мне и начинает меня целовать. Мать встала, смотрит в недоумении, бабка заплакала, я сам еще ничего не понимаю.
- Дитя мое, Саша, Сашенька, - крикнула мать, заплакала и кинулась ко мне.
– Что же ты молчал, томил мою душу. Батюшки, батюшки!..
- Сестра, успокойся, успокойся, Таня, - я сама второй день плачу.
- А я за рекой был,
- говорит дядя, - и слышу разговор, у Тани-монашки два сына приехали. Спрашивают у меня, а я ничего не знаю, на лошадь  да и сюда.
- Крестная, а ты что молчала?
- А мы с Сашей так договорились.

Дядя Саша плачет, мать меня целует,  бабушка тоже плачет. Дядя Саша  говорит: «Вот что, сестра, чтобы не было скандала, он пойдет к нам в дом. Туда придет Сергей,  и соберутся все другие. Ну,  я поехал. Саша, приходи, вот обрадуется дед  -  два внука».
- А я
, - вдруг стала прежней мать, - пойду домой, свое принесу.
Через несколько минут все зашумело, закипело в избе.  А к дому уже стали собираться люди, разнесся слух: «К Тане второй сын приехал». Покушали, я пошел к деду и бабке, народ на меня смотрит, а мать говорит: «Саша, я сейчас Сергея позову». А дед уже ждет меня на крыльце.
- Здравствуй, дедушка!
- Милый мой Сашенька, какой господь принес тебя
, - обнимает, целует, а сам плачет, гладит по голове.
- Пойдем в избу.
Заходим, со всеми перецеловались, сели и пошли  разговоры. Дед через некоторое время говорит: «Саша, пойдем с тобой, встретим Серегу, посмотрим наши богатства». Пошли к реке, дед всё рассказывает. Вдруг бегут две девочки, в руках хорошие конфеты: «Пойдемте домой, дядя Сережа приехал».
- Ой, дедушка, как мне страшно, что я буду говорить.
- Пойдем, я всё скажу сам.

Взошли на гору и вижу  - мой брат Сергей стоит около дома дедушки.
- Вон Сергей.
 

Валентина_КочероваДата: Среда, 23 Окт 2019, 13:45 | Сообщение # 17
Группа: Администраторы
Сообщений: 6301
Статус: Offline
Смотрю, подходит к нему сосед, дед Алексей, и говорит: «Погостить к нам приехал».
- Да, погостить.
- А брата своего видел?
- Какого брата? 
- Сашку. 
- А где он?
  - даже вздрогнул Сергей.
- Вон идет с дедом Федором. Подходим мы к Сергею, встал против него, он мне прямо в глаза смотрит, а я от страха дрожу.
- Ну, давай познакомимся, брат,
- сказал он. И мы шагнули друг к другу и обнялись, и так крепко целовались и обнимались, что рукам было больно. А народ нас окружил и гудит: «Тети Тани сыновья встретились, этот Сергей, а этот Саша, какие красивые, красавцы. Первый раз увиделись. А где же мать? А Сергею только сказали».
Сергея окружили его друзья детства, а он стоит среди всех, выделяющийся своим счастливым лицом, улыбается и говорит мне: «Пойдем в избу». В избе всё было готово, дед не отходит от своих внуков, смотрит на них: «Ну, теперь я буду спокоен за Сашу». Входит мать, у двери перекрестилась. Улыбнулся Сергей. Села с ним рядом.
- Ну, дочка, у тебя сегодня радостный день. Два сына приехали, да какие, один одного лучше. Сергей, а как ты смотришь вот на это, - дед показал на бутылку. Сергей вытаскивает из кармана 100 рублей и показывает дяде Саше: «Берите на всю сотню». Стали мы беседовать. Дедушка говорит: «Об одном я тебя, Сергей, прошу, ты теперь стал взрослым, самостоятельным, видным, а Саша только на ноги встал, в жизни ничего не видел. Ты с ним единственные братья, вы с ним единоутробники. Тебя мать отдала к нам, а Сашу  -  в самый темный край, убогой бедной девушке. Воспитывала она его 20 лет, а теперь куда хочешь иди  - говорит».
- А разве мы его не признали своим? Он мой сын. Для меня что Сергей, что Саша одинаковы, с ними обоими мучилась. – а сама заплакала.
- Ну ладно, мать, надо радоваться, а ты плачешь. Живы остались, вместе собрались, теперь не пропадем, - успокаивает  мать Сергей.
- Мне так радостно, так хорошо! Вот вы скоро уедете, - говорит мать, - а я останусь дома. Что будет, какие будут скандалы. Не хочу видеть отца.

В это время пришел дядя Саша, все вновь уселись за стол.
- Ну, Саша, - говорит Сергей, - давай со свиданьицем выпьем. Парадом командовал дядя Саша. «Ну, дорогая сестра, - говорит он, - поздравляю тебя с радостью, а тебя, Саша и Сергей, с приездом».
- Вот, Саша, - говорит дед, - ты один там скитался, а мы жили дружной семьей. Ты страдал, а матери было не легче.
- Мы с тобой, Сергей,  братья по матери родные. Попробовал бы ты на моем месте побыть.  По-другому бы ты смотрел на тех, кто здесь сидит.
- Эх, Саша, мы с тобой после договорим, вдвоем. А ты, мать, ступай домой, как бы ни пришел сюда отец, а Шура и Катя пусть сюда придут. Со временем все неприятности уладятся. Мы с Сашей и Катей уедем в Москву. Сашу нужно на работу устроить, уедем ото всех разговоров. Вот какая у нас в семье неурядица,
- говорит Сергей, - даже жить не хочется. Вечером дома опять скандал будет. Мать  - свое, отец  - свое.
- Вот что, Сергей, я в твоем распоряжении, ты старший брат.
- Пойдем, прогуляемся к реке
, - предложил Сергей. - а завтра утром, после завтрака, встретимся с тобой за селом,  и мы пойдем на станцию.
На прощанье дед сказал: «Смотри, Сергей, не обижай Сашу, не бросай его».
- Нет, нет, дедушка, я ко всем имею уважение, а тем более к Саше.

Сергей пожал мне руку, крепко прижал к груди: «Вот и брат мой». Утром я простился и пошел на станцию. Пришел, а тут как тут Сергей с Катей. Взяли билеты, тут же подошел поезд, сели и поехали. Сергей задремал, а я подхожу к сестре и говорю:
- Дома всё в порядке?
- Это из-за тебя такой скандал, отец мать ругал, бил.

Подъезжаем к Москве, он ко мне обращается:
- Знаешь, Саша, как люблю Москву. Она  -  душа моя.
Подумал он и говорит: «У нас теперь два брата и две сестры. Вы с Шурой похожи  друг на друга, а мы с Катей».
Он пригласил нас в ресторан на Казанском вокзале. Музыка играет. Сергей заказал вина, стали мы беседовать, вдруг предложил проводить Катю до извозчика.  
- Проводил.  Она в душе что-то таит.
- А я, Сережа, знаю её мало. Помню, я её обыграл  - она плакала.
- Ну ладно, вот в чем тут дело. Я хорошо понимаю её.  Мне сегодня хочется побыть с тобой.  А ей неприятно, что я переключился к тебе. А как хорошо матери сейчас: мы два брата сейчас вместе.  А я тебе помогу, я тебя за облака занесу. У меня силы хватит.  Немножко я промахнулся. Ведь я пишу, что у меня только две сестры, но это я исправлю, я не забуду брата. Вот только ты мне скажи, что ты читал?
- Читал я мало.
- И всё-таки?
- Пушкина, Гоголя, Толстого
.- Да, Саша, а ты знаешь, что у меня трое детей. Сейчас поедем и посмотрим их.
- Но ты же ни разу не женился?
- Нет, уже три раза. А сейчас Шаляпин предлагает мне свою дочь. Знаешь такого?
- Нет, Сергей, сегодня я никуда с тобой не пойду. Мне нужно быть в Перово. У меня есть рекомендация устроиться на работу.
- А куда ты думаешь?
- На первый раз устроюсь на железную  дорогу, стрелочником.
- О, нет, ты будешь учиться. Я буду тебе помогать. Рублей шестьсот буду давать каждый месяц.
- Нет, Сергей, на твоем иждивении мать, отец, трое детей, сестры. Я сам в состоянии себя обеспечить, а потом по обстановке посмотрим.
- Ну смотри, тебе виднее.
- А что ты мне скажешь на прощанье, и когда мы с тобой встретимся? 
- Встретимся мы обязательно, вот тебе мой адрес: Большая Никитинская, дом 14, квартира 87, Сергей Есенин, телефон  5 -84 -16. Будешь звонить по этому телефону или приезжай, приглашения не жди. От тебя я, Саша, никогда не откажусь. Дорога была первая встреча, а теперь мы родные.

Мы поцеловались и разошлись.  Я оглянулся, он смотрит мне вслед, поднял руку и крикнул: «Доедешь ли ты один, а то лучше пойдем ко мне». Еще раз махнули друг другу рукой,  и я поехал…
http://zinin-miresenina.narod.ru/2012.html
 

Валентина_КочероваДата: Среда, 30 Окт 2019, 09:04 | Сообщение # 18
Группа: Администраторы
Сообщений: 6301
Статус: Offline
МОСКВА «СТОЙЛО ПЕГАСА»
... Когда мы стали спускаться вниз по Тверской, Есенин сказал, что завтра открытие кафе «Стойло Пегаса», и пригласил меня в три часа прийти на обед. Будут все имажинисты и члены «Ассоциации вольнодумцев». «Стойло Пегаса» находилось на Тверской улице, дом №37 (приблизительно там, где теперь на улице Горького кафе «Мороженое», дом № 17). Раньше в этом же помещении было кафе «Бом», которое посещали главным образом литераторы, артисты, художники. Кафе принадлежало одному из популярных музыкальных клоунов-эксцентриков «Бим-Бом» (Радунский-Станевский). Говорили, что это кафе подарила Бому (Станевскому), после Октябрьской революции уехавшему в Польшу, его богатая поклонница Сиротинина, и оно было оборудовано по последнему слову техники и стиля того времени. Когда оно перешло к имажинистам, там не нужно было ничего ремонтировать и ничего приобретать из мебели и кухонной утвари. Работало оно с сентября 1919 по 1922 год. Среди его организаторов и участников были А.Мариенгоф, В Шершеневич, Р.Ивнев, А.Аврамов.


худ. П.Кончаловский "Портрет художника Г.Якулова". 1910.

Для того чтобы придать «Стойлу» эффектный вид, известный художник-имажинист Георгий Якулов нарисовал на вывеске скачущего «Пегаса» и вывел название буквами, которые как бы летели за ним.


Он же с помощью своих учеников выкрасил стены кафе в ультрамариновый цвет, а на них яркими желтыми красками набросал портреты его соратников-имажинистов и цитаты из написанных ими стихов. Между двух зеркал было намечено контурами лицо Есенина с золотистым пухом волос, а под ним выведено:
Срежет мудрый садовник - осень
Головы моей желтый лист.

Слева от зеркала были изображены нагие женщины с глазом в середине живота, справа от другого зеркала глядел человек в цилиндре, в котором можно было признать Мариенгофа, ударяющего кулаком в желтый круг. Этот рисунок поясняли его стихи:
В солнце кулаком бац,
А вы там, - каждый собачьей шерсти блоха,
Ползаете, собираете осколки
Разбитой клизмы.

В углу можно было разглядеть, пожалуй, наиболее удачный портрет Шершеневича и намеченный пунктиром забор, где было написано:
И похабную надпись заборную
Обращаю в священный псалом.

Через год наверху стены, над эстрадой крупными белыми буквами были выведены стихи Есенина:
Плюйся, ветер, охапками листьев,
Я такой же, как ты, хулиган!

Я пришел в «Стойло» немного раньше назначенного часа и увидел Георгия Якулова, принимающего работы своих учеников. Якулов был в ярко-красном плюшевом фраке (постоянно он одевался в штатский костюм с брюками-галифе, вправленными в желтые краги, чем напоминал наездника). Поздоровавшись со мной, он, продолжая давать указания своим расписывающим стены «Стойла» ученикам, с места в карьер стал бранить пожарную охрану, запретившую повесить под потолком фонари и транспарант.

Вскоре в «Стойло» стали собираться приглашенные поэты, художники, писатели. Со многими из них я познакомился в клубе Союза поэтов, с остальными -  здесь. Есенин был необычайно жизнерадостен, подсаживался то к одному, то к другому. Потом первый поднял бокал шампанского за членов «Ассоциации вольнодумцев», говорил о ее культурной роли, призывая всех завоевать первые позиции в искусстве. После него, по обыкновению, с блеском выступил Шершеневич, предлагая тост за образоносцов, за образ. И скаламбурил: «Поэзия без образа - безобразие». Наконец, Есенин заявил, что он просит «приступить к скромной трапезе». Официантки (в отличие от клуба Союза поэтов, где работали только официанты, в «Стойле» был исключительно женский персонал) начали обносить гостей закусками. Многие стали просить Сергея почитать стихи. Читал он с поразительной теплотой, словно выкладывая все, что наболело на душе. Особенно потрясло стихотворение:
Душа грустит о небесах,
Она нездешних нив жилица...

(Из книги М.Д. Ройзмана " Все, что помню о Есенине")


Рукописная афиша вечера имажинистов 14 июня 1920 г. в кафе "Стойло Пегаса"

Публика в литературных кафе была разнородной, вместе с нищей, но интересующейся литературой молодежью, были там и посетители, желающие тряхнуть мошной перед своей дамой. Содержатель буфета в «Стойле Пегаса» А.Силин разбивал без всякой иронии посетителей кафе на «серьезных» и «несерьезных». К «несерьезным» он относил всю пишущую, изображающую и представляющую братию, а к «серьезным» - сухаревцев, охотнорядцев и всякий криминальный и полукриминальный элемент. Однажды один такой посетитель громко говорил что-то своей рыжеволосой спутнице, заглушая выступавшего тогда со своими стихами Рюрика Ивнева. Тогда Сергей Есенин подошел к говорившему и со словами: «Милости прошу со мной!» - взял того за нос и цепко держа его в двух пальцах неторопливо повел к выходу через весь зал. Посетители замерли от восторга, дамочка истерически визжала, а швейцар шикарно распахнул дверь. После этого от «недорезанных буржуев» в кафе отбоя не было, вероятно, и они мечтали о таком триумфальном шествии через зал.

Вот как описывал обстановку в кафе в 1921 году И.Старцев: «Двоящийся в зеркалах свет, нагроможденные из-за тесноты помещения чуть ли не друг на друге столики. Румынский оркестр. Эстрада. По стенам роспись художника Якулова и стихотворные лозунги имажинистов. С одной из стен бросались в глаза золотые завитки волос и неестественно искаженное левыми уклонами живописца лицо Есенина в надписях: «Плюйся, ветер, охапками листьев...»
http://www.bibliotekar.ru/esenin-sergey/6.htm
http://www.el-history.ru/node/547

РЯЗАНЬ
...Рязань давно нас манила. Свистом монгольских стрел над своей брутальной историей. Очертаниями прекрасных древних храмов, которыми уже нельзя полюбоваться, но о которых рассказывает ветер, шумящий на крутояре над Окой. Реками с такими прекрасными названиями – Ока, Пра, Лыбедь, Проня. Великанами соснами в Солотче, о которых писал Паустовский, но слова так полностью и не передают бесчисленность круглых янтарных стволов и аромат сосновых шапок, щекочущих облачный животик у неба. Да что там – лишь Есенин, пожалуй, уловил невидимое особое цветное свечение рязанской раздольной земли. «О Русь – малиновое поле и синь, упавшая в реку...»


Кафе «Стойло Пегаса» на улице Почтовая. За идею – отдельное спасибо его владельцам. Оно находится на рязанском «Арбате» - улице Почтовой. Это подвал, носящий знаменитое имя московского кафе на Тверской №37, где собирались представители русского авангардного образного поэтического направления – имажинисты. На вывеске скакал конь Пегас и тянул за собой летящие буквы: «С-т-о-й-л-о П-е-г-а-с-а». Кафе стало артистическим и собирало, кормило и грело в себе богемную публику – поэтов, художников, писателей. Кстати, кафе яростных «идейных» противников имажинистов – футуристов, во главе с Маяковским, находилось неподалёку в Настасьинском переулке. На потолке «Стойла» конечно же, не преминули позлить своих поэтических конкурентов и изобразили «Манифест» в стихах: «В небе – сплошная рвань, облаки – ряд котлет, все футуристы дрянь, имажинисты – нет».


Рязанское «Стойло» стоит посетить не из-за кухни (она тут более чем средняя), а из-за интерьера. Это подвальное помещение, с кирпичными сводами, полумраком, и расписанными цитатами стихов Есенина стенами.


Меню тоже оформлено фотографиями и текстом очень «по-имажинистски». Причем, сведений о поэте, вы почерпнёте из него гораздо больше, чем из самого музея в Константиново.
http://pamsik.livejournal.com/45903.html


Колокол дремавший 
Разбудил поля, 
Улыбнулась солнцу 
Сонная земля. 

Понеслись удары 
К синим небесам, 
Звонко раздается 
Голос по лесам. 

Скрылась за рекою 
Белая луна, 
Звонко побежала 
Резвая волна. 

Тихая долина 
Отгоняет сон, 
Где-то за дорогой 
Замирает звон


НЕИЗВЕСТНОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ ЕСЕНИНА 
В Доме актера на 100-летнем юбилее народной артистки РСФСР Эдды Юрьевны Урусовой собрались ее поклонники, близкие, друзья и ученики. Проникновенно говорили о человеческих качествах, талантах и удивительной судьбе актрисы. В истории Росмии она была единственной профессиональной актрисой, имеющей княжеские корни. Был и сюрприз - показ видеозаписи с ее воспоминаниями. Актриса рассказала уникальную историю о том, как в начале 20-х гг., когда сажали священников, разрушали храмы, изымали церковные ценности, Демьян Бедный написал антирелигиозную поэму «Евангелие». Она была опубликована в газетах «Правда» и «Беднота». Сергей Есенин откликнулся на нее своим стихотворением, которое так и не было напечатано, но разошлось в среде театральной молодежи. 

Ответ на Евангелие Демьяна Бедного 
Я часто думаю, за что Его казнили, 
За что Он жертвовал Своею головой, 
За то ль, что, Враг суббот, Он против 
всякой гнили 
Отважно поднял голос Свой! 

За то ли, что в стране проконсула 
Пилата, 
Где культом кесаря полны и свет, 
и тень, 
Он с кучкой рыбаков из бедных 
деревень 
За кесарем признал лишь силу злата. 

За то ли, что, Себя на части разрывая, 
Он к горю каждого был милосерд 
и чуток. 
И всех благословлял, мучительно 
страдая, 
И маленьких детей, и грязных 
проституток. 

Не знаю, но в евангельи твоем 
Я не нашел, Демьян, правдивого 
ответа. 
В нем много бойких слов, ах, как их 
много в нем, 
Но есть ли хоть одно, достойное 
поэта? 

Я не из тех, кто признает попов, 
Кто безотчетно верит в Бога, 
Кто лоб свой расшибить готов, 
Молясь у каждого церковного порога. 

Я не люблю религии раба, 
Покорного от века и до века, 
И вера у меня в чудесное слаба, 
Я верю в знания и силы человека. 

Я знаю, что, стремясь по чуждому 
пути, 
Здесь, на земле, не расставаясь 
с телом, 
Не мы, так кто-нибудь ведь должен 
же дойти 
Воистину к божественным пределам. 

И все ж, когда я в «Правде» прочитал 
Неправду о Христе блудливого 
Демьяна, 
Мне стало стыдно так, как будто 
я попал 
В блевотину, изверженную спьяна. 

Пусть Будда, Моисей, Конфуций 
и Христос, 
Сократ — все миф. Мы это понимаем. 
Но все-таки нельзя ж, как годовалый 
пес, 
На все и вся захлебываться лаем. 

Христос - Сын плотника — когда-то 
был казнен, 
Пусть это миф, но все ж, когда 
прохожий 
Спросил Его: «Кто Ты?» - ему 
ответил Он: 
«Сын человеческий», — и не сказал: 
«Сын Божий». 

Ты испытал, Демьян, всего один 
арест, 
И то скулишь: «Ах, крест мне выпал 
лютый!» 
А что ж, когда б тебе голгофский 
дали крест 
Иль чашу с едкою цикутой? 

Хватило б у тебя величья до конца 
В последний час, по их примеру тоже, 
Благословлять весь мир под тернием 
венца 
И о бессмертии учить на смертном 
ложе? 

Нет, ты, Демьян, Христа не оскорбил 
И не задел Его своим пером нимало, 
Разбойник был, Иуда был, 
Тебя лишь только не хватало. 

Ты сгустки крови у креста 
Копнул ноздрей, как жирный боров, 
Ты только хрюкнул на Христа, 
Ефим Лакеевич Придворов. 

Но ты свершил двойной тяжелый грех 
Своим дешевым, балаганным 
вздором, 
Ты оскорбил поэтов вольный цех 
И малый свой талант покрыл 
большим позором. 

Ведь там, за рубежом, прочтя твои 
стишки, 
Небось злорадствуют российские 
кликуши: 
«Еще тарелочку Демьяновой ухи, 
Соседушка, мой свет, пожалуйста, 
откушай». 

И русский мужичок, читая «Бедноту», 
Где «образцовый» стих печатался 
дуплетом, 
Еще сильней потянется к Христу, 
А коммунизму мат пошлет при этом
.
http://lj.rossia.org/users/kazagrandy/259512.html
Прикрепления: 7989278.jpg(8.4 Kb) · 7054744.jpg(16.2 Kb) · 0223705.jpg(14.4 Kb) · 1533502.jpg(20.3 Kb) · 2643073.jpg(39.1 Kb) · 4898014.jpg(26.2 Kb) · 6218819.jpg(8.4 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Среда, 30 Окт 2019, 10:33 | Сообщение # 19
Группа: Администраторы
Сообщений: 6301
Статус: Offline
"МНЕ БЕЗ ТЕБЯ, КАК СЛЕПОМУ БЕЗ ПОВОДЫРЯ..."
Есть большая история - о ней пишут в энциклопедиях и пособиях для поступающих в вузы. Сергей Есенин был великим поэтом. Всеволод Мейерхольд - великим режиссером. Зинаида Райх - первой актрисой его театра. Для того чтобы составить представление об их месте в отечественной культуре, этого, действительно, достаточно. Есть другая история - частная, личная, потаенная. Именно она определяет поступки и судьбы: любовь к женщине становится олицетворением любви к революции. У такой истории свои координаты: Зинаида Райх была женой Сергея Есенина и второй женой Всеволода Мейерхольда.


За этим - любовь и предательство, сломанные судьбы, безумие, возрождение к новой жизни. И великие спектакли, в которые все претворилось. 

Машинистка и поэт. Роман начался летом 1917 года, когда Российская империя готовилась полететь в тартарары. Митрополит Питирим, распутинец, но человек наблюдательный и умный, представил государю верноподданнейший доклад: в стране резко выросло число изуверски жестоких убийств, многие из них были совершены удовольствия ради. В провинциальных городах и даже в деревнях распространялась наркомания (источник морфия - военные госпитали); в село пришел кинематограф, и киношные адюльтеры основательно развратили крестьян. Митрополит Питирим повторил то, что видели все: государство разваливалось на глазах. Перед продуктовыми лавками выстраивались огромные очереди, рабочие избивали начальство, солдаты стреляли в городовых, казаки отказывались выезжать на усмирения, великие князья полагали, что династию может спасти только дворцовый переворот. Но кавалеру и барышне, познакомившимся в редакции левоэсеровской газеты "Голос народа", не было до всего этого никакого дела. Молодой человек ясноглаз и белобрыс, барышня черна как вороново крыло. Он был довольно известным поэтом Сергеем Есениным, а юную особу, стучавшую на "ремингтоне", звали Зинаида Райх. Он сын зажиточного рязанского крестьянина, она дочь грамотного орловского рабочего; он самоучка, она кончила гимназию, но широкая кость и стать выдают в ней девушку из мещанского пригорода. Бог весть о чем они говорили, куда он ее приглашал и что дарил, но вскоре Есенин и Райх отправляются в путешествие по русскому Северу, а 4 августа 1917 года становятся мужем и женой. Райх пока никто, а к Есенину люди уже приглядываются. Поэт мил, обаятелен, наивен ("кудрявенький и светлый, в голубой поддевке и сапогах с набором, он очень напоминал слащавенькие открытки" - таким его увидел Горький), и весьма непрост. В нем смешались жажда славы, комплексы недавно попавшего в город крестьянина и презрение к высоколобым. Он собирается оставить их далеко позади, а до поры прячется под маской деревенского простачка. Маленький мир Есенина и Райх живет без оглядки на то, что творится в большом мире: она боится близких родов и капризничает, муж сносит это как ангел. Райх не до того, что творится на улицах, она не читает газет - заметка о том, что на сцене Александринского театра состоится премьера лермонтовского "Маскарада" и ставит спектакль известный новатор Мейерхольд, наверняка прошла мимо ее внимания. Страна рухнула через два дня после премьеры, чуть позже стала разваливаться и жизнь Зинаиды Райх. 


Маленький ребенок, хнычущий и мешающий спать, жестокое испытание для брака: кормящая женщина перестает быть желанной, описанные пеленки мешают жить. А за стенами квартиры разворачивалось великое действо - революция завораживала, и то, что встречало поэта дома, выглядело особенно противным. Кому-то революция казалась рождением нового мира, кого-то пугало ее безобразие, а кто-то и в безобразии видел красоту: тому, кто внутренне не порвал с деревней, должна импонировать пьянящая прелесть пугачевщины. Пришло время подпольных ресторанов, спекуляции, кокаина, блата и самого острого удовольствия - возможности распоряжаться чужой жизнью. Октябрьский переворот открыл простор для карьер: вчерашние маргиналы в одночасье избавились от конкурентов. В 1917-м Есенин лишь прикоснулся к этому, главное было впереди. Но жена и ребенок стали ему не нужны. И начался семейный ад: он обнаруживает, что не может видеть усталую и раздраженную женщину, сперва сдерживает себя, потом перестает. Она чувствует, что все кончено, но пытается его удержать - ему не нужен и первый ребенок, а ей хочется второго. Он мается, она не может уйти и терзает его постоянными приездами в Москву. И наконец, наступает момент, когда он решает, что пришла пора резать по живому. На поверхности - история скороспелой, быстро умершей любви. Глубже - история человека, принявшего предложение дьявола. Чем же тот торговал в голодной и холодной Москве 1918 года? Деньги утратили цену, понятие о благополучии сжалось до простейших, обеспечивающих выживание вещей - Есенин и его друг Анатолий Мариенгоф ютились в одной комнатке в Богословском переулке и спали вдвоем в ледяной постели. 

О Есенине не рассказывали ничего, подобного слухам, ходившим о Горьком: он не стал советским вельможей и не скупал за бесценок старинную бронзу и фарфор. Но существовал иной, более изощренный соблазн: поэт бредил славой, пришла пора ловить ее за хвост. Рюрик Ивнев вспоминал, как в феврале 1917 года он встретился с "крестьянскими поэтами" - Есениным, Клюевым, Орешиным и Клычковым: "...не нравится тебе, что ли? Наше времечко пришло!" И дело было не только в том, что революцию сделали одетые в шинели мужики, и деревня почувствовала себя победительницей. В той рафинированной и утонченной культуре, что стремительно уходила на дно, Есенину было уготовано скромное место - талантливый самородок, пишущий, по словам Блока, "стихи свежие, чистые, голосистые, многословные". А теперь пришли варвары, и они были ему сродни: поэт отринул петербургскую культуру и собирался освободиться от своего прошлого. Мариенгоф сказал Райх, что у Сергея есть другая. Мариенгоф солгал: попросивший друга об услуге Есенин отправился не на свидание - он бродил по набережной Москвы-реки и кусал губы. Но дело было сделано: Райх собралась и ушла. О том, как она жила после разрыва, современники вспоминают мало и глухо - родила сына, вернулась в Орел, служила в Наркомпросе, училась скульптуре. Райх выпала из есенинской орбиты и растворилась в послереволюционном хаосе. О ней почти ничего неизвестно, но биограф Есенина описал его встречу с бывшей женой на вокзале города Ростова. Райх ехала в Кисловодск, Есенин из Ташкента, ей захотелось, чтобы он увидел сына. Он соглашается, входит в вагон - и отшатывается от ребенка, как от прокаженного: - Фу! Черный! Есенины черными не бывают... И уезжает из Ростова вместе с верным Мариенгофом. В дороге мальчик заболел - Райх выходила его, но сама заразилась тифом. Из-за отравления сыпнотифозными ядами она потеряла рассудок, попала в сумасшедший дом и вышла оттуда другим человеком. Навсегда исчезли очаровавшие двадцатидвухлетнего Есенина щенячье любопытство и детская смешливость - к жизни вернулся очень взрослый и очень трезвый человек, отлично знающий, что судьба ничего не дает даром. Они еще встретятся: закончилась только первая глава, до финала было далеко. Есенина ждали шумный и скандальный успех, вечера в "Стойле Пегаса" и бурная книгоиздательская деятельность. В те годы он обладал деловой хваткой Остапа Бендера: по словам Мариенгофа, Есенин успешно внушал советским начальникам, что имажинистам обязательно надо дать бумагу. Они помогут Есенину, и тогда Ленин непременно наградит начальников орденом. Затем был брак с Дункан и бросок на Запад - за мировой славой. А Зинаида Райх поступила на режиссерские курсы. Ими руководил знаменитый Всеволод Мейерхольд. Учитель и ученица Ленин говорил, что кухарку можно научить управлять государством, Луначарский полагал, что из нее можно сделать и Рубенса. По городам и весям работало многое множество курсов, где всех желающих бесплатно учили слагать стихи, ваять и рисовать. Над миром занималась заря новой жизни, Луначарский и Дункан обменивались телеграммами: - Я хочу танцевать для масс, для рабочих людей, которые нуждаются в моем искусстве... 
- Приезжайте в Москву. Мы дадим вам школу и тысячу детей. Вы сможете осуществить ваши идеи в большом масштабе. 

Гумилев объяснял бывшим красноармейцам и кронштадтским матросам, как писать сонеты, так почему бы красивой женщине, в отличие от красноармейцев и матросов сумевшей окончить гимназию, не стать режиссером? Почему бы ей не превратиться в знаменитую актрису? Язвительный Мариенгоф считал, что Райх была абсолютно бездарна. Он вспоминал и ответную реплику Мейерхольда: - Талант? Ха! Ерунда! Мариенгофу это казалось надувательством: медь есть медь, и сколько ни наводи блеск, золота не получится. Актерские способности Райх казались ему малыми. Но Мариенгоф не выносил Райх. Непредубежденный человек увидит в этом повороте ее судьбы переложенную на новый лад историю Пигмалиона и Галатеи. К моменту их встречи Пигмалион уже немолод (ему 47 лет), знаменит, женат и - в отличие от Есенина - в высшей степени рефлексивен. Всеволод Мейерхольд учился в Москве на юридическом, затем поступил на драматические курсы, был артистом МХТ, позже - провинциальным режиссером, работающим по методе Художественного театра. Журналисты обзывали его декадентом, с ним пререкалась первая актриса Александринского театра Марья Гавриловна Савина - ей очень не нравилось, что директор императорских театров, тончайший Владимир Теляковский сделал ставку на молодую режиссуру и взял Мейерхольда в штат. Даже враги признавали его дар, у него было громкое имя - но в основоположники нового театра его вывел октябрьский переворот. И здесь тоже встает вопрос о соблазне и его цене. Кто-то считал революцию началом Царства Божьего, кто-то пришествием Антихриста. 

Случай Мейерхольда - совершенно особый. Он делал свою, эстетическую революцию и сквозь ее призму видел то, что происходило вокруг. Фокус заключался в угле зрения. Зинаида Гиппиус и люди ее круга замечали грязь, подлость и человеческую деградацию: обыски, расстрелы, повсеместную экспансию хамства - и общую ненависть к большевикам. А он творил собственную реальность: революция "Зорь" и "Мистерии-буфф" была куда чище настоящей. Соблазн заключался в слиянии с идущей от народных корней страшной, все разрушающей и при этом кажущейся животворной силой. Но разве мог художник сознаться в том, что возможность работать, не оглядываясь на антрепренера, критику, традиции, прессу и кассу, ему дал Сатана? Мейерхольд был человеком театра, и действительность у него часто сливалась с игрой, а игра становилась священнодействием - так и надо понимать его послеоктябрьские манифесты и фотографии в красноармейской униформе. Он был впечатлителен, желчен, великолепно образован, склонен к самоанализу и предубеждениям.


Зинаида Райх стала вторым - вместе со сценой - смыслом его существования. Но к человеческим качествам самого Мейерхольда такого рода рассуждения отношения не имеют. Истовость и способность идти до конца заставили его в 21 год сменить вероисповедание и из немца и лютеранина Карла Теодора Казимира Мейергольда превратиться в православного Всеволода Мейерхольда. (Всеволодом звали его юношеского кумира, писателя Гаршина). Честность, чистота и наивность заставили в 1921 году, в автобиографии, адресованной в проводившую чистку ВКП(б) комиссию, подробно, с поразительной откровенностью поведать партийным функционерам о своем романе с девушкой, работавшей на фабрике его отца: - Не рассказать в пяти строках той большой драмы, которая разыгралась в жизни моей в этот период половой зрелости, да и не нужно это знать комиссии по очистке партии. Но одно сказать надо, ибо здесь наросла и окрепла во мне (теперь, когда мне сорок семь лет, могу сказать с уверенностью), вера в особенности другого класса, любовь к его здоровой очаровательности, искание и сближение с ним во что бы то ни стало... Мозг мой горел, и, сменив гимназический мундир на студенческий, я переменил свое имя, бросившись из лютеранства в православие. 

Поражают и детали этого юношеского романа, не раз описанные в набросках и записных книжках Мейерхольда: "С одной стороны, страсть, с другой стороны - долг честного человека... Кроме того, оскорблен, что его заподозрили в низких намерениях. - "Как смеешь ты думать, что я погублю тебя..." Молодой человек бежит, когда девушка заговаривает о стыдном: "Маманя велели взять с вас записку, чтобы вы не бросили меня, ежели будет ребенок", - он сгорал от любви, но "низких намерений" у него не было. К Райх он прилепился душой так же, как когда-то к фабричной девушке Маше, когда "оба сливались в одно целое, и падал платок ее, и падала его шляпа". Это повторилось: в 1921 году слушатели ГВЫРМА (Государственные высшие режиссерские мастерские), шедшие на учебу по переулкам между Тверской и Большой Никитской, часто замечали странную фигуру - приглядевшись, они понимали, что под красноармейской шинелью не один, а два человека. Учитель обнимал их однокурсницу, двадцатипятилетнюю красавицу Райх. Им это не нравилось: те, кто любил Мейерхольда, не прощали Райх его любви - так будет и дальше. Не прощали и ему: у Мейерхольда было много врагов, и они знали, куда лучше ударить. А цель он обозначил сам. Мейерхольд ушел к Райх от женщины, с которой прожил всю жизнь. Они познакомились еще детьми, поженились во время студенчества, и жена поддерживала его в горе и радости - к тому же у них было три дочери. Но он поступил в духе своих представлений о долге, ответственности и мужском поступке: отсек прошлую жизнь и даже взял новую фамилию: теперь его звали Мейерхольд-Райх.

Они стали одним целым, и он должен был создать ее заново - ей предстояло сделаться великой актрисой. Не только Мариенгоф считал, что Райх абсолютно бездарна. Так же думала критика, так считали и артисты театра Мейерхольда. Ее со слоновьей грацией защищал Маяковский: не потому, мол, Мейерхольд дает хорошие роли Зинаиде Райх, что она его жена, а потому он и женился на ней, что она прекрасная артистка. Виктор Шкловский назвал свою рецензию на мейерхольдовского "Ревизора" "Пятнадцать порций городничихи" ("Городничиху" играла Райх). Мейерхольд печатно окрестил Шкловского фашистом. Так вели дискуссии в 1926 году: слово "фашист", впрочем, еще не наполнилось сегодняшним содержанием. Из-за Райх Театр имени Мейерхольда оставили и Эраст Гарин, и Бабанова, и она стала его первой актрисой. А со временем и хорошей актрисой: любовь и режиссерский гений Мастера совершили чудо. Но это имеет отношение к истории театра, а не к малой, частной истории, шедшей своим чередом.

Жизнь менялась: военный коммунизм перетек в нэп, тот - в раннюю советскую империю. Аскетизм первой пятилетки переродился в сталинский неонэп: на прилавках появился ширпотреб, комфорт стал не стыден, а моден, на дачах играли патефоны, с киноэкрана смеялась Любовь Орлова. Символами десятилетия становились широкая, до ушей улыбка, физкультурный парад и льющаяся из репродукторов бодрая музыка. Театр Мейерхольда не вписывался в новую жизнь, но малая, семейная история до поры не имела отношения к большой. В1922 году они поженились, а в 1923-м в Россию вернулся Есенин, и выяснилось, что на самом деле ничто не закончилось. Есенин стал совсем другим - исчезло юношеское обаяние, испарились жизненная цепкость и деловая хватка, помогавшие очаровывать советских вельмож и улаживать дела с издателями. Он стремительно катился вниз, менял женщин, пил. За ним тянулись слухи о диких скандалах, поговаривали и об эпилептических припадках. Сергей Есенин пропадал - и цеплялся за прошлое: теперь ему не казалось, что Есенины черными не бывают. Он приходил к детям, когда был трезв, пытался их увидеть и пьяным: звонил в дверь и не уходил до тех пор, пока их к нему не выносили. А Райх встречалась с ним у своей подруги Зинаиды Гейман - и Мейерхольд об этом знал. Он не вмешивался, но отлично понимал, чем это может кончиться, и пытался хоть как-то помешать происходящему. Гейман запомнила его слова: - Я знаю, что вы помогаете Зинаиде встречаться с Есениным. Прошу вас, прекратите это: они снова сойдутся, и она будет несчастна... 

А потом было 28 декабря 1925 года: ночной звонок, отчаянная истерика узнавшей о гибели Есенина Райх и спокойные, методичные хлопоты Мейерхольда, приносившего ей воду и мокрые полотенца. На похороны они поехали вместе, мать Есенина крикнула ей у гроба: - Ты виновата! Зинаида Гейман получила фотографию Райх с надписью: "Тебе, Зинуша, как воспоминание о самом главном и самом страшном в моей жизни - о Сергее". 
Жизнь в доме Мейерхольдов-Райх вошла в обычную колею. Семье было отпущено еще тринадцать лет: трудно представить, как Мейерхольду удалось бы пережить Большой террор или космополитскую кампанию. Суть происходившего в стране точно уловил заехавший в Советский Союз Бернард Шоу, посоветовавший превратить музей Революции в музей закона и порядка: закостеневала жизнь, закостеневало и возвращающееся к академическому реализму искусство. Во времена оны Мейерхольда критиковал глава думских черносотенцев Пуришкевич (ему не нравилось, что на сцену императорского театра пустили декадента, к тому же он принимал его за еврея), теперь за него взялась советская критика. Времена изменились: до революции с Мейерхольдом беседовал директор императорских театров Теляковский, осторожно выпытывая, не злоумышляет ли он против трона, теперь же, когда участники критических дискуссий легко бросались словом "фашист", приходилось ждать самого худшего. В 1935 году недовольство властей обернулось полуопалой, Мейерхольду - единственному из народных артистов России - не дали звания народного артиста СССР. Затем его отстранили от руководства строительством нового здания для его театра, и это уже было предвестием большой беды. Семья чувствовала ее приближение. В разгар нападок на мужа Зинаида заболела тяжелейшим нервным расстройством, связанным с полным помрачением сознания, и лечилась у психиатра. Из-за ее трудного характера мейерхольдовским артистам приходилось нелегко. И все же это было в порядке вещей - в отличие от ссоры с Калининым на одном из приемов. Райх кричала ему: "Все знают, что ты бабник!" - всесоюзный староста бойко отругивался, рядом стоял ломающий пальцы Мейерхольд. Он знал, что его жена реагирует на все в четыре раза острей, чем обычный человек, и невинная шутка может показаться ей оскорблением. Поэтому он и превратил ее в актрису - на сцене Райх жила страстями героев "Леса", "Ревизора", "Горя от ума", "Дамы с камелиями". Она влюблялась, страдала, умирала в призрачном, созданном фантазией мужа мире - и после конца спектакля к нему возвращалась умиротворенная, разумная, способная на компромисс женщина. Газетчики восторгались нечеловеческими криками ее героинь. Но дело в том, что на сцене Райх вела себя как в жизни. 

Однажды она обнаружила, что на базаре у нее вытащили кошелек, - и закричала. И это было так страшно, что потрясенный воришка вернулся, тихо отдал ей краденое и убежал. В 1938 году большая история вторглась в историю семьи - Театр имени Мейерхольда был закрыт, и началась настоящая, обложная травля. Газеты рвали режиссера на куски, а в его доме металась терзаемая своими призраками женщина. Мнительный, ранимый, закрытый, загнанный в угол старый человек ухаживал за женой как нянька, а она билась, стараясь разорвать привязывающие ее к постели веревки. Врачи его не обнадеживали, а он - быть может, уже ни во что не веря - приносил ей питье и обтирал ее лоб влажным полотенцем. Чудеса случаются редко, но иногда они все-таки происходят: прикорнувшего в соседней комнате Мейерхольда разбудило невнятное бормотание, он вошел к жене и увидел, что она, приподнявшись на постели, разглядывает свои руки и вполголоса произносит: - Какая грязь... Он принес теплой воды, заговорил с ней - и понял, что к Зинаиде Райх вернулся рассудок. Мы оставим их здесь, между безумием, отчаяньем и близкой смертью, истерзанных неопределенностью, враждой, болезнью, беспомощных и счастливых. Впереди было письмо Мейерхольда выздоравливающей жене - "...мне без тебя, как слепому без поводыря..." Впереди было и другое письмо: отчаянное, до безумия дерзкое письмо Райх Сталину: она заступалась за мужа, намекала на то, что вождь ничего не понимает в искусстве, и приглашала его к ним в гости. Следователь, занимавшийся реабилитацией Мейерхольда, считал, оно сыграло очень скверную роль. Впереди были арест и страшные письма Молотову, написанные в тюрьме в 1940 году. 

- Лежа на полу лицом вниз, я обнаружил способность извиваться, и корчиться, и визжать как собака, которую плетью бьет хозяин... Меня здесь били - больного 65-летнего старика: клали на пол лицом вниз, резиновым жгутом били по пяткам и по спине... Впереди было зверское, так и не раскрытое убийство Райх: на крики не вышел никто из соседей. Берсенев и Гиацинтова знали о ее болезни, и их домашние привыкли к тому, что у Мейерхольдов часто кричат. (Весной 1938 года, во время приступа невменяемости, Райх кричала три ночи подряд.) Из квартиры не взяли ничего, в коридоре с разбитой головой лежала домработница, тело хозяйки нашли в кабинете - ей нанесли восемь ножевых ран, и по дороге в больницу она умерла от потери крови. В разделенную на две квартиру Мейерхольда Берия вселил своего шофера с семьей и секретаршу. Вполне вероятно, что политическая полиция решила жилищные проблемы своих сотрудников самым логичным способом, не тратя времени на арест, допросы и комедию суда: огромная, по меркам тридцатых годов, квартира в "Доме артистов" у Центрального телеграфа была очень жирным кушем. Финал этой истории ужасен, как и весь русский ХХ век. А история их любви прекрасна и как две капли воды похожа на миф о Пигмалионе и Галатее. Всеволод Мейерхольд: 

“Скоро мы снова будем как две половины яблока” Дорогая, горячо любимая Зиночка! Мне без Тебя, как слепому без поводыря. Это в делах. В часы без забот о делах мне без Тебя, как несозревшему плоду без солнца. Приехал я в Горенки 13-го, глянул на березы, и ахнул. Что это? Какой ювелир Ренессанса развесил все это, будто на показ, на невидимых паутинках? Ведь это же листья золота! (Ты помнишь: в детстве такими нежными листьями золота закрывали мы волнистую кору грецких орехов, готовя их к елке). Смотри: эти листья рассыпаны по воздуху. Рассыпанные, они застыли, они будто замерзли... Секунды их последней жизни я считал, как пульс умирающего. Когда я смотрел 13-го на сказочный мир золотой осени, на все эти ее чудеса, я мысленно лепетал: Зина, Зиночка, смотри на эти чудеса и... не покидай меня, тебя любящего, тебя - жену, сестру, маму, друга, возлюбленную. Золотую, как эта природа, творящая чудеса! Зина, не покидай меня! Нет на свете ничего страшнее одиночества! Почему "чудеса" природы навели на меня мысли о страшном одиночестве? Ведь его нет на самом деле! Ведь оно - одиночество это - кратковременно?.. Любимая Зина! Береги себя! Отдыхай! Лечись! Мы здесь справляемся. И справимся. А что скучно мне без тебя непередаваемо, так это уж надо претерпеть. Ведь не на месяцы же эта разлука? Скоро мы снова будем как две половины одного сладкого спелого яблока, вкусного яблока. Крепко обнимаю тебя, моя любимая... Крепко целую. Всеволод". Письмо написано 15 октября 1938 года. 20 июня 1939 года будет арестован Мейерхольд, в ночь на 15 июля неизвестные убьют Райх. 

ПЕТР ВАСИЛЬЕВИЧ МЕРКУРЬЕВ“ДЕД НЕ ПОНЯЛ, ЧТО НАДО ПРИТОРМОЗИТЬ”

 
Петр Меркурьев - известный музыковед, сын знаменитого артиста Василия Меркурьева и внук Всеволода Эмильевича Мейерхольда и Ольги Михайловны Мунт: его бабушку тот оставил ради Зинаиды Райх. Петр Васильевич рассказывает о том, каким Мейерхольда видели близкие. 


Ольга Михайловна Мунт

- Когда вы были совсем маленьким, а Всеволода Эмильевича еще не реабилитировали, о нем в вашем доме говорили?
- Безусловно - и не только мои родители, но и все, кто к нам приходил. Людей, не говорящих о Мейерхольде, у нас не принимали. На столе стоял бюст Мейерхольда работы Кукрыниксов, на стенах висели фотографии деда... 

- Ольга Михайловна Мунт тяжело перенесла расставание с Всеволодом Эмильевичем. Говорили у вас об этом? 
- Они расстались в двадцать третьем, мама с папой познакомились в двадцать четвертом, а я родился в сорок третьем. До папы у мамы было еще два мужа. У меня имелось двое сестер плюс трое папиных племянников от репрессированного брата, к тому же у нас все время жил кто-то еще - а мама не работала, и папа пахал на всю семью. Где уж тут рассуждать о том, как тридцать лет назад бабушка перенесла разлуку с дедушкой? И все же я знаю, что бабушка действительно пережила это тяжело. У нее был серьезный нервный срыв, она даже маму выгоняла из дома. Поэтому бабушка и уехала из Москвы. Но мама как-то обронила фразу, что бабушка понимала Мейерхольда. Они же были ровесники - в 1923 году бабушке исполнилось сорок девять лет. А старились в то время быстрее, чем сейчас (вспомните, как тридцатилетний Бабочкин выглядит в роли Чапаева), и бабушка уже походила на старушку. Мейерхольду тоже было сорок девять, но его никто бы не принял за старика. Бабушка, видимо, понимала, что Мейерхольду нужна новая жизнь. Но замечательный режиссер и театральный художник Леонид Викторович Варпаховский (в двадцатые годы он был научным сотрудником Театра имени Мейерхольда) говорил мне, что для Всеволода Эмильевича Зинаида Николаевна стала роковой женщиной. Возможно, его жизнь так трагически завершилась из-за ее истеричности. После того как театр Мейерхольда закрыли, она написала письмо Сталину и везде кричала, что ее мужей травят: сперва затравили Есенина, а теперь уничтожают Мейерхольда. Зато шестнадцать лет, проведенные с Райх, были самыми одухотворенными в жизни деда, самыми насыщенными, творчески плодотворными. Хотя с бабушкой он и в самом деле обошелся очень жестоко. Дал откуда-то телеграмму: я приезжаю с новой женой и прошу освободить квартиру...

- Я слышал, что тогда Ольга Михайловна его и прокляла. 
- Да, так оно и было. Потом бабушка очень об этом жалела. После того как Мейерхольда взяли, Ольга Михайловна поехала в Москву и вместе с Зинаидой Николаевной собирала какие-то документы для его освобождения. А когда Зинаиду Николаевну убили, бабушка еще была в Москве - она пришла к ней, а ее не пустили в квартиру. Потом бабушка вернулась в Ленинград, и десятого февраля, когда родные отмечали день рождения деда, она сказала: "Мне кажется, что Мейерхольда уже нет в живых". Его действительно уже неделю как убили - но мы узнали об этом только в 1955 году. У Мейерхольда были сложные отношения с повзрослевшими дочерьми. Поэтому он так полюбил своих новых детей: Таня Есенина с гораздо большим доверием относилась к отчиму, чем к Зинаиде Николаевне. У той был довольно истеричный характер, а Всеволод Эмильевич страшно интересовался Таней и Костиком. Он очень любил, когда к ним приходили ребята (среди которых был и совсем юный Зиновий Гердт). Дед все время обозначал свое присутствие - тащил их к себе в кабинет, беседовал. А когда он хворал и не мог ничем заниматься, Таня и Костя были его главной отдушиной. С собственными дочерьми все обстояло куда сложнее: беда была в том, что они одна за другой стали рожать. Мейерхольд принимал это трудно - он не хотел стареть. Поэтому его так тянуло к мальчишкам: входивший в дедово окружение Дмитрий Дмитриевич Шостакович был моложе младшей дочери Мейерхольда. Да и все они были молодыми: тридцатисемилетнего Маяковского там считали стариком. В Театре имени Мейерхольда пожилые люди не работали. Только игравшего у него еще в Александринке Юрьева он к себе приглашал - да и то по старой памяти. К Юрьеву Мейерхольд относился с нежным покровительством, как к старику, а тот был его ровесником. 

- Был ли Всеволод Эмильевич хорошим человеком? 
- Сложно сказать. Подлым он, во всяком случае, не был. Он не был жадным - на мой взгляд, это один из признаков, присущих хорошему человеку. Тем, кого дед любил, он мог отдать все. И вместе с тем он был страшно категоричен и безумно ревнив. Это относилось и к любви, и к творчеству - на своем пути он мог смести все. Но такое присуще любому гениальному человеку. Всеволод Эмильевич обладал немыслимым темпераментом и фантастическим артистизмом, обожал быть центром внимания. И если вдруг появлялась хотя бы тень соперника, если высовывался Таиров, он был готов стереть его в порошок. (Хотя настоящим конкурентом Мейерхольду тот не был - такой феерической славой тогда обладали только сам дед да Маяковский.) Тормозов у Мейерхольда не было. Он мог броситься вам на помощь, ухаживал за человеком во время болезни, менял ему повязки, а потом походя выпихивал его из своей жизни. В словах Эйзенштейна: "Счастье тому, кто был связан с Мейерхольдом как художник, горе тому, кто зависел от него как от человека" - много правды. Беда в том, что он себя не контролировал - сегодня мог кем-то восторгаться, завтра охладевал. Равных ему по дару и эрудиции не было - и если человек делался деду скучен, он вычеркивал его из своей жизни... А тот мог запить от горя. Мейерхольд раздавливал людей из-за того, что ему было не о чем с ними разговаривать. Но ведь его при этом очень любили! Слышали бы вы, как о деде говорили Свердлины... А ведь тетю Шуру он выгнал из театра - Зинаиде Николаевне все надо было играть самой. И великого актера Льва Наумыча Свердлина Мейерхольд гноил на маленьких ролишках - у него играли только Гарин и Ильинский, а Свердлина он не видел. Леонид Викторович Варпаховский служил ему верой и правдой, а потом Мейерхольду что-то померещилось, и он начал обращаться к нему на "вы". А Варпаховский собрал весь мейерхольдовский архив, оставил его в театре и ушел, не попрощавшись. (Любовь и преданность к Мастеру он пронес через всю жизнь.) Нечто подобное было и с Валентином Плучеком, и с Александром Гладковым, и с Юрием Германом. Мейерхольд влюблял в себя людей, а потом они натыкались на возведенную им стену. Но дело вовсе не в том, что он был злодеем: просто дед подпускал к себе людей чересчур близко. Нельзя обращаться с ними как с Каштанкой: сперва давать вкусный кусок, а потом вытаскивать его прямо изо рта. 

- А его влюбленность в советскую власть - сколько, на ваш взгляд, здесь было искренней веры в идею, сколько игры и сколько - расчета? 
- Не знаю. Не задумывался об этом. 

- По-вашему, эта тема несущественна? 
- Абсолютно. Даже мне - не то что вам! - сложно представить, что такое была революция. Со мной дружила Ольга Дмитриевна Форш, замечательная писательница, историк, очень умный человек - ей в революцию было сорок четыре года. Она говорила, что обреченность системы стала видна еще до Первой мировой, сразу после трехсотлетия дома Романовых, и даже раньше, когда революционные волнения только начинались. Все ждали перемен и, когда они произошли, приняли ожидаемое за действительность. А такие фантастически талантливые люди, как Мейерхольд и Маяковский, считали, что действительности надо помочь - и тогда дело пойдет, обновление свершится. Телевизора тогда не было, что делалось наверху, никто не знал, в политических играх Мейерхольд и Маяковский не разбирались. Большевики дали деду сцену - и на ней он создавал идеальный образ революции. Но зрители с трудом принимали его спектакли - он слишком сильно опередил время. В императорских театрах Всеволод Эмильевич находился в жестких рамках, а эта власть дала ему все - и пост заведующего театральным отделом Наркомпроса, и свой театр... Он почувствовал себя хозяином положения. Какой художник этого не хочет? Отсюда и эйфория. Дед занимался любимым делом, ему давали деньги, в его работу никто не вмешивался, и он не заметил, когда начали закручивать гайки. Ему не хватило мудрости: Всеволод Эмильевич не понял, что надо притормозить. Когда он был в Берлине, его уговаривали остаться на Западе - а ему казалось, что у него все в порядке. Мейерхольду недоставало осторожности - и это тоже говорит в пользу того, что человек он был неплохой. Дед не мог представить, что ему что-то сделают исподтишка, ведь сам он всегда играл в открытую. Если выгонял кого-то из театра, то впрямую, и интриг не признавал...

- Судьба Всеволода Эмильевича как-то сказалась на вашей семье? 
- Мамину сестру посадили. Она работала в сельском хозяйстве, да еще была партийной, а на колхозы у НКВД тоже имелась своя процентовка. Но взяли ее за отца - больше придраться было не к чему. Надо было посадить, вот о Мейерхольде и вспомнили. А в нашей семье никто впрямую не пострадал. Мой папа был популярнейшим актером, и на его положении судьба Всеволода Эмильевича не сказалась. Но я думаю, что у властей и здесь был свой резон: вот, мол, как у нас хорошо - сын за отца не отвечает. Но маме пятнадцать лет не давали работать. Правда, из театрального института ее увольняли не за отца, а в связи с сокращением штатов. И из Народного театра маму убрали, настроив против нее самодеятельных артистов. А уж потом ее не брали никуда - но под самыми благовидными предлогами. И только руководивший Ленинградским театром имени Пушкина Леонид Сергеевич Вивьен сказал ей правду: "Ирина, не пытайтесь устроиться на работу в театр. Дана команда под любыми благовидными предлогами заматывать вашу просьбу".

- А вы-то сами как относитесь к деду?
- Неоднозначно. Но чем старше я становлюсь, тем больше его понимаю.

Справка "Известий": В 2004 году исполнилось: 130 лет со дня рождения Всеволода Мейерхольда. 130 лет Ольге Мунт. 110 лет Зинаиде Райх. Внучке Мейерхольда Марии Воробьевой (в замужестве Валентей), создавшей Музей-квартиру Мейерхольда и возродившей память о деде из пепла, исполнилось бы восемьдесят. 
http://www.izvestia.ru/news/282686
Прикрепления: 3699666.jpg(10.5 Kb) · 7198561.jpg(8.5 Kb) · 6093617.jpg(13.4 Kb) · 8756199.jpg(7.4 Kb) · 9902775.jpg(8.1 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Пятница, 01 Ноя 2019, 13:42 | Сообщение # 20
Группа: Администраторы
Сообщений: 6301
Статус: Offline
ДВЕ СУДЬБЫ ЗИНАИДЫ РАЙХ
Жена Сергея Есенина, жена Всеволода Мейерхольда и актриса его театра. 3инаиду Райх называли роковой женщиной, прожившей две разные жизни: в одной - бедность и личная драма, в другой достаток, преданная любовь, профессиональный успех. И - душераздирающий крик под занавес...


Зинаида родилась в 1894-м в семье обрусевшего немца Николая Райха и бедной дворянки Анны Викторовой. Дочь разделяла убеждения отца, одного из первых социал-демократов, за что и поплатилась исключением из гимназии. 


В 1917-м - год встречи с Есениным - она жила в Петрограде и служила машинисткой в редакции левоэсеровской газеты "Дело народа", была председателем Общества по распространению пропагандистской литературы. Там же была и художественная библиотека, куда часто заглядывал Сергей Есенин, - книги выдавала эсерка Мина Свирская, и все думали, что Сергей ей симпатизирует. А Зина уже собиралась замуж за его приятеля, начинающего поэта Алексея Ганина. Перед помолвкой решили съездить вместе на Соловки и дальше на север. Подруга не смогла, а Зинаида поехала. 


Черноволосая красавица прекрасно смотрится на палубе белого парохода. Ганин отошел в сторону, любуясь невестой, он не слышит, о чем говорят Зинаида и Сергей: 
- Зина, это очень серьезно. Поймите же, я люблю вас с первого взгляда. Давайте обвенчаемся! Немедленно! Если откажете, покончу с собой... Скоро берег... церковь... Решайтесь! Да или нет?! 
-Да..

По дороге Сергей нарвал полевых цветов. Не помня себя, забыв про Ганина, молодые обвенчались в маленькой церкви под Вологдой. 


Церковь св. Кирика и Иулитты в Вологодском уезде, где венчались С.Есенин и З.Райх. фото - 1950-х годов

Они вернулись в Петроград, поселились в квартирке на Литейном и зажили вполне нормальной семейной жизнью - Есенин даже отговаривался от холостяцких попоек, мол, жену люблю, мы, брат, взрослые люди. А когда началась борьба за выживание - время было смутное и голодное, - стал хандрить. Ближе к родам Зина уехала к родителям в Орел, а Сергей - в Москву, чтобы примкнуть к поэтам-имажинистам. 


Дом №33 на Литейном проспекте, в котором жили (1917-1918 гг.) С.Есенин и З.Райх

Жену не навещал, не звал и не ждал. Тогда она взяла годовалую Танечку и сама к нему приехала в комнату на Богословском, где он жил вместе с Мариенгофом.


Сергей особой радости не высказал, но к дочке потянулся всем сердцем. Вскоре он велел ей уехать, сказав, что все чувства прошли, что его вполне устраивает та жизнь, которую он ведет. Зинаида не хотела верить: "Любишь ты меня, Сергун, я это знаю и другого знать не хочу..." И тогда Есенин подключил Мариенгофа. Вывел в коридор, нежно обнял за плечи, заглянул в глаза: - А вот чего... не могу я с Зинаидой жить... Скажи ты ей, Толя (уж так прошу, как просить больше нельзя!), что есть у меня другая женщина... 
На следующий день Зинаида уехала. Через некоторое время поняла, что ждет ребенка, подумала, может, это и к лучшему, дети привяжут... По телефону обсудила с мужем имя - договорились, если будет мальчик, то назвать Константином. И опять никаких вестей... Через год с небольшим, направляясь с сыном в Кисловодск, она встретила на платформе ростовского вокзала Мариенгофа. Узнав, что Есенин ходит где-то рядом, попросила: "Скажите Сереже, что я еду Костей. Он его не видал. Пусть зайдет взглянет... Если не хочет со мной встречаться, могу выйти из купе". Поэт нехотя, но зашел, посмотрел на сына и сказал: "Фу... Черный… Есенины черные не бывают». Бедная женщина отвернулась к окну, плечи ее вздрагивали, а Есенин повернулся на каблуках и вышел легкой, танцующей походкой. Очень скоро на смену неизвестной орловской жене придет популярная американская танцовщица Айседора Дункан. Но не так далеко и то время, когда Сергей Есенин будет дежурить возле чужого дома, умирая от тоски по своим детям, стучаться в дверь и жалобно просить, чтобы впустили на одну минуту, только посмотреть... Уснули? Пусть их вынесут спящих он хочет их видеть. И Зину, свою жену - известную актрису, супругу Всеволода Мейерхольда.

Мейерхольд давно присматривался к Зинаиде. Как-то на одной из вечеринок спросил у Есенина: 
- Знаешь, Сережа, я ведь в твою жену влюблен. Если поженимся, сердиться на меня не будешь? 
Поэт шутливо поклонился режиссеру в ноги: 
- Возьми ее, сделай милость.По гроб тебе благодарен буду. 
И все-таки Сергей не оценил жену, она докажет ему, на что способна. Она станет актрисой. И Зинаида поступила на режиссерские курсы.


Осенью 1921 года она пришла в студию к 48-летнему Мейерхольду, а тот сразу же предложил ей руку и сердце. Зинаида долго не могла решиться, мол, разведена, двое детей, никому не верю, на что известный режиссер просто и внятно ответил: "Я люблю вас, Зиночка. А детей усыновлю". До этого Всеволод прожил четверть века со своей первой женой Ольгой, которую знал с детства, родил с ней трех дочерей. Законная супруга чуть с ума не сошла, когда вернулась из поездки и увидела Зинаиду - что он нашел в этой хмурой женщине, как посмел привести ее в их дом? А потом взяла да прокляла их обоих перед образом: "Господи, покарай их!" Сделала это от отчаяния, но взяла на себя страшный грех - сама осталась ни с чем, а годы спустя гибель Всеволода и Зинаиды была зверской, чудовищной... 


Но это потом, а сейчас Мейерхольд счастлив, он и не знал, что можно так любить, однако Есенина это задело: "Втерся ко мне в семью, изображал непризнанного гения. Жену увел..."  Райх казалась режиссеру живым воплощением стихии, разрушительницей и созидательницей, с ней можно делать революционный театр. Неважно, что многие считали ее посредственной актрисой, зато муж - боготворил и готов был отдать ей все роли - и женские, и мужские. Когда зашел разговор о постановке "Гамлета" и Мейерхольда спросили, кто же будет играть главного героя, он ответил: "Конечно же, Зиночка". Тогда Охлопков сказал, что сыграет Офелию, и даже написал письменную заявку на эту роль, после чего вылетел из театра.


Про Зину говорили, что она передвигается по сцене, как "корова". Прослышав сплетню, Всеволод Эмильевич увольняет из театра любимицу публики Марию Бабанову - тонкую, гибкую, с хрустальным голосом (ей больше хлопают). Из театра уходит любимый ученик Эраст Гарин - Зиночка с ним поссорилась. Мейерхольд специально для нее придумывает такие мизансцены, что и двигаться не нужно - действие разворачивается вокруг героини. 


Рядом с Мейерхольдом Зина по-настоящему расцвела. Она почувствовала любовь и заботу. Муж даже взял ее фамилию в качестве второй, так и подписывался - Мейерхольд-Райх. Родители перебрались из Орла в Москву, у детей есть все необходимое: лучшие доктора, учителя, дорогие игрушки, отдельные комнаты. Вскоре семья переехала в стометровую квартиру. Зинаида - одна из первых дам Москвы, она бывает на дипломатических и правительственных приемах, принимает в своем доме самых именитых гостей. 
После Америки, после разрыва с Дункан, после того, как Зинаида стала актрисой самого авангардного театра, красивой и благополучной супругой популярного режиссера, - Есенин снова влюбился в свою бывшую жену... Они тайно встречались в комнате своей подруги Зинаиды Гейман. Но Гейман не сказала ей, что Мейерхольду все известно, что однажды вечером он брезгливо смотрел в глаза своднице: «Я знаю, что Вы помогаете Зинаиде встречаться с Есениным. Прошу, прекратите это: если они снова сойдутся, то она будет несчастна...» Подруга спрятала глаза, пожала плечами, мол, это ревность, фантазии воспаленного воображения.
Прикрепления: 1341102.jpg(12.5 Kb) · 2146452.jpg(17.9 Kb) · 7485968.jpg(7.2 Kb) · 8575366.jpg(16.8 Kb) · 1944606.jpg(27.1 Kb) · 2766337.jpg(19.3 Kb) · 6844586.jpg(10.3 Kb) · 4154710.jpg(12.4 Kb) · 4005875.jpg(17.8 Kb) · 4099360.jpg(13.1 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Пятница, 01 Ноя 2019, 14:09 | Сообщение # 21
Группа: Администраторы
Сообщений: 6301
Статус: Offline

А Сергей страдал без детей, ревновал и желал Зинаиду, чей успех в Москве и Петербурге затмил успех Айседоры Дункан. Но, на одном из свиданий Райх сказала бывшему мужу, что "параллели не скрещиваются", все, хватит, она не бросит Всеволода.
О смерти Есенина Мейерхольдам сообщили по телефону. Зинаида с искаженным лицом кинулась в прихожую:
- Я еду к нему!
- Зиночка, подумай...
- Я еду к нему!
- Я еду с тобой...

Всеволод Эмильевич поддерживал Зину около гроба Есенина, когда она кричала: "Сказка моя, куда ты уходишь?", закрыл спиной от бывшей свекрови, когда та заявила при людях: "Ты во всем виновата!" Сопровождал повсюду, не спускал глаз - только бы не было срыва, только бы все обошлось... У него были основания для беспокойства. Зинаида даже на сцене не контролировала себя. Играя городничиху, так щипала дочку, что та вскрикивала по-настоящему. Любой насмешливый взгляд в свою сторону воспринимала в штыки, могла тут же закатить истерику. Поэтому здоровье жены волновало Мейерхольда больше, чем связь с Есениным.


В 30-е годы дом Мейерхольдов считали одним из самых благополучных и гостеприимных в Москве. Говорили, что Зинаида опять накормила всякими вкусностями, а уж сама-то как хороша: известная актриса, красивая женщина, муж просто боготворит ее. Наступало время, когда кругом были одни "враги". В 1938-м появились статьи о "мейерхольдовщине". Под этим подразумевалось тайное пристрастие режиссера к буржуазному искусству. Мейерхольду не дали звания Народного артиста СССР, театр закрыли. А город давно уже содрогался по ночам от резкого звука подъезжающих автомобилей - проводились нескончаемые аресты. Всеволод Эмильевич сильно поседел и постарел. Его пока не трогали, но удручало другое. В 1939-м болезнь жены обострилась. Зина кричала через окно милиционеру-охраннику, что любит советскую власть, что зря закрыли театр, потом написала яростное письмо Сталину. Кидалась на детей и мужа, говорила, что не знает их, пусть идут вон. Пришлось привязать ее веревками к кровати. Но Мейерхольд не отдал жену в сумасшедший дом: кормил с ложечки, умывал, разговаривал с ней, держал ее за руку, пока не уснет.
Спустя несколько недель Зинаида снова вернулась к нормальной жизни - муж снова спас ее. Но до трагической развязки оставалось несколько недель...

Мейерхольда взяли в Питере. В это же время в московской квартире проводился обыск. Райх понимает, что мир рухнул, что мужа - единственно верного и настоящего друга жизни - она больше не увидит, но еще не знает, что впереди ночь, которая станет для нее роковой. С 14 на 15 июля 1939 года. Тело актрисы с многочисленными ножевыми ранами нашли в кабинете, а в коридоре с разбитой головой лежала домработница, спешившая на крик хозяйки.


Всеволода Мейерхольда расстреляли как "шпиона английской и японской разведок", продержав несколько месяцев в тюрьмах и забив до неузнаваемости. Где лежит его тело, неизвестно до сих пор, но судьбе было угодно, чтобы Есенин, Райх и Мейерхольд и в другой жизни были вместе. Зинаиду похоронили на Ваганьковском кладбище, недалеко от могилы Есенина. Через некоторое время на памятнике Райх появилась еще одна надпись - Всеволод Эмильевич Мейерхольд. Душа Всеволода отыскала свою Любовь, а душа Зинаиды сделала свой выбор.


Татьяна Шаманкова
https://www.liveinternet.ru/users/2870220/post130952830/

P.S. Прах Всеволода Эмильевича Мейерхольда захоронен в братской могиле Донского кладбища.

Прикрепления: 9679630.jpg(14.5 Kb) · 3275428.jpg(19.4 Kb) · 6309431.jpg(16.0 Kb) · 6823635.jpg(25.2 Kb) · 0184317.jpg(24.5 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Воскресенье, 03 Ноя 2019, 14:20 | Сообщение # 22
Группа: Администраторы
Сообщений: 6301
Статус: Offline
АЙСЕДОРА ДУНКАН: ТАНЕЦ ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ...


«В моей жизни существовало только две движущие силы: Любовь и Искусство, и часто Любовь уничтожала Искусство, а порой властный призыв Искусства приводил к трагическому концу Любви, ибо между ними была постоянная битва» (Айседора Дункан)

В мае 1878 года родилась американская танцовщица Айседора Дункан. В историю мирового искусства она вошла прежде всего как основоположница нового направления в танце - так называемого свободного танца. В детстве она была несчастлива - отец, Джозеф Дункан, обанкротился и сбежал еще до ее рождения, оставив жену с четырьмя детьми на руках без средств к существованию. Маленькая Айседора, которую, скрыв ее возраст, в 5 лет отдали в школу, чувствовала себя чужой среди благополучных одноклассников. В 13 лет бросила школу, которую считала совершенно бесполезной, и серьезно занялась музыкой и танцами, продолжив самообразование.


В 18 юная Дункан приехала покорять Чикаго и чуть было не вышла замуж за своего поклонника. Это был рыжий, бородатый сорокапятилетний поляк Иван Мироски, но он тоже был беден и, как это выяснилось позже, еще и женат. Этот неудавшийся роман положил начало череде неудач в личной жизни, которые преследовали танцовщицу всю ее жизнь. Айседора никогда не была абсолютно, безоговорочно счастлива.


Она всегда считала, что танец должен быть естественным продолжением человеческого движения, отражать эмоции и характер исполнителя, импульсом для появления танца должен стать язык души. Все эти идеи, новаторские по своему характеру, естественно, вступали в противоречие с балетной школой того времени. Айседора танцевала босиком, что было в новинку и изрядно шокировало публику.


Гастроли заметно поправили материальное положение Дункан, и в 1903 г. она вместе с семьей совершила паломничество в Грецию. Одетые в туники и сандалии, эксцентричные иностранцы вызывали настоящий переполох на улицах современных Афин. Путешественники не ограничились простым изучением культуры любимой страны, они решили сделать свой вклад, построив храм на холме Капанос. Помимо этого Айседора отобрала 10 мальчиков для хора, который сопровождал пением ее выступления.


Путешествуя по Европе, Айседора познакомилась с Оскаром Береги, венгерским актером, игравшим шекспировского Ромео на сцене одного из театров Будапешта. Они влюбились друг в друга с первого взгляда. Актер потребовал, чтобы Айседора отказалась от своих танцев во имя его карьеры и их семьи. Но и это любовь не принесла Дункан счастья. Узнав об измене любимого, она достала чемодан со своими танцевальными туниками, и целуя их и рыдая, поклялась никогда не покидать искусство ради любви.
В 1905 году, после романа с Гордоном Крегом, театральным постановщиком, Айседора в 29 лет родила девочку.


Айседора Дункан и Гордон Крэг

Однако Крег так и не женился на Дункан. Однажды во время гастролей в Париже она познакомилась с сыном Зингера, изобретателя швейной машинки, - Лоэнгрином, как называла его Дункан. Они много путешествовали вместе, у них родился сын Патрик. Но Зингер был слишком ревнив, а Айседора не хотела отказывать себе в удовольствии наслаждаться вниманием многочисленных поклонников. В результате отношения Дункан и Зингера дали трещину.


Парис Юджин Зингер и Айседора Дункан

Айседора оставалась любимицей публики на протяжении более двух десятилетий. В 1913 году в Париже произошел трагический несчастный случай. Машина, в которой сидели оба ее ребенка со своей няней и в которой не было водителя, скатилась со склона холма и утонула в Сене. Дункан была потрясена случившимся и эта трагедия не прошла для нее бесследно. И творчески, и эмоционально она уже так и не оправилась от этого удара до конца своей жизни.
В 1921 г. Луначарский официально предложил танцовщице открыть школу в Москве, обещая финансовую поддержку. Однако обещаний советского правительства хватило ненадолго, Дункан стояла перед выбором - бросить школу и уехать в Европу или заработать деньги, отправившись на гастроли. И в это время у нее появился еще один повод, чтобы остаться в России, - Сергей Есенин.


Ей 43, она располневшая женщина с коротко остриженными крашеными волосами. Ему - 27, золотоволосый поэт атлетического телосложения. Через несколько дней после знакомства он перевез вещи и переехал к ней сам, на Пречистенку, 20. Удивительно, но при всем своем огромном желании любить и быть любимой Айседора лишь однажды все-таки вышла замуж. И то, получается, по расчету, Есенина иначе не выпускали с ней за границу.
Этот брак был странен для всех окружающих уже хотя бы потому, что супруги общались через переводчика, не понимая языка друг друга. Сложно судить об истинных взаимоотношениях этой пары. Есенин был подвержен частой смене настроения, иногда на него находило что-то, и он начинал кричать на Айседору, обзывать ее последними словами, бить, временами он становился задумчиво-нежен и очень внимателен.


За границей Есенин не мог смириться с тем, что его воспринимают как молодого мужа великой Айседоры, это тоже было причиной постоянных скандалов. Так долго продолжаться не могло. «У меня была страсть, большая страсть. Это длилось целый год… Мой Бог, каким же слепцом я был!.. Теперь я ничего не чувствую к Дункан». Результатом его размышлений после возвращения в Россию, стала телеграмма: «Я люблю другую, женат и счастлив».
В 1925 году поэта зверски убили в гостинице "Англетер", а  в 1927 году произошла трагедия с Дункан. В Ницце Айседора исполняла несколько раз танец с шарфом на бис. «Прощайте, друзья, я еду к славе!» - с этими словами она села в автомобиль. Ветер развевал накинутый вокруг ее шей кроваво-красный шелковый шарф. Автомобиль тронулся, потом внезапно остановился, и окружающие увидели, что голова Айседоры резко упала на край дверцы. Шарф попал в ось колеса и, затянувшись, сломал ей шею. Погибла она практически мгновенно. Ее похоронили в Париже, на кладбище Пер-Лашез.


Так неожиданно оборвалась жизнь Айседоры Дункан, танцовщицы, неповторимо прекрасной на сцене и неповторимо несчастной в личной жизни. А танцевать она начала еще в утробе матери. Дункан так и пишет в своей автобиографии: "Перед моим рождением мать переживала трагедию. Она ничего не могла есть, кроме устриц, которые запивала ледяным шампанским. Если меня спрашивают, когда я начала танцевать, я отвечаю - в утробе матери. Возможно, из-за устриц и шампанского".
http://gorod.tomsk.ru/index-1208010470.php

Танцует Айседора Дункан. Храм Посейдона

https://youtu.be/OXU6vEYjlxg
Прикрепления: 3432843.jpg(10.4 Kb) · 0009642.jpg(8.9 Kb) · 9125592.jpg(10.5 Kb) · 6735089.jpg(7.4 Kb) · 2242928.jpg(12.8 Kb) · 3594310.jpg(12.0 Kb) · 7632135.jpg(10.0 Kb) · 2723090.jpg(16.1 Kb) · 4403954.jpg(11.5 Kb) · 2569286.jpg(19.9 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Воскресенье, 03 Ноя 2019, 14:56 | Сообщение # 23
Группа: Администраторы
Сообщений: 6301
Статус: Offline
Наталия Крандиевская -Толстая. поэтесса, жена А.Н. Толстого:



СЕРГЕЙ ЕСЕНИН И АЙСЕДОРА ДУНКАН


...У нас гости в столовой,— сказал Толстой, заглянув в мою комнату, - Клюев привел Есенина. Выйди, познакомься. Он занятный. Я вышла в столовую. Поэты пили чай. Клюев в поддевке, с волосами, разделенными на пробор, с женскими плечами, благостный и сдобный, похож был на церковного старосту. Принимая от меня чашку с чаем, он помянул про великий пост. Отпихнул ветчину и масло. Чай пил «по-поповски», накрошив в него яблоко. Напившись, перевернул чашку, деловито осмотрел марку фарфора, затем перекрестился в угол на этюд Сарьяна и принялся читать нараспев вполне доброкачественные стихи. Временами, однако, чересчур фольклорное словечко заставляло насторожиться. Озадачил меня также его мизинец с длинным, хорошо отполированным ногтем. Второй гость, похожий на подростка, скромно покашливал. В голубой косоворотке, миловидный; льняные волосы, уложенные бабочкой на лбу; с первого взгляда - фабричный паренек, мастеровой. Это и был Есенин. На столе стояли вербы. Есенин взял темно-красный прутик из вазы.
- Что мышата на жердочке, - сказал он вдруг и улыбнулся.
Мне понравилось, как он это сказал, понравился юмор, блеснувший в озорных глазах, и все в нем вдруг понравилось. Стало ясно, что за простоватой его внешностью светится что-то совсем не простое и не обычное. Крутя вербный прутик в руках, он прочел первое свое стихотворение, потом второе, третье. Он читал много в тот вечер. Мы были взволнованы стихами, и не знаю, как это случилось, но в благодарном порыве, прощаясь, я поцеловала его в лоб, прямо в льняную бабочку, и все вокруг рассмеялись. В передней, по-мальчишески качая мою руку после рукопожатия, Есенин сказал: - Я к вам опять приду. Ладно?
- Приходите,
— откликнулась я. Но больше он не пришел. Это было весной 1917 года, в Москве, и только через пять лет мы встретились снова, в Берлине, на тротуаре Курфюрстендама. На Есенине был смокинг, на затылке цилиндр, в петлице хризантема. И то, и другое, и третье, как будто бы безупречное, выглядело на нем по-маскарадному.


Большая и великолепная Айседора Дункан с театральным гримом на лице шла рядом, волоча по асфальту парчовый подол. Ветер вздымал лиловато-красные волосы на ее голове. Люди шарахались в сторону. - Есенин! — окликнула я. Он не сразу узнал меня. Узнав, подбежал, схватил мою руку и крикнул: - Ух ты... Вот встреча! Сидора, смотри, кто...
- Qui est се? ( Кто это?) -
 спросила Айседора. Она еле скользнула по мне сиреневыми глазами и остановила их на Никите, которого я вела за руку. Долго, пристально, как бы с ужасом, смотрела она на моего пятилетнего сына, и постепенно расширенные атропином глаза ее ширились еще больше, наливались слезами.
- Сидора! - тормошил ее Есенин. - Сидора, что ты?
- Oh!
- простонала она наконец, не отрывая глаз от Никиты. - Oh, oh! - И опустилась на колени перед ним, прямо на тротуар. Перепуганный Никита волчонком глядел на нее. Я же поняла все. Я старалась поднять ее, большую, отяжелевшую от скорби. Есенин помогал мне. Любопытные столпились вокруг. Айседора встала и, отстранив нас, накрыв голову шарфом, пошла по улицам, не оборачиваясь, не видя перед собой никого, - фигура из трагедий Софокла; Есенин бежал за ней в своем глупом цилиндре, растерянный. - Сидора,— кричал он, - подожди! Сидора, что случилось? Никита горько плакал, уткнувшись в мои колени.

Я знала трагедию Айседоры Дункан. Ее дети, мальчик и девочка, погибли в Париже, в автомобильной катастрофе, много лет назад. В дождливый день они ехали с гувернанткой в машине через Сену. Шофер затормозил на мосту, машину занесло на скользких торцах и перебросило через перила в реку. Никто не спасся. Мальчик - Раймонд, был любимец Айседоры. Его портрет на знаменитой рекламе английского мыла Pears`a известен всему миру. Белокурый голый младенец улыбается, весь в мыльной пене. Говорили, что он похож на Никиту, но в какой мере он был похож на Никиту, знать могла одна Айседора. И она это узнала, бедная. В этот год Горький жил в Берлине.
- Зовите меня на Есенина, - сказал он однажды, - интересует меня этот человек.
Было решено устроить завтрак в пансионе Фишера, где мы снимали две большие меблированные комнаты. В угловой с балконом на Курфюрстендам накрыли длинный стол по диагонали. Приглашены были Айседора, Есенин и Горький. Айседора пришла, обтекаемая многочисленными шарфами пепельных тонов, с огненным куском шифона, перекинутым через плечо, как знамя. В этот раз она была спокойна, казалась усталой. Грима было меньше, и увядающее лицо, полное женственной прелести, напоминало прежнюю Дункан. Три вещи беспокоили меня как хозяйку завтрака. Первое - это, чтобы не выбежал из соседней комнаты Никита, запрятанный туда на целый день. Второе заключалось в том, что разговор у Есенина с Горьким, посаженных рядом, не налаживался. Я видела, Есенин робеет, как мальчик. Горький присматривался к нему. Третье беспокойство внушал сам хозяин завтрака, непредусмотрительно подливавший водку в стакан Айседоры (рюмок для этого напитка она не признавала). Следы этой хозяйской беспечности были налицо.
- За русски рэволюсс! - шумела Айседора, протягивая Алексею Максимовичу свой стакан. -  Écouter (Слушайте). Горки! Я будет тансоват seulement (только) для русски рэволюсс. C`est beau (Это прекрасно), русски рэволюсс!
Алексей Максимович чокался и хмурился. Я видела, что ему не по себе. Поглаживая усы, он нагнулся ко мне и сказал тихо: - Эта пожилая барыня расхваливает революцию, как театрал удачную премьеру. Это она зря.
Помолчав, он добавил: - А глаза у барыни хороши. Талантливые глаза.
Так шумно и сумбурно проходил завтрак. После кофе, встав из-за стола. Горький попросил Есенина прочесть последнее, написанное им. Есенин читал хорошо, но, пожалуй, слишком стараясь, без внутреннего покоя. (Я с грустью вспомнила вечер в Москве, на Молчановке.) Горькому стихи понравились, я это видела. Они разговорились. Я глядела с волнением на них, стоящих в нише окна. Как они были непохожи! Один - продвигался вперед, закаленный, уверенный в цели, другой -  шел, как слепой, на ощупь, спотыкаясь, - растревоженный и неблагополучный.

Позднее пришел поэт Кусиков, кабацкий человек в черкеске, с гитарой. Его никто не звал, но он, как тень, всюду следовал за Есениным в Берлине. Айседора пожелала танцевать. Она сбросила добрую половину своих шарфов, оставила два на груди, один на животе, красный - накрутила на голую руку, как флаг, и, высоко вскидывая колени, запрокинув голову, побежала по комнате в круг. Кусиков нащипывал на гитаре «Интернационал». Ударяя руками в воображаемый бубен, она кружилась по комнате, отяжелевшая, хмельная Менада! Зрители жались к стенкам. Есенин опустил голову, словно был в чем-то виноват. Мне было тяжело. Я вспоминала ее вдохновенную пляску в Петербурге пятнадцать лет назад. Божественная Айседора! За что так мстило время этой гениальной и нелепой женщине? Этот день решено было закончить где-нибудь на свежем воздухе. Кто-то предложил Луна-Парк. Говорили, что в Берлине он особенно хорош.
Был воскресный вечер, и нарядная скука возглавляла процессию праздных, солидных людей на улицах города. Они выступали, бережно неся на себе, как знамя благополучия, свое Sontagskleid (Воскресное платье), свои новые, редко бывавшие в употреблении зонтики и перчатки, солидные трости, сигары, сумки, мучительную щегольскую обувь, воскресные котелки. Железные ставни были спущены на витрины магазинов, и от этого город казался просторнее и чище. За столиком в ресторане Луна-Парка Айседора сидела усталая, с бокалом шампанского в руке, глядя поверх людских голов с таким брезгливым прищуром и царственной скукой, как смотрит австралийская пума из клетки на толпу надоевших зевак. Вокруг немецкие бюргеры пили свое законное воскресное пиво. Труба ресторанного джаза пронзительно-печально пела в вечернем небе. На деревянных скалах грохотали вагонетки, свергая визжащих людей в проверенные бездны. Есенин паясничал перед оптическим зеркалом вместе с Кусиковым. Зеркало то раздувало человека наподобие шара, то вытягивало унылым червем. Рядом грохотало знаменитое «железное море», вздымая волнообразно железные ленты, перекатывая через них железные лодки на колесах. Несомненно, бредовая фантазия какого-то мрачного мизантропа изобрела этот железный аттракцион, гордость Берлина. В другом углу сада бешено крутящийся щит, усеянный цветными лампочками, слепил глаза до боли в висках. Странный садизм лежал в основе большинства развлечений. Горькому они, видимо, не очень нравились. Его узнали в толпе, и любопытные ходили за ним, как за новым аттракционом. Он простился с нами и уехал домой. Вечеру этому не суждено было закончиться благополучно. Одушевление за нашим столиком падало, ресторан пустел. Айседора царственно скучала. Есенин был пьян, философствуя на грани скандала. Что-то его задело и растеребило во встрече с Горьким.
- А ну их, умников! - отводил он душу, чокаясь с Кусиковым. - Пушкин что сказал? «Поэзия, прости господи, должна быть глуповата». Она, брат, умных не любит. «Изучайте Евро-опу!» - передразнивал он кого-то. - Чего ее изучать, потаскуху? Пей, Сашка!
Это был для меня новый Есенин. Я чувствовала за его хулиганским наскоком что-то привычно наигранное, за чем пряталась не то разобиженность какая-то, не то отчаяние. Было жаль его и хотелось скорей кончить этот не к добру затянувшийся вечер.

Айседора и Есенин занимали две большие комнаты в отеле «Adion» на Unter den Linden. Они жили широко, располагая, по-видимому, как раз тем количеством денег, какое дает возможность пренебрежительного к ним отношения. Дункан только что заложила свой дом в окрестностях Лондона и вела переговоры о продаже дома в Париже. Путешествие по Европе в пятиместном «бьюике», задуманное еще в Москве, совместно с Есениным требовало денег, тем более, что Айседору сопровождал секретарь-француз, а за Есениным увязался поэт Кусиков. Автомобиль был единственный способ передвижения, который признавала Дункан. Железнодорожный вагон вызывал в ней брезгливое содрогание. Айседора вообще была женщина со странностями. Несомненно, умная, по-особенному, своеобразно, с претенциозным уклоном удивить, ошарашить собеседника. Эту черту словесного озорства я наблюдала позднее у другого ее соотечественника - Бернарда Шоу.

Айседора, например, утверждала: большинство общественных бедствий происходит оттого, что люди не умеют двигаться. Они делают много лишних и неверных движений. Неверный жест влечет за собой неверное действие. Мысли эти она развивала в форме забавных афоризмов, словно поддразнивала собеседника. Узнав, что я пишу, она усмехнулась недоверчиво: - Есть ли у вас любовник, по крайней мере? Чтобы писать стихи, нужен любовник. Отношение Дункан ко всему русскому было подозрительно восторженным. Порой казалось: эта пресыщенная, утомленная славой женщина не воспринимает ли и Россию, и революцию, и любовь Есенина, как злой аперитив, как огненную приправу к последнему блюду на жизненном пиру? Ей было лет 45. Она была еще хороша, но в отношениях ее к Есенину уже чувствовалась трагическая алчность последнего чувства.

Однажды ночью к нам ворвался Кусиков, попросил взаймы сто марок и сообщил, что Есенин сбежал от Айседоры. - Окопались в пансиончике на Уландштрассе, - сказал он весело, - Айседора не найдет. Тишина, уют. Выпиваем, стихи пишем. Вы, смотрите, не выдавайте нас. Но Айседора села в машину и объехала за три дня все пансионы Шарлоттенбурга и Курфюрстендама. На четвертую ночь она ворвалась, как амазонка, с хлыстом в руке в тихий семейный пансион на Уландштрассе. Все спали. Один Есенин, в пижаме, сидя за бутылкой пива в столовой, играл с Кусиковым в шашки. Вокруг них в тесноте буфетов, на кронштейнах, убранных кружевами, мирно сияли кофейники и сервизы, громоздились хрустали, вазочки и пивные кружки. Висели деревянные утки вниз головами. Солидно тикали часы. Тишина и уют, вместе с ароматом сигар и кофе, обволакивали это буржуазное немецкое гнездо, как надежная дымовая завеса, от бурь и непогод за окном. Но буря ворвалась и сюда в образе Айседоры. Увидя ее, Есенин молча попятился и скрылся в темном коридоре. Кусиков побежал будить хозяйку, а в столовой начался погром. Айседора носилась по комнате в красном хитоне, как демон разрушения. Распахнув буфет, она вывалила на пол все, что было в нем. От ударов ее хлыста летели вазочки с кронштейнов, рушились полки с сервизами. Сорвались деревянные утки со стен, закачались, зазвенели хрустали на люстре. Айседора бушевала до тех пор, пока бить стало нечего. Тогда, перешагнув через груды горшков и осколков, она прошла в коридор и за гардеробом нашла Есенина.
- Quittez cette bordêle immediatement, (Покиньте немедленно этот публичный дом) - сказала она ему спокойно, - et suivez mo и (следуйте за мной).
Есенин надел цилиндр, накинул пальто поверх пижамы и молча пошел за ней. Кусиков остался в залог и для подписания пансионного счета. Этот счет, присланный через два дня в отель Айседоре, был страшен. Расплатясь, Айседора погрузила свое трудное хозяйство на два многосильных «мерседеса» и отбыла в Париж, через Кельн и Страсбург, чтобы в пути познакомить поэта с готикой знаменитых соборов.
http://www.synnegoria.com/tsvetae....an.html

ТАТЬЯНА ЕСЕНИНА


После развода родителей и смерти отца Татьяна воспитывалась в семье Вс.Мейерхольда и З.Райх. Пережила их трагическую гибель во время массовых сталинских репрессий. В годы войны эвакуировалась с мужем и сыном в Узбекистан, где прожила полвека в Ташкенте, работая корреспондентом газеты «Правда Востока», научным редактором в издательствах Узбекистана. Автор повестей «Женя – чудо ХХ века», «Лампа лунного света», мемуаров о С.Есенине, З.Райх, В.Мейерхольде. Использованы воспоминания Т.Есениной и других авторов, малоизвестные публикации современников, письма и различные архивные материалы.

Есенин и Райх встретились случайно. Вспоминая рассказ матери, Татьяна Сергеевна позже писала:«Весной 1917 года Зинаида Николаевна жила в Петрограде одна, без родителей, работала секретарем-машинисткой в редакции газеты «Дело народа». Есенин печатался здесь. Знакомство состоялось в тот день, когда поэт, кого-то не застав, от нечего делать разговорился с сотрудницей редакции. А когда человек, которого он дожидался, наконец, пришел и пригласил его, Сергей Александрович, со свойственной ему непосредственностью, отмахнулся:- Ладно уж, я лучше здесь посижу…».Зинаиде Николаевне было 22 года. Она была смешлива и жизнерадостна. Она была женственна, классически безупречной красоты, но в семье, где она росла, было не принято говорить об этом, напротив, ей внушали, что девушки, с которыми она дружила «в десять раз красивее». Такой её и запомнил Есенин, а когда он дарил Зинаиде свою фотографию, то это чувство выразил в дарственной надписи: «За то, что девочкой неловкой предстала ты мне на пути моем. Сергей».
Сергей и Зинаида стали часто встречаться, но всегда на людях, обращались друг к другу на «Вы», отношения были до предела сдержанными. Во время встреч рассказывали друг другу о своих друзьях, о родителях, о некоторых происшествиях из своих детских и отроческих лет.
Отец Зинаиды Август Райх родился в лютеранской семье, переселившейся в Россию из Силезии. Работал слесарем, пароходным и паровозным машинистом. Встретил в вагоне поезда и влюбился в русскую девушку Анну. Чтобы жениться на православной христианке, ему пришлось принять ее веру и стать Николаем Андреевичем. В1892 г. они поженились и стали жить на окраине Одессы в поселке Ближние Мельницы. Здесь 21 июня 1894 года родилась дочь Зинаида. Училась в одесско-женской гимназии. Отец был членом РСДРП. Повзрослев, Зина стала иногда помогать ему в революционной работе, а в 9 лет сама вступила в партию социал-революционеров. Через год её арестовали, два месяца пришлось просидеть в тюрьме. Зинаиду исключили из 8 класса гимназии. Матери удалось выхлопотать свидетельство о среднем образовании, но в документе о политической благонадежности было отказано. Зинаида переехала в Петроград и поступает на историко-литературный факультет Высших женских курсов С.Г. Раевского, берет уроки скульптуры, изучает иностранные языки. Устроилась работать секретарем-машинисткой в редакции левоэсеровской газеты «Дело народа».

В июле 1917 Есенин уговаривает Райх совершить поездку к Белому морю. На ее вопрос «Зачем?»
ответил: «Причин две: первая – посмотреть Север, а вторая – скрыться от призыва в армию Керенского». Они посетили Мурманск, Архангельск, Соловки. В поездке Есенин сделал Зинаиде предложение. Со дня знакомства до дня венчания прошло примерно три месяца. Решено было венчаться в Вологде, нужны были деньги. Зинаида отправила в Орел телеграмму отцу: «Вышли сто. Венчаюсь». Присланных денег хватило только на обручальные кольца и на наряд невесте. Положенный в таких случаях букет Сергею пришлось нарвать из полевых цветов. Свадебное путешествие прошло по северу России: Вологда – Архангельск – Умба – Кандалакша – Кереть - Кемь - Соловецкие острова. В конце августа молодые приехали в Орел. Сергей познакомился с родителями и родственниками Зинаиды. Не обошлось без забавных эпизодов. Вместе с молодоженами в Орел приехал друг Есенина артист и поэт Владимир Чернявский, солидный брюнет, которого Николай Андреевич и принял за мужа дочери. «Я знаю об этом случае со слов мамы, - вспоминала Т.Есенина. – Она говорила, что причиной ошибки было её письмо деду, после которого он ожидал увидеть чуть ли не богатыря. Уверяла, что описала своего мужа именно таким, каким его тогда видела («я же была влюблена…»). Между тем Есенин был чуть ли не на голову ниже деда. После ужина, когда все разошлись на ночлег, Николай Андреевич встретил свою дочь в коридоре и увидел, что она собирается войти в комнату, которую, как он знал, отвели Есенину. «Ты не ошиблась, Зиночка?» - взволнованно спросил он. Поняв в чем дело, она бурно расхохоталась. Наутро веселился весь дом».

В сентябре молодожены вернулись в Петроград. Не знали, как начать совместную семейную жизнь. «Вернувшись в Петроград, - писала Татьяна Сергеевна, - они некоторое время жили врозь, и это не получилось само собой, а было чем-то вроде дани благоразумию. Все-таки они стали мужем и женой, не успев опомниться и представить себе хотя бы на минуту, как сложится их совместная жизнь. Договорились поэтому друг другу не мешать». Жизнь врозь была недолгой, вскоре они сняли две комнаты на Литейном проспекте. «В доме № 33 по Литейному молодые Есенины наняли на втором этаже две комнаты с мебелью, окнами во двор, - вспоминал В.Чернявский. - С ноября (1917) по март (1918) был я у них частым, а то и ежедневным гостем. Жили они без особенного комфорта (тогда было не до того), но со своего рода домашним укладом и не очень бедно. Сергей много печатался, и ему платили как поэту большого масштаба. И он, и Зинаида Николаевна умели быть, несмотря на начавшуюся голодовку, приветливыми хлебосолами. По всей повадке они были настоящими «молодыми». Сергей каждому знакомому радостно хвастался: «У меня есть жена!» или «Я, брат, жену люблю». Настоял, чтобы Зинаида бросила работу в редакции газеты. Она подчинилась, мечтая иметь семью, мужа, детей.

В начале 1918г. Есенин закончил писать поэму «Инония». На сохранившейся рукописи поэмы двум первым строкам автографа предшествует посвящение «Посвящаю З.Н.Е(сениной)». В конце апреля они переезжают в Москву. Зинаида Николаевна устраивается на работу машинисткой в Наркомат продовольствия. Жить пришлось в неуютном гостиничном номере, финансовое обеспечение семьи было недостаточным. Начались размолвки, бытовые ссоры. Зинаида ждала первого ребенка. Сергей Есенин вел переговоры с писателем А.Белым, чтобы тот стал крестным отцом. Желание поэта не удалось осуществить. После отъезда Есениных из Петрограда крестным Татьяны был записан В.Чернявский. А.Белый стал крестным отцом сына Есенина Константина. Приближавшиеся роды создавали дополнительные заботы. Материальное положение молодой семьи не улучшалось. Поэтический труд Есенина не приносил нужных средств. Решили, что Сергей уедет на некоторое время в Константиново, а Зинаида поживет у родителей в Орле.

11 июня 1918 года в Орле родилась Татьяна. Когда Зинаида узнала, что родилась дочь, с грустью сказала: - Я так хотела мальчика… - На что акушерка ответила: - Без девочек и мальчиков не бывает. Сергея в это время рядом не было. Втянутый в водоворот социальных и политических перемен в стране, он с женой поддерживал слабую связь. 22 ноября 1918 г. из Орла Зинаида писала А.Белому: «Посылаю Вам коврижку хлеба, если увидите Сережу скоро - поделитесь с ним». Вскоре она с дочерью приехала в Москву. «До одного года я жила с обоими родителями, - вспоминала Татьяна Сергеевна. - Потом между ними произошел разрыв, и Зинаида Николаевна снова уехала со мной к своим родным в Орел». Рождение ребенка не обеспечило покоя в личных отношениях. Есенин привык к свободе, познал славу и высоко себя ценил как поэта, претендующего на видное место в русской поэзии. Изредка они встречались, но теплых чувств уже не было. Во время одной из встреч Сергей оскорбил нецензурным словом жену, а она в ответ вернула это слово ему. Схватившись за голову, Сергей простонал: «Зиночка, моя тургеневская девушка! Что же я с тобой сделал?»

В это время он подружился с Мариенгофом. Вместе снимали небольшую квартиру. Предвидя в будущем бытовые неудобства, Анатолий всячески возражал против возвращения Зинаиды с ребенком в Москву и вселения в квартиру. В свою очередь, Зинаида Николаевна также не жаловала, Мариенгофа, а порой совершенно его не переносила, не скрывая своей неприязни к нему. В «Романе без вранья» Мариенгоф описал нерадостную встречу Сергея Есенина с женой и дочерью: «В самую суету со спуском «утлого суденышка» нагрянули у нам на Богословский гости. Из Орла приехала жена Есенина - Зинаида Николаевна Райх. Привезла она с собой дочку: надо же было показать отцу. Танюше тогда года еще не минуло. А из Пензы заявился наш закадычный друг Михаил Молабух. Зинаида Николаевна, Танюша, няня ее, Молабух и нас двое - шесть душ в четырех стенах! А вдобавок - Танюша, как в старых писали книжках, «живая была живулечка, не сходила с живого стулечка»: с няниных колен - к Зинаиде Николаевне, от нее - к Молабуху, от того - ко мне. Только отцовского «живого стулечка» ни в какую не признавала. И на хитрость пускались, и на лесть, и на подкуп, и на строгость - все попусту. Есенин не на шутку сердился и не в шутку считал все это «кознями Райх». А у Зинаиды Николаевны и без того стояло в горле слеза от обиды на Таньку, не восчувствовавшую отца».

Предпринимались различные попытки сохранения семейных отношений. 16 мая 1919 г. Есенин на книге «Преображение» (1918) написал: «Милой Зикан от Сергуньки. Май. В кафе поэтов. Москва». Но преодолеть разделявшие их противоречия они не смогли. Зинаида неоднократно возвращалась к Есенину, но через некоторое время совместного проживания вынуждена была вновь возвращаться к родителям в Орел. В мае 1919 г. она с одиннадцатимесячной Таней вновь приехала в Москву. Остановились на квартире поэта В.Шершеневича в Крестовоздвиженском переулке. Прожила почти три недели. Есенин навещал их очень редко. «В это время, - вспоминал Шершеневич, - Есенин был слишком занят собой, своими стихами и своей деятельностью, чтоб быть искренне привязанным к женщине».
В июне 1919 г. Райх стала работать в Орловском губернском отделе народного образования зав. подотделом искусств. Работа в основном организаторская. Однажды Александра, младшая на семь лет сестра, мечтавшая об актерской профессии, уговорила Зинаиду сыграть эпизодическую роль старухи в одном клубном спектакле. Это было ее первое и последнее выступление на сцене в Орле. Себя артисткой в будущем Зинаида Николаевна не представляла, поэтому отшучивалась по этому поводу: «Ишь, Шурка - ей главную роль, а меня загримировали старухой».

Как только у Есенина появлялись деньги после продажи своих книг, он тут же стремился оказывать помощь жене и дочери. 18 июня 1919 г. писал: «Зина! Я послал тебе вчера 2000 рублей. Как получишь, приезжай в Москву. Типография заработала. Денег у меня пока для тебя 10 000 руб.».
После 20 октября Райх спешно покидает Орел, который занимают войска генерала Деникина, и переезжает в Москву. Татьяна осталась в Орле у бабушки с дедушкой. Зинаида была в это время вновь беременной. В Москве стала жить в Полуэктовом переулке, дом 5, кв. 11. С середины ноября устроилась консультантом во Внешкольный отдел Наркомпроса, а затем инспектором подотдела народных домов, музеев и клубов. Семейные отношения Сергея и Зинаиды были натянутыми. После сцен ревности устанавливалось на короткое время перемирие, которое вновь разрушалось бурными семейными ссорами. В конце 1919 г. они расстаются окончательно.

3 февраля 1920 г. в московском Доме матери и ребенка родился Константин. Крестным отцом новорожденного стал писатель А.Белый. «Зимой Зинаида Николаевна родила мальчика, - писал Мариенгоф. - У Есенина спросили по телефону: «Как назвать?» Есенин думал, думал - выбирая не литературное имя - и сказал: «Константином». После крещения спохватился: «Черт побери, а ведь Бальмонта - Константином зовут». Но сына посмотреть не поехал». С трудом Райх с грудным ребенком удалось пристроиться жить в Доме матери и ребенка на Остоженке, 36. «Зинаида Николаевна не работала сестрой в Доме матери и ребенка, она там жила, - вспоминала Татьяна Сергеевна, - на тех же началах, что и другие матери, оказавшиеся в те нелегкие годы в затруднительном положении; они находились «на самообслуживании», помогая друг другу ухаживать за детьми, нести дежурства». Это был один из самых сложных и драматичных периодов в ее жизни. «Райх с младенцем нашла себе приют в Доме матери и ребенка на Остоженке, - писала Татьяна Сергеевна. - Это было убежище для матерей-одиночек, неплохо по той поре обеспеченное. Однако сам по себе факт, что она - с ее-то гордостью, с ее верой в себя, с ее внутренней независимостью - очутилась в таком заведении, означал полную катастрофу». Одним ударом раскололась вся ее жизнь. Беды стали преследовать её. Неожиданно заболел Костя. Едва удалось его спасти, как тяжело заболела сама Зинаида Николаевна. Её выздоровление было большим чудом.

Татьяна жила в Орле у дедушки с бабушкой. Свою мать она видела изредка, даже стала ее забывать. 19 февраля 1921 г. Есенин подал заявление о разводе, в котором брал на себя обязательства: «Наших детей - Татьяну трех лет и Константина одного года оставляю для воспитания у моей бывшей жены Зинаиды Николаевны Райх, беря на себя материальное обеспечение их, в чем и подписываюсь». Брак был расторгнут. По решению суда в Орле на основании поданного заявления Райх ей вернули девичью фамилию, оставили на её попечении детей, предоставили право взыскивать с Есенина расходы на их содержание.
Черная полоса несчастий вновь навалилась на Зинаиду Николаевну. В Москве она заболела брюшным, а чуть позже сыпным тифом, затем оказалась в психиатрической лечебнице. Чередования нескольких маний приводили нередко к буйному помешательству. Последствия болезни нередко сказывались в дальнейшей её жизни. Практически она была здоровой, сильной и энергичной женщиной, но если ее выбивали из равновесия, то, по словам Татьяны Сергеевны, «гнев ее или горе, испуг, тревога, возмущение - все это бывало с молниями в глазах, с бледным окаменением лица, с интонациями, от которых порой кровь леденела». Райх отказывается от дальнейшего участия в политической жизни. Публикует в «Правде» (15 сентября 1920 г.) «Письмо в редакцию»: «Тов. редактор! Прошу напечатать, что я считаю себя вышедшей из партии социал-революционеров с сентября 1917 года. Зинаида Райх-Есенина». В это трудное для нее время она находит силы, чтобы изменить свою дальнейшую личную жизнь.

Впервые В.Э.Мейерхольд и З.Н.Райх повстречались в помещении Наркомпроса в 1921 г. Зинаида Николаевна работала в секретариате Н.К. Крупской. После Октября Театральным отделом (ТЕО) Наркомпроса заведовал В.с.Мейерхольд, известный режиссер-новатор и великолепный актер. На одном из совещаний ему понравилась взволнованная речь сотрудницы в защиту русского языка. Молодая женщина заинтересовала его. У Зинаиды Николаевны были привлекательные глаза, а абсолютная женственность проявлялась в ее осанке и движении. А.Гладков, близко знавший режиссера, так описал первые встречи влюбленных: «Вскоре в запутанных, кривых переулках между Тверской и Большой Никитской можно было встретить бродящих, тесно прижавшихся друг к другу в накрытой одной шинелью мужчину и женщину. Он знаменит, не молод, утомлен и болен. Она пережила тяжелую драму разрыва с мужем и вела полунищее существование с двумя маленькими детьми. Это были Мейерхольд и З.Н.Райх. Вокруг них шумело много молодежи: требовательных и ревнивых учеников, которые не хотели уступать его кому бы то ни было. Она еще ничего не умела, но у нее был исконный женский дар - быть на высоте любимого человека; дар, превращавший судомоек в императриц. Полюбив, он сделал ее первой актрисой своего театра с той же не знающей оглядки смелости, с которой Петр 1 короновал Марту Скавронскую».

Встреча с Мейерхольдом возродила у Райх надежду на счастливую любовь, укрепила желание изменить свою будущую жизнь. Она решает попробовать свои силы в театре, но не актрисой, а режиссером. В ноябре 1921 г. она поступает на режиссерский факультет Государственных высших режиссерских мастерских, на которых вел занятия Мейерхольд. Среди слушателей курсов были И.Ильинский, В.Зайчиков, М.Бабанова, М.Жаров, С.Эйзенштейн, Э.Гарин и другие в будущем известные артисты. Многие из них вошли затем в Театр Мейерхольда. По воспоминаниям современников, однажды в класс вместе с Мейерхольдом вошла красивая женщина, коротко остриженная, в кожаной куртке и в сапогах. Ей было лет 28, но смотрела она строго и выглядела, пожалуй, чуть старше. Мейерхольд сказал: - Познакомьтесь: Зинаида Есенина - Райх, мой ассистент по биомеханике. Биомеханика считалась главным предметом в этой необычной театральной школе. «Часто после занятий, уже за полночь, мы шли от школы ко мне, - вспоминала сокурсница Стела Огонькова. - Мейерхольд провожал Зину, и мы все вместе вваливались в мою комнату. И в этой жалкой комнате Всеволод Эмильевич, «мастер», как мы его называли, разыгрывал перед Зиной и передо мной целые спектакли, рассказывал о своих замыслах, о Станиславском, Чехове, Комиссаржевской, голос его гудел на весь дом, и соседи со всех сторон стучали в стены, в потолок, в пол, грозили вызвать милицию…».

В августе 1921 г. Райх стала женой В.Э.Мейерхольда и со своими двумя маленькими детьми, Татьяной и Константином, поселились в его квартире. При регистрации брака в их паспортах появилась общая фамилия Мейерхольд-Райх.

  
Есенин, узнав об этом важном событии в жизни своей бывшей жены, не очень расстроился и даже откликнулся несерьезными частушками, которые пел в кругу близких друзей. Позже одумается, осознает необратимость потери, и совершенно по-иному будет оценивать уход любимой женщины.
Татьяна впервые увидела Мейерхольда в четырехлетнем возрасте. Встреча в Орле надолго сохранились в ее памяти: «Всеволод Эмильевич возник внезапно. Мы с бабушкой ходили на базар, а когда вернулись и шли по двору мимо распахнутого окна нашей столовой, я остановилась и замерла, увидев, что возле обеденного стола стоит человек в голубой рубашке. Изумилась я, во-первых, потому, что в нашем доме, кроме деда, никогда других мужчин не видела, во-вторых, незнакомец зачем-то размазывал по лицу мыльную пену - наш дед носил небольшую бороду и не брился. Человек в голубой рубашке молча смотрел на меня. Бабушка потянула меня за руку, мы завернули за угол и поднялись на крыльцо. А что потом? Не знаю…». Позже в её памяти всплывали отдельные эпизоды детства. Вот они вчетвером идут куда-то. Костю мать отпустила с рук, чтобы он шел самостоятельно, но он закапризничал. Всеволод Эмильевич подбежал к нему, поднял и понес. Костя мгновенно успокоился. Дети с матерью и отчимом ездили отдыхать на юг в Мисхор. В санатории многое увиденное удивляло Татьяну - огромные окна, накрахмаленные скатерти, салфетки. Запомнила, как Всеволод Эмильевич ходил по берегу моря, бросал плоские камешки в море и радовался, если брошенный камешек над водной гладью делал до тринадцати или четырнадцати прыжков. Во время отдыха в Крыму детей специально взяли посмотреть шторм на море. Эта картина разбушевавшейся стихии надолго запомнилась. Татьяна Сергеевна писала: «В Крыму самым сильным впечатлением был шторм. Когда началась буря, мать и Всеволод Эмильевич принялись поспешно одевать нас, укутывая как можно теплее. Повели на высокий берег над пляжем, куда уже пришли полюбоваться штормом несколько отдыхающих. Многоэтажные волны, казалось, вот-вот накроют нас с головой. Ветер, брызги, невообразимый грохот. Все молчали. Нас с Костей держали на руках. Мы тоже молчали, нам было хорошо. А на следующий день так грустно было бродить по испорченному пляжу, усеянному дохлыми рыбками».

«Летом 1922 года два совершенно незнакомых мне человека - мать и отчим - приехали в Орел и увезли меня и брата от деда и бабки», - вспоминала Татьяна Сергеевна. Теперь им предстояло жить в доме на Новинском бульваре в квартире, которую Мейерхольд прежде занимал со своей семьей. После развода его первая жена Ольга Михайловна вернулась в Петроград. Таня и Костя попали в совершенно новую, загадочную для них обстановку. Таня не скрывала своего любопытства, пытаясь понять этот необычный для нее мир. Она росла наблюдательной девочкой. Позже вспоминала: «Новинский был оживленным местом - неподалеку шумел Смоленский рынок с огромной барахолкой, где престарелые дамы в шляпках с вуалью распродавали свои веера, шкатулочки и вазочки. По бульвару ходили цыгане с медведями, бродячие акробаты. Приезжие крестьяне, жмурясь от страха, перебегали через трамвайную линию - в лаптях, домотканых армяках, с котомками за плечами».


Пятиэтажное здание из темно-красного кирпича когда-то принадлежало знаменитому адвокату Плевако. Дом старый, говорили, что его построили на рубеже ХУШ – Х1Х веков. После одноэтажного дома в Орле здание Тане показалось громадным. С детским любопытством она начала знакомство с тщательного обследования квартиры. Столкнулась с многочисленными дверями, поворотами, ступенями. Память сохранила первую планировку квартиры. Позже Татьяна Сергеевна вспоминала: «В большой комнате, где мы спали, одна дверь ведет в комнату поменьше, куда попадаешь, поднявшись на три ступеньки. Напротив вторая дверь, широкая, двустворчатая; ступенька вниз ведет в широкий коридор, с ним сливается странная комната, не имеющая четвертой стены. Идешь по коридору направо - слева будет еще одна (нормальная комната). Потом коридор делает поворот. Здесь самое интересное - внутренняя лестница уходит куда-то вниз. Есть еще широкое низкое окно с форточкой, он глядит не на улицу, а в ту комнату, где мы спали. За фанерной перегородкой находится маленькая уборная, а поднявшись на три ступеньки, видишь еще одну фанерную перегородку - это ванная. А куда ведет дверь рядом с ванной? Эта комната мне уже знакома, в неё можно попасть и оттуда, где мы спали. И тут обнаруживается главное достоинство квартиры - по ней можно бегать, делая огромные круги». Квартира стала постепенно заполняться новыми обитателями. Для присмотра за детьми наняли деревенскую девушку Дуняшу. Жила также кухарка. Это была глухая, сварливая женщина, которая постоянно разговаривала сама с собой, думая, что её никто не слышит. Вскоре в квартиру переехали из Орла родственники Зинаиды Николаевны.
Прикрепления: 7196479.png(40.2 Kb) · 3834189.jpg(15.3 Kb) · 6485451.jpg(11.7 Kb) · 2810783.jpg(7.6 Kb) · 2809861.jpg(22.3 Kb) · 6903629.jpg(13.5 Kb) · 8099458.jpg(20.6 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Вторник, 05 Ноя 2019, 12:59 | Сообщение # 24
Группа: Администраторы
Сообщений: 6301
Статус: Offline
Анна Ивановна Викторова, бабушка Татьяны, заняла маленькую комнату рядом с передней, а дедушка Николай Андреевич Райх поселился этажом ниже в просторной комнате рядом с общежитием. Шура, младшая сестра Зинаиды, разместилась в комнате рядом с бабушкой. Из Орла родители привезли свою старую мебель. Николай Андреевич выхлопотал себе, ветерану партии, большую по тем временам пенсию, но продолжал жить очень скромно и требовал, чтобы и другие не жили на широкую ногу, а с учетом требований времени. О своей революционной деятельности он говорил скупо, хотя был членом РСДРП с 1897 года, в 1902 г. примкнул к большевикам. В Одесском музее революции висела его фотография среди других активных участников революционных событий. Внуков он научил игре в шашки и шахматы, поигрывал с ними и в карты. Иногда исполнял русские, украинские, белорусские и одну еврейскую песни. Любил загадывать загадки. Детям запомнилась одна: «Какая хозяйка вкуснее готовит, молодая или старая?» Обычно ему отвечали, что лучше готовит старая хозяйка. «Нет, - торжествовал Николай Алексеевич, - молодая! Она не поскупится положить в кастрюлю всё, что нужно».
Таня узнала, что у неё, кроме Кости, есть еще один брат. «На бульваре мы неожиданно-негаданно познакомились со своим сводным братом - Юрой Есениным, - писала она позже. - Он был старше меня на четыре года. Его как-то тоже привели на бульвар, и, видно, не найдя для себя другой компании, он принялся катать нас на санках. Мать его, Анна Романовна Изряднова, разговорилась на лавочке с нянькой, узнала, «чьи дети», и ахнула: «Брат сестру повез!» Она тут же пожелала познакомиться с нашей матерью. С тех пор Юра стал бывать у нас, а мы - у него».
Таня и Костя признали Мейерхольда «вторым папой», хотя от детей тайн рождения не скрывали, и они знали, что Мейерхольд - «папа второй», ненастоящий, а «первый папа» был какой-то незримой личностью, имя которого изредка произносилось взрослыми в разговорах. Первым из детей «папой» назвал Всеволода Эмильевича четырехлетний Костя. «Не называй его так, - попросила Зинаида Николаевна, - у тебя есть родной отец». – «Нет, он папа, - заупрямился Костя». Немного позже и Татьяна обращалась к отчиму «папа», но с годами привыкла называть его Мейером.

Мейерхольд и Райх были всегда заняты. «Заниматься нами дома времени у них почти не было, - вспоминала Татьяна Сергеевна, - но нас брали с собой куда только можно - на выставку, в гости, на репетицию. Позднее это могла быть экскурсия на какое-нибудь предприятие (например, на «Прохоровку» - Трехгорную мануфактуру), посещение подшефного театру детского дома. Ходили в казармы первого стрелкового полка, где Мейерхольд числился почетным красноармейцем (по праздникам он надевал длинную шинель, буденовку и шел вместе со своим полком на парад). Однажды побывали в Кремле - всё запомнилось, кроме одного - к кому мы ходили. Помню сельскохозяйственную выставку 1923 года. Там я впервые увидела самолет. Пролетая над Москвой-рекой, он вдруг опустился и сел на воду - оказалось, что это гидроплан». Они старались дать детям хорошее образование, развить у них эстетическое чувство. Делалось это без учительского назидания, через непринужденное восприятие интересного и прекрасного. «Меня и Костю уже в 1922 году, - вспоминала Т.Есенина, - когда мы были совсем крошками, стали водить на спектакли. Установка была самая здравая - пусть хоть что-то западет, а потом сами до всего дойдут». На некоторое время устроили детей в небольшой домашний детский сад, которым руководила интеллигентная женщина, знающая иностранные языки. Затем горничную Дуняшу дома сменила «бонна» Ольга Георгиевна, которая стала учить детей немецкому языку. Ей с удовольствием помогал дедушка Николай Андреевич. На всю жизнь Татьяне запомнились многие картины детства. В памяти сохранились многочисленные эпизоды, когда мать заливалась смехом, вспоминая какую-нибудь реплику из обсуждаемой пьесы, или как Мейер подолгу обсуждал что-то со своими помощниками.
Иногда отчим и мать устраивали детям представление дома. В одной сцене они показывали карлика с большой головой, в колпаке, с длинной бородой. Из-под куртки видны были ноги в узких штанах, а ботинки поражали своими размерами. Под неудержимый смех детей карлик молча танцевал, вертел головой, высоко вскидывал ноги и хлопал в ладоши. Таня запомнила объяснение мамы, как они создали карлика. Всеволод Эмильевич набрасывал поверх пиджака очень широкую куртку, мама застегивала её, потом становилась у него за спиной, подлезала под куртку и продевала руки в рукава. То есть в ладоши хлопала она. Ноги получались из рук Всеволода Эмильевича, на них-то он и надевал свои ботинки.

Поэт Роман Гуль в Берлине 12 марта 1923 г. встречался с Сергеем Есениным. Гуль запомнил эпизод, касающийся его отношений к своим детям. Есенин делился с ним сокровенными мыслями: - Никого я
не люблю... только детей своих люблю. Дочь у меня хорошая - блондинка, топнет ножкой и кричит: я - Есенина! Вот какая у меня дочь... Мне бы к детям... а я вот полтора года мотаюсь по этим треклятым заграницам...
- У тебя, Сережа, ведь и сын есть? -
 сказал я.
-  Есть, сына я не люблю... он жид, черный, — мрачно отозвался Есенин. Такой отзыв о сыне, маленьком мальчике, меня как-то резанул по душе, но я решил “в прения не вступать”... А Есенин всё бормотал: - Дочь люблю, она хорошая... и Россию люблю... всю люблю... она моя, как дети...
Актриса Варвара Кострова, с которой Есенин встречался за рубежом в марте 1923 года, свидетельствует, что поэт носил с собой фотографии детей. «Я спросила, любит ли он зверей, как прежде, и рассказала, что на концертах часто читаю его “Песнь о собаке” и что она особенно нравится детям.
- Детям? - обрадовался Сережа, - Я очень детей люблю, сейчас вам своих детишек покажу, Костю и Таню. Говорят, девчушка на меня очень похожа.
Он стал искать по карманам, а потом горько сказал: - Забыл в другом костюме, обидно, я эту фотографию всегда с собой ношу, не расстаюсь. У Изадоры тоже двое детей было, разбились насмерть. Она о них сильно тоскует.


В беседе с корреспондентом о своем предполагаемом возвращении на родину Есенин говорил: «Я еду в Россию повидать двух моих детей от прежней жены. Я не видел их с тех пор, как Айседора увезла меня из моей России. Меня обуревают отцовские чувства. Я еду в Москву обнять своих отпрысков. Я всё же отец».
Своего отца Таня увидела осенью 1923 года, когда тот вернулся в Москву после длительной поездки с Дункан в Европу и США. «С приходом Есенина у взрослых менялись лица, - вспоминала Татьяна Сергеевна. – Кому-то становилось не по себе, кто-то умирал от любопытства. Детям все это передается. Первые его появления запомнились совершенно без слов, как в немом кино. Мне было пять лет. Я находилась в своем естественно-прыгающем состоянии, когда кто-то из домашних схватил меня. Меня сначала поднесли к окну и показали на человека в сером, идущего по двору. Потом молниеносно переодевали в парадное платье. Уже это означало, что матери не было дома - она не стала бы меня переодевать».

Общение с дочерью, которую давно не видел, было для поэта непривычным делом. Таня вспоминала, что отец, не улыбаясь, рассматривал ее, кого-то при этом слушая. Но ей было хорошо от того, как он на нее смотрел. Ей нравился и внешний вид отца, так непохожего на окружавших ее людей. Костя, в отличие от Тани, не почувствовал в Есенине своего родного отца. «Был случай, когда Сергей Александрович пришел навестить своих детей, к двери подбежал Костя и, увидев отца, закричал: «Танечка, иди, к тебе пришел Есенин!» Ребенок есть ребенок. Папой он называл Мейерхольда... »
Память Константина Сергеевича сохранила скудные воспоминания об отце. Вот что он говорил в 70-е годы: «Самое первое, что сохранила память - это приход отца весной 192…, а вот какого точно, не знаю. Солнечный день, мы с сестрой Таней самозабвенно бегаем по зеленому двору нашего дома. Вдруг во дворе появились нарядные, «по-заграничному» одетые мужчина и женщина. Мужчина - светловолосый, в сером костюме. Это был Есенин. С кем? Не знаю. Нас с сестрой повели наверх, в квартиру. Ещё бы: Первое, после долгого перерыва свидание с отцом! Но для нас это был, однако, незнакомый «дяденька». Костя запомнил, что отец больше разговаривал с Таней, а подарков им никаких не принес. «Есенин сел с нами за прямоугольный детский столик, говорил он, больше обращаясь к Тане. После первых слов, что давно забыты, он начал расспрашивать о том, в какие игры играем, что за книжки читаем. Увидев на столе какие-то детские тоненькие книжицы, почти всерьез рассердился.
- А мои стихи читаете?
Помню общую нашу с сестрой растерянность. И наставительное замечание отца?
- Вы должны читать и знать мои стихи….».

Возможно, что эта встреча со своими детьми подтолкнула поэта написать «Сказку о пастушонке Пете». Так в свое время им говорила мать.

Зинаида Николаевна учла пожелание Есенина. «Мне подарили тонкую книжку, - вспоминала Татьяна, - всего несколько страничек - со стихами и картинками, напечатанной на грубой серой бумаге. На обложке я прочла: «Сергей Есенин. Иисус-младенец». Сказка о маленьком боженьке, который отдал птицам всю свою кашу и потом горько плакал, запомнилась сразу. Старая орфография меня не смущала, многие дети тогда выучивали её вместе с новой, иначе читать им было бы почти ничего. Сказку эту в 1916 году Есенин сам носил петроградскому цензору, и тот запретил её в тот же день, но через несколько месяцев она была напечатана в каком-то журнале. А книжечка вышла в свет уже после революции, в 1918 году. Мама сказку очень любила, не раз читала её вслух, слово «боженька» её не смущало. Тем не менее, бабушке она не велела брать нас с собой в церковь».

Сергей редко виделся со своими детьми. В последние годы жизни он часто уезжал из Москвы. Навещая детей, он встречался с Зинаидой Николаевной, разговаривал с ее матерью, беседовал с .Мейерхольдом. Татьяна помнила, как в одну из встреч отец увидел Зинаиду Николаевну, оживленную, занятую репетициями первой роли в театре. Ей было не до бывшего мужа. Поэт, вероятно, запомнил эту сцену, отразил её в известном стихотворении, когда писал, что «не нужна вам наша маета, и сам я вам ни капельки не нужен». Есенин резко свернул из передней в комнату своей бывшей тещи. «Я видела эту сцену, - вспоминала Татьяна Сергеевна. – Кто-то зашел к бабушке и вышел оттуда, сказав, что «оба плачут». Мне оставалось только зареветь, и я разревелась отчаянно, во весь голос. Отец ушел незаметно».

На спектакле «Леса» А.Н.Островского, в котором Райх выступала в роли Аксюши, Есенин не мог не обратить внимание на талантливую игру своей бывшей жены, но понимал, что она для него навсегда потеряна. Свои чувства он выразил в 1924 г. в стихотворении «Письмо к женщине». Зинаида Николаевна позже скажет дочери: «Все, все они такие… Когда я стала актрисой, Сергей стал смотреть на меня другими глазами».
Память Тани сохранила и другие встречи с отцом. «Когда он пришел после больницы, была зима. Вечер. В кабинете Мейера полумрак. Они сидят на тахте, все трое. Слева курит папироску Всеволод Эмильевич, посередине, облокотясь на подушки - мать, справа сидит отец, поджав одну ногу, с характерным для него взглядом не вниз, а вкось. Я сижу на полу, прислушиваюсь к разговору, но ничего не понимаю. А в голове рождается вопрос: «Почему они не могут жить втроем?» Позже Таня высказала этот вопрос маме. Та засмеялась её наивности, но записала вопрос в дневник дочери, который она вела отдельно от такого же дневника для Кости. Таня не вмешивалась в разговоры взрослых. Отличалась самостоятельностью. В куклы не любила играть. Игрушки у нее были необычные для её возраста. Имела крохотный настоящий самовар, играла с моделью паровоза, хранила подаренные отчимом карманные серебряные часы, детекторный приемник и даже настоящий наган. К пяти годам научилась читать. В шесть лет ее стали учить немецкому языку, заставляли писать.

Ее занятиями заинтересовался Есенин. «Один только раз отец всерьез занялся мной. Послушал, как я читаю. Потом вдруг принялся учить меня… фонетике. Проверял, слышу ли я все звуки в слове, особенно напирал на то, что между двумя согласными часто слышен короткий гласный звук. Я спорила и говорила, что, раз нет буквы, значит, не может быть никакого звука». Есенин по-своему любил детей. Он всегда возил с собой фотографию дочери и сына, показывал её своим друзьям. В.Наседкин вспоминал о встрече с Есениным после его возвращения из поездки на Кавказ в 1924 году: «После утреннего чая, на следующий день, Есенин достает из чемоданов подарки, рукописи, портреты. - А это мои дети… - показывает он мне фотографическую карточку. На фотографии девочка и мальчик. Он сам смотрит на них и словно чему-то удивляется. Ему двадцать девять лет, он сам еще походит на юношу». Как-то находясь в гостях у Е.Эйгес, он вытащил из кармана пиджака портрет девочки с большим бантом на голове и стал рассказывать о своей дочке., гордился, что Татьяна, воспитывающаяся в новой семье, не забывала его фамилии. Л.
Повицкий вспоминал, как ему поэт с довольной улыбкой сказал: «Знаешь, когда мою Танюшу спрашивают, как ее фамилия, она отвечает: «Не кто-нибудь, а Есенина!».

Были и забавные случаи. Во время одного посещения Есенин в шутку сказал гувернантке, что он собирается украсть своих детей. В то время было много разводов и обычно дети оставались с отцами, а если мать воспрепятствовала этому, то отцы «похищали», то есть отнимали своих детей. Это «намерение» Есенина стало известно Зинаиде Николаевне, которая хорошо знала неуправляемый характер Сергея Александровича. Она тут же отправила их с воспитательницей и своей сестрой в Крым, чтобы спрятать от их отца. К шести годам Татьяна стала спокойнее относиться к посещениям отца. Чаще всего свидания проходили в детской в присутствии Ольги Григорьевны, с которой отец не очень любил разговаривать. «Он нехотя отвечает на её вопросы и не пытается себя насиловать и развлекать нас. Он оживился лишь когда она стала расспрашивать о его планах. Он рассказал, что собирается ехать в Персию. И закончил громко и вполне серьезно: «И там меня убьют». Только в ресницах у него что-то дрожало. Я тогда не знала, что в Персии убили Грибоедова, и что отец потихоньку издевается над княжеской бонной, которая тоже этого не знала и, вместо того, чтобы шуткой ответить на шутку, поглядела на него с опаской и замолчала».

Летом 1925 г. Есенин навестил дочь вместе с Галиной Бениславской, которая запомнилась своим необычным лицом. Таню поразили сросшиеся на переносице брови, как будто два тонких крыла. В разговор отца и дочери Галина Артуровна изредка вставляла одно-два слова, стоя у окна. Во время этой встречи Есенин сказал Тане, что он написал для неё в Баку одно стихотворение, которое оставил у одной знакомой маленькой девочки. Так получилось, но рукопись этого стихотворения Татьяна Сергеевна получит в Ташкенте через 63 года после этой встречи.

Мейерхольд верил, что Зинаида Николаевна станет хорошей актрисой. Конечно, мало кто начинал сценический путь в таком возрасте, но режиссер нисколько не сомневался в ее актерских способностях. Ее опасения развеивались вдохновением и энтузиазмом мужа-режиссера. В 1924 г. тридцатилетняя Райх сыграла свою первую роль Аксюши в «Лесе» Островского. Когда впоследствии её спрашивали, почему ей дали сразу исполнять главную роль, она, по воспоминаниям дочери, уклончиво отвечала: «Долго никак не могли подобрать актрису на роль Аксюши, обсуждали, обсуждали и решили посмотреть, что получится у меня. Всеволод меня уговорил». Ее дебют было замечен, хорошая игра привлекла внимание публики. Могла ли Зинаида Николаевна в начале своей актерской карьеры предвидеть, что спектакль «Лес» с ее участием в дальнейшем выдержит много представлений при переполненном зале.
При постановке «Леса» В.Э.Мейерхольд учитывал требования своего времени. Он на свой лад переосмыслил содержание пьесы. Решительно отверг сострадание к маленьким, обиженным судьбой людям, которых показал Островский. В своем выступлении перед клубными работниками Красной Армии режиссер старался доходчиво объяснить свои новации: «Мы не должны брать ничего от театра знати и буржуазии, - писал он в «Правде» 19 января 1924 г.,с - но опыт народных театров прошедших эпох мы должны использовать. Примеры этого использования - введение гармошки в «Лесе», различных приемов балаганной игры в «Смерти Тарелкина». Нам нужны: красный балаган (а не красное кабаре), частушки, клоуны типа шекспировских и ярморочных».

Таня была не только на репетициях «Леса», но и на премьере. Она надолго запомнила свою мать в роли Аксюши. С детской непосредственностью восторгалась игрой на сцене так похожей и в тоже время совершенно иной женщины, которая дома была её мамой. Свои впечатления подробно изложила в мемуарах «Дом на Новинском бульваре»: «На протяжении последующих четырнадцати лет я видела «Лес» очень много раз - и целиком, и частями, в Москве и других городах. Кроме того, существует уйма фотографий, описаний спектакля. И все же я могу выделить то, что запомнилось с первого раза - именно потому, что силилась понять как можно больше. В общем и целом это был грустный спектакль. Для меня. А взрослые то и дело смеялись, хохотали.
Несмотря на первое успешное выступление, Зинаида Николаевна не предусматривала свое будущее связывать только с актерским мастерством. 23 мая 1924 г., спустя четыре месяца после дебюта в «Лесе», она писала Н.Подвойскому: «Я учусь под руководством Мейерхольда 4-ый год на режиссерском факультете и собираюсь стать режиссером только массового действия. И актерская дорога есть только предвестие и необходимый этап в работе режиссера».


В 1925 г.Есенин детей навещал редко. Однажды он пришел к детям с Софьей Андреевной Толстой, своей новой женой, но был чем-то озабочен и, как вспоминала Татьяна Есенина, ему было не до них, поэтому быстро ушел. Перед отъездом в Ленинград в конце декабря 1925 года он пришел проститься с детьми. Таня, Костя и их товарищ играли в комнате, изображая сцену нападения грабителей на барыню, которой была Таня. Разыгрывался своеобразный вариант детской игры в казаки-разбойники. Константин, открывая дверь, не узнал отца и вернулся испуганный: «Пришел какой-то дядька, во-от в такой шляпе». Не признала Есенина и гувернантка. «Что вам здесь нужно? Кто вы такой?» - спросила она его. Есенин прищурился и ответил: «Я пришел к своей дочери». – «Здесь нет никакой вашей дочери». Наконец Таня узнала отца по смеющимся глазам и сама засмеялась. Тогда и Ольга Борисовна вгляделась в него и успокоилась. «Он объяснил, что уезжает в Ленинград, - вспоминала Татьяна, - что приехал уже было на вокзал, но вспомнил, что ему надо было проститься со своими детьми.
- Мне надо с тобой поговорить, - сказал он и сел, не раздеваясь, прямо на пол, на низенькую ступеньку в дверях. Я прислонилась к противоположному косяку. Мне стало страшно, и я почти не помню, что он говорил, к тому же его слова казались какими-то лишними, например, он спросил: «Знаешь ли ты, кто я тебе?»
Я думала об одном - он уезжает и поднимется сейчас, чтобы попрощаться, а я убегу туда - в темную комнату кабинета. И вот я бросилась в темноту. Он быстро меня догнал, схватил, но тут же отпустил и очень осторожно поцеловал руку. Потом пошел проститься с Костей. Дверь захлопнулась. Я села в свою «карету», Коля схватил пистолет…».


Семилетняя Таня и представить не могла, что через несколько дней ей придется вновь встретиться с отцом, но уже мертвым. Она хорошо помнила время, когда им сообщили о его смерти. «Спустя четыре дня, в час, когда мы с Костей спать еще не ложились, но шумные игры прекращали, его и меня позвали в кабинет к Мейеру. Там молча сидели два гостя, помню, что знакомые, но кто именно - запамятовала. Мама не сидела, у неё было странное выражение лица, но какое-то спокойное. Она сказала нам, стоящим перед ней рядом посреди комнаты: «Вы теперь у меня сироты». Помолчав, добавила, ей позвонили по телефону и сказали, что отец наш умер. Я тупо смотрела в одну точку и думала о том, что мама говорит неправильно - раз она жива, значит мы еще не сироты, про нас можно сказать, что мы «полусироты» (откуда-то я знала это слово). Мы ни о чем не спросили, с нами больше не говорили. Гости распрощались, мама ушла в спальню. Вскоре оттуда донеслись душераздирающие крики».

«Хорошо помню дни после сообщения о смерти отца, - вспоминал Константин Есенин. – Мать лежала в спальне, почти утратив способность реального восприятия. Мейерхольд размеренным шагом ходил между спальней и ванной, носил воду в кувшинах, мокрые полотенца. Мать раза два выбегала к нам, порывисто обнимала и говорила, что мы теперь сироты».
На следующий день Райх и Мейерхольд выехали в Ленинград. В городе в эти траурные дни они старались не привлекать внимания окружающих. Их мало кто видел, кроме родственников. Лидия Борисовна Устинова, племянница Мейерхольда, запомнила, что Зинаида Николаевна беспрерывно плакала. Когда Москва прощалась с трагически погибшим поэтом, детей привели в Дом печати на Никитском бульваре для участия в гражданской панихиде. Татьяна разглядела лицо отца, когда её взяли на руки. Она запомнила: «Он был опять совсем другой (опухший, потемневший). Ни разу не видела такими его волосы - гладкими, зачесанными назад, из-за чего лицо казалось удлиненным, похудевшим. Выражение было скорбное».
Таня услышала, как мать поэта Татьяна Федоровна сказала Зинаиде: «Ты виновата». У гроба покойного они встретились впервые. Зинаида Николаевна промолчала, ничего не ответила бывшей свекрови. Позже она у гроба обнимала своих детей и кричала: «Ушло наше солнце». Всеволод Мейерхольд бережно обнимал ее и детей и тихо говорил: «Ты обещала, ты обещала…».

 
Поздно ночью у гроба остались одни родственники и близкие друзья. Зинаида Николаевна попрощалась с покойным, поцеловала его. Хотела заставить дочь сделать то же самое, но, взглянув на ее испуганное лицо, передумала, подвела детей к гробу, поставила стул и велела Татьяне прочитать стихотворение Пушкина «Зимнее утро». «Я прочла его громко, и это принесло мне облегчение. Последующее я хорошо помню - остановку у памятника Пушкину, чтение стихов у раскрытой могилы… Когда гроб стали опускать в могилу и приспустили знамена, мать так кричала (сказка моя, жизнь, куда ты уходишь), что мы с Костей вцепились в нее с двух сторон и тоже закричали. Дальше у меня провал в памяти…».

Следующий 1926 г. для Татьяны был заполнен болезнями. Она перенесла скарлатину и два дифтерита. Врачи разрешили лечение в домашних условиях, но при условии полной изоляции. Для этого пришлось квартиру разделить на две половины, а Костю временно переселить в бездетную семью Эраста Гарина и Хеси Локшиной, работавших в Театре Мейерхольда. Для ухода за больной Таней наняли медсестру, маленькую белокурую женщину, довольно молодую, спокойную и не скучную. Она подружилась с девочкой. После выздоровления медсестра в подаренном альбоме записала свое сочиненное стихотворение, которое начиналось словами: «Мой совет тебе, Танюша, не печалься никогда». Об отце ей изредка напоминали его друзья. Запомнила визит А.Белого к Мейерхольду. Она играла на полу, когда дверь в её комнату распахнулась и в дверном проеме возникла странная фигура незнакомого ей прежде человека. Шея его была обмотана длинным шарфом. Безумные глаза быстро бегали по комнате, словно кого-то или что-то искали. Вдруг он стремительно подбежал к забившейся от испуга девочке, взял ее за худенькие плечи и, впившись в неё долгим, пронзительным взглядом, почти выкрикнул: «Знаешь, кто твой отец? Твой отец - величайший лирик России после Пушкина!» - и выбежал из комнаты.

Приезжал в гости из Ленинграда Танин крестный В.Чернявский. Об этой встрече он писал в 1927 г. С.А.Толстой-Есениной: «Таня Есенина, с удивлением глядевшая на своего «крестного», по-видимому, достаточно изломана, но чувствую к ней нежность и интерес». Навещал их гостивший в Москве Иванов-Разумник, который своим внешним видом выглядел несколько смешным в окружении богемной обстановки хозяев квартиры. В Москве в то время много говорили об изданном романе Мариенгофа «Роман без вранья», находя в нем стремление автора очернить имя покойного поэта. Отзывы друзей Есенина были отрицательными. Неудивительно, что в предисловии при переиздании Мариенгоф писал: «Совсем уж стали смотреть на меня волками Мейерхольд и Зинаида Райх».
Многие замечали в Татьяне сходство с отцовскими чертами внешности. Иванов-Разумник писал З.Райх, что он огорчен болезнью Тани, «так похожую лицом и даже голосом на Сергея Александровича».

Наследники
После смерти Есенина начался судебный процесс по установлению наследников поэта. Суду предстояло решить несколько сложных дел, так как у покойного поэта были не только «законные» жены, но и те, с которыми он состоял в гражданском браке, имея детей. В суде наследственные права на имущество покойного поэта отстаивали последняя жена СофьяТолстая-Есенина, родственники сына Анны Изрядновой Георгия и сына Надежды Вольпин Александра, а также родные сестры и родители поэта. Интересы Татьяны и Константина как родная мать и опекунша защищала Зинаида Николаевна, нередко при этом в судебных инстанциях используя не только дозволенные, но и недозволенные возможности защиты тнтересов своих детей.
Народный суд Кропоткинского участка Хамовнического района Москвы 12 января 1926 г. принял решение о выдаче З.Райх удостоверения о признании ее «опекуном над несовершеннолетними Есениными Татьяной 7 лет и Константином 6 лет». Она была также утверждена в судебном порядке «ответственной хранительницей имущества, оставшегося после умершего 28 декабря 1925 г. Есенина Сергея Александровича». 22 апреля 1926 года Райх выезжала в Ленинград, где получила оставшийся после смерти поэта чемодан. В нем находились, кроме личных вещей, несколько рукописей Есенина, в том числе обрывки доверенности на имя В.Эрлиха, три незавершенных наброска стихов, три автографа стихов без подписи с 3 по 32 страницы включительно, начиная со стихотворения «Девичник» и кончая оглавлением. Была также поэма «Анна Снегина», напечатанная на машинке с поправками Есенина, и договор с издательством Гржебина от 18 мая 1922 г, Зинаиде Николаевне передали также четыре фотографии поэта.

Весной 1926 года московский народный суд определил наследников С.А.Есенина, их имена были опубликованы в газете «Вечерняя Москва». Об этом Татьяне и Косте сообщил двенадцатилетний Юрий, старший сын Есенина, прочитав им заметку на последней странице газеты. Среди наследников были названы родители поэта, две сестры, жена Софья Андреевна и четверо детей: Татьяна, Константин, Юрий и Александр, родившийся в 1924 году. Наследникам предстояло получить определенную сумму за издающееся четырехтомное собрание сочинений С.А. Есенина.
Судебная тяжба о делении его имущества продолжалась долго. Райх пыталась доказать неправомочность претензий Толстой-Есениной, на которой поэт женился без оформления развода с Дункан, что юридически относило его к двоеженцам. Только через два года суд принял окончательное решение о разделе имущества Есенина, согласно которому «все домашние вещи, оставшиеся в Москве, передать гражданке Софье Есениной, а находящиеся в Ленинграде передать детям - Татьяне и Константину», которые в наследство получили сундук и еще два-три чемодана. Эти вещи дома длительное время тщательно прятали, чтобы они не попадались на глаза Зинаиде Николаевне. Лишь в 1933 году был раскрыт сундук, служивший своеобразным дорожным гардеробом, в котором хранились костюмы, белье, обувь и другие вещи Есенина. Рукописей и других бумаг, связанных с именем поэта, в сундуке и чемоданах было мало.

Татьяне и Константину как прямым наследникам причиталась большая сумма за гонорар изданного посмертно четырехтомника произведений их отца. Зинаида Николаевна добилась разрешения купить на их имя дачу в Подмосковье. «Расположена она (дача) была в лесу, в крохотном безымянном поселке (всего пять домов), - вспоминала Татьяна Сергеевна, - поблизости от шоссе Энтузиастов (бывшего Владимирского тракта) и деревни Горенки. В давние времена, когда осужденных гнали на каторгу по Владимирке, родственникам разрешали сопровождать их до этой деревни. Здесь горевали при расставании - отсюда название. Минутах в десяти ходьбы от нас находился роскошный парк, хорошо известный ученым-ботаникам - бывшее имение графа Разумовского. Тишина, безлюдье, но, увы, уже в 30-е годы поблизости начали строить «ящики», то есть секретные военные объекты». До дачи от станции Балашиха нужно было пройти почти три километра пешком. В первые годы выезжали туда на отдых редко. Все изменилось после покупки автомашины. Теперь Всеволод Эмильевич и Зинаида Николаевна при любой свободной минуте стремились уехать на отдых. Их не смущало отсутствие на даче многих бытовых удобств. Электричества не было, воду брали из колодца. Не было телефона, но уединение от шумной городской жизни их привлекало. Дачная жизнь позволяла им отдохнуть от напряженной творческой работы. Изредка на дачу приезжали друзья, в основном артисты. Татьяна была свидетельницей приезда из Ленинграда восходящей театральной звезды Михаила Царева. Она надолго запомнила посещение дачи зимой артистом Э.Гариным с женой и катание с ними на лыжах. «Это был фейерверк хохота и веселья, и ни с кем больше никогда таких поездок не было», - писала она в 80-е годы.

В сентябре 1929 г. З. они ездили в бывшее Царское Село, называвшееся в то время Детским селом в Ленинградской области. Посетили художника Головина, друга Всеволода Эмильевича. «В очень светлой, очень чистой комнате, - вспоминала Татьяна Сергеевна, - убранство которой радовало глаз, в кресле сидел больной, но довольно веселый, розовощекий, ухоженный старик с белоснежной головой. Потом пошли к Разумнику Васильевичу. Видеть его темную запущенную квартиру, где всё говорило о нищете, было больно, особенно после жилища художника. Худощавый человек в темно-серой блузе встретился с Зинаидой Николаевной как старый знакомый, оба были взволнованы. Мать была там вся притихшая, расстроенная. Отведя меня в сторону, она сказала, чтобы я не вздумала на глазах у хозяев рассматривать квартиру и о чем-либо спрашивать. Это посещение, то выражение, с которым мать изредка произносила его имя, подсказали мне, что у неё к Разумнику Васильевичу было какое-то особое трепетное отношение».
Разумник Васильевич изредка бывая в Москве, заходил к Мейерхольду и бывал на спектаклях его театра, восторгаясь поразившим его мастерством Райх-актрисы. Но в конце 20-х годов положение критика резко ухудшилось. Власти не могли забыть его активную деятельность в партии левых эсеров в годы революции. По воспоминаниям его дочери, «ему не давали работать. Он был неугоден власти, его книги не издавались». Жил в большой бедности, продолжая литературоведческие исследования о творчестве русских писателей. В 1933 г. его арестовали, по решению суда отправили в тюрьму в Саратов, где он провел за решеткой три с лишним года, затем с 1936 г. жил под жестким контролем в подмосковном городе Кашире.

Школьные годы
Кроме занятий французским дома с гувернанткой Татьяну зачислили в балетную школу при Большом театре. В течение трех лет она познавала азы классического танца. Подающей надежды балерины из нее не получилось, но грациозность в её движениях сохранилась надолго. В дальнейшем перешла в общеобразовательную школу, занятия в которой не выделялись чем-то необычным ее в жизни. Училась ровно. Определенный интерес вызывали у нее математика, физика. Сказывался рациональный склад ее ума. Очень теплые отношения у Тани и Кости сложились с отчимом. Если в театре многие трепетали перед ним, то в домашней обстановке он перевоплощался в нежного семьянина. «Дома его часто приводил в восторг любой пустяк, - вспоминала Татьяна - смешная детская фраза, вкусное блюдо. Всех домашних он лечил - ставил компрессы, вынимал занозы, при этом сам себя похваливал и любил себя называть «доктор Мейерхольд». В 1933 году его театр гастролировал в Одессе. Родители решили взять с собой на отдых детей. Под Одессой находился частный пансион, базой которого была дача писателя Федорова. На эту дачу и определили Таню и Костю. Рядом приветливо плескались волны Черного моря. Все было бы хорошо, но возникли проблемы с хлебом, которые горожане получали еще по карточкам. Кроме хозяйки и приехавших москвичей на даче никого не было. Дети скучали, дожидаясь приезда родителей с продуктами питания.
Неожиданностей в семейном быту было немного. Мейерхольд старался сделать всё, чтобы обеспечить спокойную и достойную жизнь детей. Непредвиденные случаи запоминались надолго. В 1934 г. случилась неприятность у Татьяны, о которой Зинаида Николаевна сообщала сосланному в Енисейск драматургу Николаю Эрдману.

«У нас дома была неприятность, в которую замешаны были и Вы. Всеволод Эмильевич решил послать вам тысячу рублей, она у меня долго лежала в шкафу. Но как-то я обозлилась на свою медлительность, взяла эту тысячу рублей и дала Тане, чтобы она ее отправила. Таня вернулась с почты через двадцать минут и заявила лаконично: «Украли!». Я упала в панику в первый раз в жизни. Потом испугалась впечатления на Таню и два дня мы за ней ходили по пятам. Три недели скрывали от Мейерхольда. Но потом дети не выдержали тайны и умоляли меня рассказать Всеволоду. Конечно, мне влетело, что Татьяна пошла на почту: «Ребенок, рассеян». Я дала слово отработать на радио».
Татьяну приучили тактично вести себя в присутствии гостей, часто посещавших их квартиру. Здесь бывали поэты Я.Смеляков, Е.Долматовский, Б.Корнилов, другие мастера слова. Всеволод Эмильевич дружил с композиторами Г.Прокофьевым, Д.Шостаковичем, В.Шабалиным, Г.Поповым, пианистом Л.Обориным, художником К.Петровым-Водкиным. Заходил в гости академик Н.Вавилов, военком И.Белов, маршал М.Тухачевский. Так как эти встречи относились к миру взрослых, они не привлекали особого внимания юной Тани. Некоторые гости старались уделять детям больше внимания. В 1929 г. гостивший литератор В.Богданов-Березовский зачитал в честь знакомства свою «Оду» Всеволоду Эмильевичу, в которой посвятил 11-летней Тане следующие строфы:
Дочь Есенина, милая Таня,
Поражающая сходством с отцом,
Целовать кто, счастливый, станет
Дорогое России лицо?
Впечатленья язвят, тревожат,
Нанизаться на душу спешат.
У неё и челка Сережи,
И, наверно, его душа…

Исключительный интерес Татьяна проявляла к театру. Она не только была свидетельницей тщательной подготовки матери дома, но присутствовала часто на репетициях и постановках новых пьес. Увиденное на сценических подмостках надолго сохранилось в ее памяти. В 1934 г. в связи с 60-летием Мейерхольда в предполагаемую «мейерхольдовскую декаду» чествования юбиляра включили спектакль «Доходное место», впервые поставленный юбиляром в Театре Революции 15 мая1923 г. На репетиции Всеволод Эмильевич часто брал Татьяну. Дома она восторженно говорила об игре артистки Бабановой, с которой Мейерхольд на некоторое время примирился после ее ухода из театра. Зинаида Николаевна с удовольствием вспоминала ее игру. Премьера «Доходного места» была началом юбилейных мероприятий. Татьяна в зрительном зале с большим вниманием выслушала приветственное слово А.Д. Попова, а после спектакля за кулисами присутствовала на банкете в честь юбиляра. Запомнила хорошо и заключительные сцены в пьесах «Предложение» и «Медведь». В 70-е годы она указала К.Рудницкому на некоторые его ошибочные описания этих постановок.
Прикрепления: 4835874.jpg(23.0 Kb) · 6261340.jpg(15.9 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Вторник, 05 Ноя 2019, 14:47 | Сообщение # 25
Группа: Администраторы
Сообщений: 6301
Статус: Offline
Дорога в актерский мир у Райх под опекой Мейерхольда не была безоблачной. Ей приходилось самой прилагать много сил, чтобы заслужить признание. О своем видении актерского пути она писала 14 февраля 1928 г. К.Эрбергу: «Я очень туго «разворачиваюсь», но, может быть, это и хорошо. Мне очень трудно было работать эти годы: своё собственное сомнение, самоедство и нескончаемый ряд «разговоров» и даже писаний в театре и вне театра, от которых увядали уши, и больше увядало желание бороться за свое право на работу в театре. Вот семь лет скоро, как я пришла к Мейерхольду в школу, и минуло четыре года 19 января 1928 г., как я впервые зашагала на сцене в Аксюше. Понадобился такой большой срок, чтобы я честно сказала сама себе - дорога верная, дорогая моя, иной у меня и быть не могло - надо идти по ней тверже и смелее. Надо было выбраться в 1927 г. на гастроли, где была прекрасная пресса, не по-московски пристрастная и несправедливая; надо было сыграть Стелу в «Рогоносце» в 1928 г., чтобы я как-то успокоила свое художественное я. Надо было мне прийти к тому, что эксцентрика и комедийность - е мой план, а что лирика, эмоциональность - это также важно, а может быть, важнее на сцене, чем первые: эксцентрика и комедийность».
В театре Мейерхольда в связи с ее постоянным выдвижением на первые роли возникали проблемы, бесцеремонно обсуждаемые в кулуарах, а в дальнейшем тиражированные падкими на сплетни и сенсации журналистами. Не было секретом, что Мейерхольд боготворит свою жену и настойчиво старается сделать из нее первую актрису театра. Она была красива, у нее был сильный, выразительный голос, но по актерскому уровню она еще уступала признанным мастерам. Игорь Ильинский не скрывал, что «ее сценическая беспомощность, а также физическая неподготовленность и, попросту говоря, неуклюжесть были слишком очевидны». Со временем напряженная работа Зинаиды Николаевны над собой стала приносить плоды. Тот же Ильинский вынужден был признать: «Многому она успела научиться у Всеволода Эмильевича и, во всяком случае, стала актрисой не хуже многих других». Не все роли были сыграны удачно. Сама она говорила, что только после исполнения городничихи в «Ревизоре» она почувствовала себя настоящей актрисой. Это была одна из любимых ею ролей. Даже в домашних условиях иногда подделывалась под образ городничихи, что приводило порой к нежелательным результатам. Участницей одного из подобных эпизодов оказалась Татьяна. Это случилось во время проявления интереса Зинаиды Николаевны к творчеству К.Паустовского. «Она выдумала какой-то предлог, чтобы «заманить» его на Брюсовский, когда он пришел, прибежала ко мне в комнату и заторопила: «Иди, иди, Паустовский пришел», и явились мы как Анна Андреевна и Марья Антоновна выяснять, «хорошенький» ли у Паустовского «носик». Но беседа не получилась. Зинаида Николаевна и Паустовский чувствовали себя совсем скованно. Редкое это было для меня зрелище, мне захотелось уйти, и я ушла. Потом мы с матерью даже не обменивались впечатлениями, сухой и сдержанный Паустовский был, может быть, из прекрасного, но совсем другого мира».

Дома она могла нарочито кокетничать, как бы пародируя кокетство. Как-то при приеме гостей хозяйка, разливая чай, каждому гостю подавала его с особой улыбкой и особым выражением. На это обратил внимание сосед В.Маяковского, на что поэт ответил тихо: «Актриса!». Выдвижение ее на первые роли сопровождались в театре конфликтами. На три года ушел из театра Ильинский. Не получая главные роли, вынуждена была в 1927 году из театра уйти Бабанова. Но об этих подводных течениях театральной жизни Татьяна знала мало, дома это не принято было обсуждать. О том, что Мейерхольд верил в талант своей жены, свидетельствует пример, приводимый А.Гладковым: «Я спросил как-то раз Мейерхольда, кого он считает своими настоящими учениками. Он ответил без секунды раздумья: - Зинаиду Райх!
Я сдержал улыбку, но, кажется, он о ней догадался, и добавил: - И Эйзенштейна…
- И это все, Всеволод Эмильевич?
- А что вам, мало? Один Эйзенштейн - целая академия!»

Мейерхольд проделал колоссальную работу, чтобы любимая жена стала талантливой актрисой, но ее всегда все получалось. Татьяна Сергеевна вспоминала рассказанный матерью эпизод из ее курса обучения актерскому мастерству: «Мейерхольд вынашивал другие планы, обдумывая, в какой роли могло бы проявиться то, что в ней есть. Самый незабываемый план - научить ее петь, чтобы она исполняла партию Кармен в опере. И моя мать училась петь на дому, а живший в то время в Москве итальянец, некто маэстро Гандольфи, брал на себя окончательную подготовку. Но хотя у матери был голос, и она была музыкальна, техникой она овладеть не смогла и даже романсы, если ей приходилось исполнять в спектаклях, давались ей с трудом. Все это подошло к своему логическому концу на одной из репетиций «Наташи». Когда Зинаида Николаевна запела нечто, пьесой предусмотренное, Мейерхольд вдруг закричал: -Наташа не умеет петь. Наташа никогда не пела! Мать хохотала, рассказывая мне об этом - «представляю себе, как ему осточертенели все попытки научить меня петь».
В постановке комедии «Ревизор» по замыслу режиссера много внимания уделялось городничихе в исполнении З.Райх. Достигнутое мастерство актрисы было замечено, критики в отзывах ее характеризовали «гвардейской тигрессой», «губернской Клеопатрой», «шикарной светской львицей», «кустодиевской русской Венерой». Действительно, в отличие от традиционного исполнения этой роли Зинаида Николаевна на протяжении всего спектакля пребывала в состоянии резвости и чувственного возбуждения. В спектакле городничихи было так много, что в отзывах на спектакль именно она стала объектом едких нападок. Виктор Шкловский 22 декабря 1926 г. в «Красной газете» в статье «Пятнадцать порций городничихи» ерничал: «Почти на всех блюдечках, поданных во время спектакля, была городничиха. Она мимирует на всех блюдечках. Остальные реагируют на нее жестами и нечленораздельными воплями. Переодевание, танцы, пение, слезы - все это есть у городничихи. Одним словом, это она написала «Юрия Милославского». Такое толкование роли городничихи вызвало резкую отповедь у Всеволода Эмильевича, сгоряча назвавшего критика фашистом, хотя в то время представление о фашизме было достаточно смутным.

Близкие друзья старались защитить Райх от необоснованных нападок. Маяковский в диспутах доказывал, что Мейерхольд не потому «дает хорошие роли Зинаиде Райх, что она его жена, а потому он и женился на ней, что она была прекрасная артистка». Писатель Ю.Олеша подарил ей книгу с надписью: «В жизни каждого человека бывают встречи, о которых он знает, что ради этих встреч он пришел в жизнь. Одной из таких встреч в моей жизни была встреча с вами». Талант Зинаиды Николаевны постепенно завоевывал признание. На ее актерское мастерство обратила внимание зарубежная критика. Во время гастролей театра в Германии в статье Б.Балаж она была названа в одном ряду с именами выдающихся западных актрис С.Бернар, Э.Дузе, Л.Питоевой, А.Нильсен. Близкая подруга Есенина З.Гейман после посещения спектакля «Дамы с камелиями» записала в дневнике: «28.03.34 г. Вчера вернулась из театра. «Дама с камелиями». Спектаклем была потрясена. Я плакала, и не я одна, - мужчины некоторые платки из рук не выпускали. Недалеко от меня сидел полный мужчина, кажется, пушкой не проймешь, а вот своей игрой Зинаида Райх - «дама с камелиями» - так растрогала… И он заплакал. Я смотрела «Травиату», «Отелло», но никогда не испытывала такого сильного чувства, как вчера. Может быть, потому, что Зинаида слишком близка мне всем своим трагическим прошлым и у меня ее переживания на сцене ассоциируются с ее переживаниями. Может, она потому так играет на сцене, что она в жизни была трагическая женщина… После окончания я пришла к ним за кулисы, она меня ещё днем просила. Всеволод Эмильевич приветливо, с улыбкой спрашивает: «Ну как?». Я говорю: «Ваш театр этой постановкой научит любить всякого, кто еще не любил». Ему понравилась такая оценка». Сильное впечатление своей игрой Зинаида Николаевна произвела и на Татьяну. «Ну так вот, когда ставилась «Дама», многое происходило на моих глазах, я бывала на многих репетициях. Когда я шла на премьеру, мне, дуре, было около шестнадцати, всё-то я наперед знала, всё почти что уже «на зубах навязло», что я там могу слезу пустить - такое в голову не приходило. Но оказалось, что наперёд я не знала ничего. То, что получилось, когда всё слилось вместе, так мне душу перевернуло, что случилось невообразимое. Когда спектакль окончился, я бросилась за кулисы, вбежала к матери в уборную, села к ней на колени, рыдала, рыдала и не могла остановиться. Мать улыбалась, но была чуть-чуть растеряна. А это она и Мейер довели меня до истерики - он настроением всего спектакля, она - своим собственным». Всеволод Эмильевич, успокаивая, говорил, что и В.И.Ленин плакал, когда видел игру Сары Бернар в «Даме с камелями».
Повзрослевшей Татьяне Зинаида Николаевна стала рассказывать о своей прошлой жизни. Однажды она разоткровенничалась и подробно поведала дочери по порядку о своем знакомстве и совместной жизни с Сергеем Есениным. «Мне было пятнадцать лет. У неё было обыкновение проведать меня перед сном, когда я уже лежала в постели. Иногда говорили о чем-нибудь сегодняшнем. Один раз, придя ко мне в комнату, она села на постель и сказала, что хочет, чтобы я всё знала о её жизни с отцом. Казалось, что я запомнила каждое слово, но это было не так: возраст помешал мне обращать внимание на то, что впоследствии оказалось важным - на фамилии людей, которых она называла, на названия пунктов, где они бывали вместе».

Поездки
В 1936 г. Татьяна окончила школу. На выпускном вечере присутствовала Зинаида Николаевна. По ее просьбе в вечере принял участие Михаил Царев, который прочитал стихи. После выпускного вечера Татьяна съездила в Ленинград.Встречалась с дочерью Мейерхольда Ириной, которая была замужем за актером Василием Меркурьевым. О Сергее Есенине, как поэте знали уже немногие, в основном друзья из близкого его окружения, которых становилось все меньше и меньше в разгул массовых репрессий. Тане иногда приходилось при знакомстве пояснять, что она дочь русского поэта. Как-то к Меркурьевым зашел писатель Донат Мечик. Позже он вспоминал: «Я заехал к Меркурьеву на Крестовский остров, но не застал дома. А там ждала его жену девушка лет семнадцати. Милая, легко располагающая к себе. Она закончила в Москве школу и приехала к сестре, чтоб познакомиться с Ленинградом. Полагая себя в доме Меркурьева своим, я решил развлечь её и прочитал стихи. «Прочитайте ещё что-нибудь!» - «Вы так любите стихи?» - «Я привыкла к ним. Мой папа тоже писал». – «Перестал, что ли?» - «Лет десять, как его нет. Я ведь только считаюсь дочкой Мейерхольда. Я приемная. Моя мама - актриса Зинаида Райх. А папа - поэт Сергей Есенин».
Зинаида Николаевна летом 1936 г. предложила совершить туристическое путешествие по маршруту Москва – Уфа и обратно на теплоходе «Григорий Пирогов». Кроме Татьяны и Константина в поездке приняли участие внуки Мейерхольда, Игорь и Нина, дети покойной Марии Мейерхольд, и подруга Татьяны Мирель Шагинян. Разместились в четырех каютах, а в ресторане занимали длинный стол в центре зала. Это были незабываемые для детей дни. «За столом, пользуясь тем, что при нем три хохотушки, - вспоминала Татьяна Сергеевна, - Мейер смешил нас до изнеможения, веселились и наши мальчики, глядя на нас, смеялись за соседними столиками. Найдя себе собеседников по возрасту, Мейер и мать почти весь день проводили на носу теплохода и любовались видами. Разминки были - на остановках выходили на берег. Вечерами один из пассажиров - любимец всех женщин, выдумщик и самодеятельный поэт - школьный учитель литературы Литвинов зазывал желающих развлечься в ресторан. Шарады, концерты, чествования. Чествовали кого-либо из пассажиров - либо он совершил похвальный поступок, либо просто был хорошим человеком». В 1968 г. В.Литвинов в книге «Заглавие не придумано» описал это путешествие.

Самым большим событием для Татьяны в 1936 г. была осенняя двухмесячная заграничная поездка с матерью и отчимом, получившим разрешение властей на выезд для санаторного лечения. Во Францию доехать через Германию было невозможно из-за установившегося фашистского режима. Пришлось ехать через Польшу, Чехословакию и Швейцарию. Это позволило бегло познакомиться с достопримечательностями Варшавы, Праги и Женевы во время длительных стоянок. Во французском курортном местечке Виши было безлюдно, так как основной сезон завершился. Зинаида Николаевна и Всеволод Эмильевич ежедневно уходили на процедуры. Во время двухнедельного пребывания в Париже ходили в театры, встречались с друзьями. Запомнилась встреча с художником Пикассо.«Всеволод Эмильевич мечтал договориться с Пикассо об оформлении постановки «Гамлета», - вспоминала Татьяна Сергеевна. - У французов не принято заходить в дом без предварительного телефонного звонка. Однако, когда мы, гуляя по городу, случайно оказались вблизи от дома художника, Всеволод Эмильевич не удержался, мы зашли. Как не повезло! У Пикассо происходила какая-то семейная перетрубация, он менял место жительства, из дома почти всё уже было вывезено, даже сесть было не на что. Беседовать пришлось стоя, а мы с матерью отошли в сторонку. Мейерхольд расстроился. Пикассо сказал, что планы у него сейчас неопределенные и твердо обещать он ничего не может». Гостей из Москвы сердечно встретил в парижском театре режиссер Жуве, который походил на Мейерхольда внешне и по манере поведения. Посмотрели постановку «Скупого», познакомились с театральной жизнью за кулисами. На обратном пути остановились на неделю в Праге. Жили в резиденции советского посольства, были гостями посла Александровского. Татьяна оказалась свидетелем восторженной встречи пражскими зрителями Всеволода Эмильевича и Зинаиды Николаевны. Специально для них в «Освобожденном театре» был возобновлен на один день уже сошедший со сцены спектакль «Баллада из лохмотьев».

«После того как спектакль закончился, и актеров проводили аплодисментами, - рассказывала Татьяна Сергеевна, - наступила короткая пауза, а затем зал словно взорвался - это была бешеная овация Мейерхольду со скандированием его имени. Когда выходили, за Всеволодом Эмильевичем ринулась такая устрашающая толпа, что ему пришлось спасаться. Он шмыгнул в первый попавшийся автомобиль, стоявший возле театра, а когда толпа отхлынула, вылез с другой стороны» .Такая же встреча была в театре Буриана после спектакля «Севильский цирюльник», поставленный в старой формальной традиции, за которую в Союзе уже начали преследовать. После поездки они вернулись к своим театральным делам, обратив внимание на существенное изменение политической обстановки в стране. Любые отступления от твердых идеологических партийных установок жестоко пресекались. В театре планировали поставить спектакль о Павле Корчагине. В дни ноябрьских праздников всей семьей посетили Н.Островского, который мог шевелить только пальцами левой руки. Во время посещения подарили ему пластинку, привезенную из Парижа. 8 августа 1936 г. в «Правде» была опубликована передовица «Привить школьникам любовь к классической литературе». Мейерхольд прочел её и написал письмо Сталину, в котором высказал просьбу о свидании для того, чтобы рассказать о «своих планах на ближайшие 3 -5 лет». «Знаю также, что и по линии человеческой - свидание с Вами мне даст зарядку, бодрость, возможность избавиться от депрессии, в которой я нахожусь, как художник, и работать по-новому. Любящий Вас Вс.Мейерхольд». В секретариате Сталина на полученном письме появилась резолюция: «Сообщить, что сейчас нет Сталина», о чем режиссеру и сообщили 31 августа. От встречи со Сталиным горячо отговаривал Б.Пастернак в присутствии А.Гладкова, доказывая, что недостойно ему, Мейерхольду, «являться к Сталину просителем, а в ином положении он сейчас быть не может, что такие люди, как Сталин и Мейерхольд, должны или говорит на равных, или совсем не встречаться». Мейерхольд согласился с доводами Пастернака, сказал, что сейчас, действительно, не время добиваться этой встречи.

Не заметить проходивших в то время показательных судов над «врагами народа», не знать о совершавшихся довольно часто арестах близких, знакомых и незнакомых было невозможно. Всеволод Эмильевич не поддерживал в семейном кругу опасных разговоров о репрессиях, но и уйти от них в сторону было нельзя. Чаще всего они велись спонтанно. «Помню страшный день у Мейерхольда, - писал И.Эренбург. – Мы сидели и мирно разглядывали монографии Ренуара, когда к Всеволоду Эмильевичу пришел один из его друзей, комкор И.Белов. Он был очень возбужден, не обращая внимания на то, что кроме Мейерхольдов, в комнате Люба и я, начал рассказывать, как судили Тухачевского и других военных (11 июня 1937 г.). Белов был членом Военной коллегии Верховного Суда. «Они вот так сидели - напротив нас. Уборевич смотрел мне в глаза…» Помню еще фразу Белова: «А завтра меня посадят на их место». Действительно, его арестовали 7 января 1938 г. как очередного «врага народа». В доме о расправе над высшим командным составом все знали. Чаще всего информацию приносил студент Володя Кутузов, жених Татьяны, сын репрессированного известного партийного и общественного деятеля И.Кутузова. О репрессиях в семье Мейерхольда знали не понаслышке: среди арестованных оказались близкие родственники и друзья. «В тридцать седьмом в дом то и дело врывались вести, заставлявшие хвататься за голову, - вспоминала Татьяна Сергеевна. – Скажу о некоторых, без хронологии. Арестован был очень близкий друг Всеволода Эмильевича кремлевский врач Левин Лев Григорьевич, его имя упомянуто в недавнем сообщении о решении Верховного суда СССР. Наш с Костей брат Юрий Есенин, призванный в армию, был арестован в поезде, по пути в часть. Посадили поэта Наседкина и его жену, тётку мою Екатерину Есенину, детей забрали в детдом. Его расстреляли, её подержали и выпустили. Арестовали Горского, бывшего мужа Шуры, отца её мальчика, а в нашей бывшей квартире на Новинском - работников театра Нестерова и Макарова. Попали в тюрьму отец и мать моего будущего мужа. Еще больше репрессированных было среди друзей. В Петрограде З.Райх была дружна с Надеждой Чумак. В первую мировую войну она была сестрой милосердия, затем обосновалась в Питере, вышла замуж, родила двух девочек. Зинаида Николаевна встречалась с ней во время гастролей театра в Ленинграде, всячески ей помогала. Муж Н.Чумак уже восьмой год сидел за «вредительство». И вот ей объявили, что она лишена права жить в Ленинграде, и высылается с двумя детьми в Сибирь. Она пыталась покончить с собой, вспрыснула себе морфий, но её спасли, и в Сибирь пришлось поехать. Прислала Зинаиде Николаевне два письма. Сообщала, что их поселили в городе, где нельзя было устроиться на работу. На жизнь зарабатывали крохи изготовлением искусственных цветов.

Зарубежная поездка помешала Татьяне в установленные сроки поступить в институт. Стала посещать курсы иностранных языков, активно готовилась к вступительным экзаменам в Московский университет. Заметные изменения произошли в её личной жизни. В 19 лет она выходит замуж за Владимира Кутузова, студента Технического института имени Баумана. Семья Кутузовых жила в угловом доме на улице Станкевича, расположенном почти рядом со зданием, где жила Татьяна. В семье было двое сыновей и три дочери. Иван Иванович занимал видные партийные и общественные должности, входил в состав Президиума ВЦИК. Выражал свое несогласие с политикой, проводимой Сталиным. За то, что при выступлении он никогда не провозглашал здравицы в честь Сталина, ему однажды вынесли партийный выговор. Во время расправы с «рабочей оппозицией» он был репрессирован вместе со своими единомышленниками. Была также арестована и его жена. Татьяну не испугало, что ее будущий муж стал относиться к детям «врагов народа». Продолжала встречаться с Владимиром, помогала его сестрам делать школьные задания. Владимиру Кутузову исполнилось 23 года. «Он многие часы просидел возле меня, - вспоминала Татьяна Сергеевна, - помогая мне готовиться к экзаменам на мехмат, а после того как я поступила, мы и поженились». Осенью молодожены зарегистрировали свой брак. Через некоторое время стали говорить о будущем ребенке. Владимир заботился о своей жене во время её беременности. Основное время Татьяна проводила на Брюсовской, так как Зинаиде Николаевне требовался уход после болезни.

В 1937 г. Татьяна поступила на механико-математический факультет МГУ и на курсы французского языка. К точным наукам она не проявляла большого интереса, но ее гуманитарные способности, особенно любовь к языкам, литературе, театру были заметными. Она владела великолепным слогом, была наблюдательна. В квартиру своего мужа Татьяна переехала в конце августа 1938 года, имея на руках трехмесячного сына Владимира. Кутузовы жили в огромной изолированной квартире, из окон которой просматривалось здание Моссовета. После ареста его отца большую комнату в квартире тут же опечатали, а через некоторое время вселили служащего интендантской службы Булкина с женой и ребенком. Обстановку комнаты он купил у сыновей арестованного. Новый жилец немедленно потребовал, чтобы сыновья Кутузова убрали из передней портрет отца, объявленного врагом народа, но встретил с их стороны отпор. Булкин написал донос, и братья Кутузовы были арестованы. Узнав об аресте мужа дочери, Зинаида Николаевна стала настаивать на возвращении Татьяны домой, чтобы избежать и ее ареста. «Тебя там арестуют», - говорила она дочери. На ответ Татьяны, что «меня и здесь арестуют, если захотят., Зинаида Николаевна уверенно заявила: «Тебя? Дочь Есенина в доме Мейерхольда? Никогда!». Она наивно верила в справедливость и законность. Покинуть квартиру Кутузовых и вернуться домой просил и Всеволод Эмильевич, но Татьяна проявила свой характер, объясняя, что после ареста братьев без присмотра остались две сестры, которые учились в старших классах. Бросить их в трудное время Татьяна не могла. В квартире Кутузовых она прожила почти восемь месяцев, но здание было подготовлено под слом и пришлось вернуться к матери, где Таню прописали только на три месяца. В мае 1939 г. братьев Кутузовых освободили. При допросах они не подписали никаких бумаг против отца, но после гибели Зинаиды Николаевны их вновь арестовали.

Арест отчима
С 1936 г. Зинаида Николаевна стала жить в постоянной тревоге. Всеволод Эмильевич на проходящие в стране события старался смотреть с надеждой, что его это не коснется, пронесет стороной. Райх, в свою очередь, во всех действиях, направленных против мужа и против Театра Мейерхольда усматривала происки врагов, готовых на любые диверсии. После запрета «Наташи», - вспоминала Т.Есенина, - мы в первых числах мая поехали в Ленинград вчетвером, и там, на ленинградской квартире, все и началось. Она кричала, что вся пища отравлена и никому не разрешала есть. Нельзя было находиться напротив окна - выстрелят. Ночью вскакивала с воплем - «сейчас будет взрыв». Невероятного труда стоило ее удержать, чтобы она с криками не выбежала на улицу полуодетая. Это не было помешательство с полным помутнением сознания. Это был уход в болезнь в состоянии неимоверного перевозбуждения. Через неделю Всеволод Эмильевич отправил меня домой, а Костя уехал еще раньше». Соблюдая осторожность,Мейерхольд не мог снизойти до бесправного повиновения.
«С необходимостью держать язык за зубами Всеволод Эмильевич смирился давным-давно, - писала Татьяна Сергеевна, - очень в этом смысле боялся за Костю и за своего внука Игоря, предостерегал иногда очень раздраженно - как можно ломать судьбу из-за ерунды. Но унизительные проявления осторожности - это было не для него. Судите сами: его самым близким и самым любимым другом был Юргис Казимирович Балтрушайтис - посол Литвы. Этот самый молчаливый на свете человек в 1937 году вдруг обрел язык и, как персона града, позволял себе во всеуслышание говорить то, что думал. Пошли слухи, что наши власти будут требовать сменить посла. Зинаида Николаевна испугалась, она договорилась с Юргисом Казимировичем, что встречи временно будут прекращены. Узнав об этом, Всеволод Эмильевич возмутился - «это самое большое преступление, какое ты совершила в своей жизни». Но еще одна встреча у них состоялась - об этом с ужасом и восторгом рассказывала мне мать спустя примерно месяц после того, как я прибегала к ней со своей новостью. Мейерхольд шел куда-то один и вдруг заметил, что по улице Горького двигается кортеж - посольская машина с флажком, в ней сидит заваленный чемоданами Балтрушайтис, а следом идут две сопровождающие машины. Мгновенно сообразив, что это означает, Мейерхольд бросился наперерез, машина притормозила. Мейерхольд сел рядом с Балтрушайтисом. Он проводил изгоняемого посла, посадил на поезд на Белорусском вокзале, они простились навсегда». Неудивительно, что после ареста Мейерхольда обвинили в преступной связи с иностранцем Балтрушайтисом.

В начале 1936 г. стали появляться критические публикации против Мейерхольда. В «Правде» и других газетах замелькал термин «мейерхольдовщина» как синоним формализма на сцене. Некоторые авторы статей требовали его отстранения от руководства театром. Конечно, были срывы и в работе режиссера, особенно при подготовке к постановке пьесы Л.Сейфуллиной «Наташа», приуроченной к 20-летию Октября. Мейерхольд признавал свои режиссерские неудачи. Спектакль не был выпущен, что еще больше усилило критику. Всеволод Эмильевич предпринял попытку защитить себя сам. В Ленинграде выступил с докладом «Мейерхольд против мейерхольдовщины». «В каждой работе можно найти много недостатков. Некоторые ошибки не критически перенесены многими режиссерами в свои постановки. Конечно, всего легче работать тем, кто повсюду собирает трюки и без смысла переносит их в свою работу». Но самокритика оказалась малоубедительной.
Выступил Всеволод Эмильевич против «мейерхольдовщины» и перед театральными работниками Москвы 26 марта 1936 г. Зинаида Николаевна попросила Татьяну сопровождать отчима, чтобы ему не было одиноко. «Расставшись с Мейером в вестибюле, я вошла в зрительный зал с опаской, как в змеиный питомник. Конечно, там все знали о ленинградском выступлении. Ещё до его появления я почувствовала такую спёртую атмосферу недоброжелательности, что хоть топор вешай. Не страшно было - странно, досадно, что Всеволод Эмильевич не предвидел такого. Громких реплик было немного, но был общий гул, то приглушенный, то нарастающий. Тихо было, когда Всеволод Эмильевич длинно рассказывал об опытах селекционера Цицина. Томились, не слушали, зато не шипели, не хмыкали, не издавали междометий. Сам разозлившись, он, конечно, намеревался разозлить того, другого, третьего - это вполне в его духе. Избранная им позиция была очень сильной - он пушил жалких, заблудших своих подражателей. Но она была сильной не для времён массовых психозов».

6 сентября 1936 г. было утверждено звание Народного артиста СССР. В опубликованном указе о присвоении звания артистам фамилии Мейерхольда не оказалось. «Хорошо помню то утро, - писала Т.Есенина. - Костя сидел в желтой комнате и первым просматривал свежие газеты. Вдруг он встал и сказал очень громко: «Мейерхольда лишили звания Народного артиста». Мейер быстро вышел из кабинета и взял газету. «Ерунда, - сказал он, - никого ничего не лишили. Появилось новое звание, и мне его не дали. Это еще ничего не значит - чины людьми даются, и люди могут обмануться». В данном случае ошибался Всеволод Эмильевич. Татьяна верно подметила, что «это был первый сигнал из преисподней. Было очень похоже, что новое звание изобрели специально с целью подчеркнуть неугодность Мейерхольда высшим инстанциям».
7 января 1938 г. Комитет по делам искусств принял постановление о закрытии Государственного театра им. Мейерхольда, полагая, что театр «в течение всего своего существования не смог освободиться от чуждых советскому искусству, насквозь буржуазных формалистических позиций».
Дома Всеволод Эмильевич старался отойти от той напряженной обстановки, которая сложилась вокруг него в театральном мире. Верные друзья продолжали навещать его. Татьяна Сергеевна вспоминала об этом времени: «А в нашей квартире временами раздавался смех. Вечерами приходил кто-нибудь из близких, нас собиралось вместе восемь-десять человек. Чтобы не вешали нос, доктор Мейерхольд лечил всех смехом. Садились не за стол, а в сторонке, поставив стулья в кружок. Читали вслух «Голубую книгу» Зощенко, а ведь это было вовсе не отвлекающее чтение. Хохотали, когда Всеволод Эмильевич зачитал нам текст отлучения Льва Толстого от церкви, который он отыскал в книжном шкафу. В газетном буме вокруг Мейерхольда звучал тот же пафос, те же грозные завывания. Раз Мейер показал, как должен выглядеть осатанелый злоумышленник, которого изображали под его именем в газетных статьях. Он надел тулуп, в котором ездил на дачу, вывернув его косматым мехом наружу, а уж как ходил и глядел - разве опишешь. Мы падали».

Закрытие Театра Мейерхольда Зинаида Николаевна перенесла тяжело, повторяя в Москве ту же нервозность, что и в Ленинграде. Она предчувствовала конец своей актерской карьеры. В минуты душевного успокоения написала сценарий под псевдонимом З.Ростова и отправила его на открытый конкурс. Сценарий был одобрен и рекомендован к постановке. Второй сценарий она не успела закончить. Написала письмо Сталину, дала прочитать Мейерхольду и детям. По мнению Татьяны Сергеевны, «письмо было не то чтобы дерзким, оно было до дерзости наивным». Всеволод Эмильевич категорически запретил ей отправлять письмо в Кремль, но его доводы не имели воздействия. Зинаида Николаевна отправила письмо, которое тут же было взято органами под контроль. Возможно, что именно это письмо сыграло роковую роль. Об этом рассказал следователь Б.Ряжский после реабилитации Мейерхольда: «Позже я понял, что прямой причиной ареста Мейерхольда было письмо Зинаиды Николаевны Райх Сталину. Вернее, письмо было адресовано председателю Совета Народных Комиссаров, им тогда был Молотов. Она писала, что не согласна с постановлением о закрытии театра Мейерхольда. Возможно, что поводом ареста Мейерхольда послужило именно это письмо, которое сохранилось в деле. А в других материалах зафиксировано (но в деле Мейерхольда этих сведений нет), что Сталину были доложены слова З.Райх: «Передайте Сталину, что, если он не понимает в искусстве, пусть обратится к Мейерхольду».

Такую реплику вождь вряд ли мог забыть. Уже после ареста Мейерхольда Народному артисту СССР И.Москвину на одной из официальных встреч в Кремле удалось переговорить с вождем о судьбе режиссера. Он всесильного своего собеседника услышал, что Мейерхольд является обезвреженным органами НКВД долго маскировавшимся вредителем. Сталин резко закончил разговор: «Не говорите мне о Мейерхольде ни слова, он агент царской охранки». Когда Сталин ознакомился с делом Мейерхольда, то на деле поставил черту. Следователи и судьи знали, что когда он ставил одну черту, это означало расстрел, когда две - десять лет. И его эта резолюция всё решала. Парадокс в том, что письмо писал не Мейерхольд, а Райх, подписавшаяся фамилией Мейерхольд. Уже во время работы комиссии по реабилитации вскрылось это недоразумение. Татьяна Сергеевна во время встречи со следователем Ряжским указала на эту нелепость: «Больше всего меня потрясло следующее. Ряжский сказал: - Плохую роль в деле Мейерхольда сыграло письмо, которое он написал Сталину в 1938 году. Напрасно он его послал.
- Какое письмо?! Не могло быть никакого письма. Мейерхольду не о чем было просить Сталина после закрытия театра.
Бурно запротестовав, я осеклась - мне все стало ясно.
- Погодите. Это было странное письмо? Было в нем приглашение Сталину прийти к нам домой? Были намеки на то, что он ничего не понимает в искусстве?
- Да.
- Но вглядитесь в почерк, это не почерк Мейерхольда, это писала моя мать».

Об аресте отчима Татьяна узнала на даче, находидясь там с сыном Володей, нянькой, дедом и бабкой. С ними была также Маргарита Эмильевна, сестра Мейерхольда, приехавшая погостить летом. 20 июня 1939 г. днем на дачу ворвались работники НКВД Галич и Куличенко. Они показали свои удостоверения. Размахивая пистолетами, заявили, что будут производить обыск на даче, но ордера на обыск не имели. Николай Андреевич Райх куда-то отлучился. Татьяна подумала, что этот обыск связан с делом об аресте ее мужа Кутузова, который только что вернулся из заключения и жил в Москве. Пошла звать соседей в понятые. Это были простые люди, без чинов и званий, которые могли бы встать на защиту Тани. Когда пришли понятые, обыск шел полным ходом. В основном рылись в письменном столе Мейерхольда. Одна из соседок, которую привела Таня, подняла шум, что это незаконные действия, что нужно предъявить в первую очередь ордер на обыск. Ее требование поддержали и другие. Сотрудники Лубянки знали, что их действия не должны были сопровождаться шумом свидетелей. Один из них, Куличенко, невысокий плотный молодой хохол с обритой наголо головой, подошел к Тане и достал из кармана бумажку. «Посмотрите, кто это писал и всё поймете,» - обратился он к ней. Таня увидела нарисованный чертеж расположения дачи с пояснением, как к ней подъехать. Чертеж и текст были написаны рукой Зинаиды Николаевны. Татьяна поняла, что сюда оперативники приехали не по делу Кутузова. Сказала: «Обыскивайте». И тут же непроизвольно спросила: «Значит, Мейерхольд арестован, а на Брюсовском идет обыск?». Сыщики в ответ промолчали, продолжая перебирать бумаги. Взяли по окончании обыска несколько малозначительных деловых бумаг, написанную Мейерхольдом автобиографию, охотничье ружье-берданку, которое держали на даче для отпугивания воров. Оперативники согласились довезти на своей машине Татьяну до московской квартиры Мейерхольда.

На квартире обыск шел с утра. Все выглядели уставшими. Оперативники, имея на руках ордер на обыск, о Мейерхольде ничего не говорили и на все вопросы о его судьбе отмалчивались. Зинаида Николаевна сказала дочери, что вчера вечером она по телефону хотела поговорить с мужем, который находился в Ленинграде, но разговор был неожиданно прерван, как только она услышала его голос. Все попытки дозвониться вновь успеха не имели. Протокол произведенного обыска был составлен поздно вечером. В него внесли изъятые вещи Мейерхольда: массивные золотые часы, золотой портсигар, револьвер. Описали имущество, которое сочли принадлежащим ему: кабинетную мебель, книжные шкафы, рояль, около тысячи томов различных книг. Затем опечатали кабинет и примыкавшую к нему переднюю. Составили опись архива, почему-то указав 40 папок, хотя их было больше. Только на следующий день Александра Николаевна Хераскова, сестра З.Райх, и ее муж, вернувшиеся ночью из Ленинграда, рассказали, что Всеволода Эмильевича арестовали накануне рано утром. Мейерхольд был спокоен, задумчив, словно ждал этого. Попросил Александру Николаевну сварить ему кофе, и больше не сказал ни слова. После обыска оперативники велели Александре Николаевне и ее мужу покинуть квартиру. Узнать какие-либо сведения об арестованном в компетентных органах было невозможно. Татьяна использовала любую возможность, чтобы навести справки о судьбе отчима. Она обращалась к знакомым, находившимися в аналогичных ситуациях. После ареста И.Бабеля повстречалась с его женой А.Пирожковой. «Однажды летом ко мне пришла дочь Есенина и Зинаиды Райх, Татьяна, - вспоминала А.Пирожкова. - Она слышала, что Мейерхольд и Бабель находятся вместе где-то, ей кто-то передал, и не знаю ли я что-нибудь. Я ничего не знала. Как понравилась мне эта милая, юная девушка, такая белокурая и с такими чудными голубыми глазами! И не только своей внешностью. Но этой готовностью поехать куда угодно, хоть на край света, - лишь бы узнать хоть что-нибудь о Всеволоде Эмильевиче, своем отчиме, и как-нибудь ему помочь. Такая же готовность поехать за Бабелем на край света была и у меня.
 

Валентина_КочероваДата: Вторник, 05 Ноя 2019, 15:58 | Сообщение # 26
Группа: Администраторы
Сообщений: 6301
Статус: Offline
Но, поговорив о том, какие ходят слухи, как мы обе гоняемся за ними, а они рассыпаются в прах, мы расстались. И больше я никогда не видела эту девушку, но знала о её нелегкой судьбе, о сыне, которого она, кажется, назвала Сережей».


Т.С. Есенина с сыном

Убийство Зинаиды Райх
Здоровье Зинаиды Николаевны резко ухудшилось после ареста мужа. Мирэль Шагинян, ближайшая подруга Татьяны Сергеевны, вспоминала: «Когда я узнала об аресте Всеволода Эмильевича, я пошла на Брюсовский. Таня с ребенком была на даче, Зинаида Николаевна была в очень тяжелом состоянии, мы почти не говорили, я сидела у её кровати и держала её руку. Через несколько дней я уехала в Коктебель». Зинаиду Николаевну изредка навещали друзья. О ее болезни распространялись разные слухи. По убеждению дочери, мать болела неврастенией в сложной форме. «Я считаю, - писала она К.Рудницкому в 1984 г., - что в двадцатые и тридцатые годы у неё была обыкновенная неврастения, но в довольно сильной форме. Все знают об этой болезни, но в симптомах её разбираются только психиатры. Эта болезнь настигает людей, от природы достаточно хорошо приспособленных к жизни, достаточно сильных и уравновешенных. Доводит их до болезни сверхтяжелая жизнь - постоянное переутомление, волнения, страхи, огорчения, а вы знаете, что у Зинаиды Николаевны всего этого было предостаточно, да ещё нервная система её пострадала после тифа. И всё укладывается в этот диагноз - все её вспышки, бурные реакции, раздражительность, порой «депрессия» (беру в кавычки, потому что это не та депрессия, которая бывает при тяжелых психических заболеваниях)»

14 июля 1939 г. Татьяна днем была в Москве у матери. Та рассказала, что к ней за какими-то советами обратился один молодой человек по чьей-то рекомендации, он же обещал помочь в продаже золотых часов и других вещей, чтобы поправить семейный бюджет. Татьяна видела его один раз мельком. Зинаида Николаевна в этот же день попросила дочь сходить с ней в кино, чтобы отвлечься от тягостных мыслей, связанных с арестом мужа. У Тани на даче остался сын, который был нездоров, поэтому она отказалась остаться ночевать у матери. И потом себя годами упрекала за то, что не осталась с матерью в ту роковую ночь.
Смерть Зинаиды Николаевны объясняется различными версиями, хотя милиция с первых минут расследования придерживалась одной: убийство с целью ограбления. Татьяну привезли с дачи, чтобы она указала, какие же вещи вынесли воры. Она осмотрела шкафы, полки, ящики, но все было на месте. Было очевидно, что в квартиру проникли не ради ограбления, а для того, чтобы убить хозяйку. Преступники все предусмотрели. Они знали, что Константин уехал в Константиново к бабушке, что в кабинете дверь на балкон не закрывалась, опечатанная дверь, ведущая из кабинета в комнату, также была незапертой. Вместе с Зинаидой Николаевной в квартире находилась домработница Лидия Анисимовна, очень грузная женщина на шестом десятке, которая спала в закутке на другом конце квартиры. Когда преступники проникли в комнату через балкон, они не сразу смогли убить Зинаиду Николаевну. Она боролась за свою жизнь, об этом свидетельствовала сдвинутая и перевернутая мебель в комнате, где она спала. Райх обороняясь, стала кричать. Ей было нанесено восемь ранений в область сердца и одно в шею. Услышав крики, на помощь бросилась к хозяйке домработница. С криком «Что вы? Что вы?» Лидия Анисимовна побежала по коридору, но ее ударил по голове острым предметом один из преступников, бросаясь к двери. Заливаясь кровью, домработница выскочила за ним и стала звать на помощь. Дверь за ней захлопнулась на внутренний замок. Пришлось дворнику через окно проникнуть в комнату, чтобы открыть дверь изнутри. Второй преступник скрылся через балкон. Приехавшая скорая помощь забрала обеих женщин в больницу. Зинаида Николаевна в больнице сказала: «Пустите меня, доктор, я умираю». Скончалась от потери крови.

Дело об убийстве Зинаиды Николаевны вели работники Лубянки и следователи московского МУРа. В первые дни были арестованы по подозрению человек пятнадцать, но через некоторое время их всех выпустили. Домработницу, которая пробыла в больнице с неделю, арестовали на даче после ее возвращения и увезли на Лубянку. В МУРе дело вёл следователь с садистскими наклонностями. Он считал, что при отсутствии ограбления, подозреваемыми могут быть все родственники Зинаиды Николаевны. Татьяна Сергеевна на всю жизнь запомнила эти ужасные часы.
«За Костей послали в Константиново, - вспоминала она, - привезли в Москву, не объяснив зачем, а в МУРе поднесли фотографию убитой матери, и он потерял сознание. Мой муж ночевал на даче, утром поехал на работу, там его нашли, привезли в МУР, заставили меня дожидаться. А мне показали сначала несколько кривых ножей - «Вы их у кого-нибудь видели?». Потом показали Костин блокнот - «Этот почерк вам знаком?» Я разревелась - «Говорите же, что случилось с Костей». Тогда сказали, что моя мать ранена и позвали моего мужа. Я потащила его в больницу, и только по дороге у него нашлись силы сказать, что матери моей уже нет. В квартиру меня повели на другой день рядовые оперработники, нормальные ребята, потрясенные случившимся. Следов и отпечатков было множество - они мне сами показывали. Продолжали следствие, наверное, уже другие».
Похороны Зинаиды Николаевны проходили под жестким контролем правоохранительных органов, которые всячески стремились уменьшить общественную реакцию на убийство актрисы. Через актера В.Пшенина Татьяне и Косте передали предложение хоронить мать не из дома, а непосредственно из института Склифосовского. Если же дети с этим предложением не согласятся, то будет разрешено взять гроб с телом только на полчаса. Татьяна и Константин сказали, что мать свою они будут хоронить из дома. Организация похорон проходила при поддержке ее отца, а также мужа Татьяны Сергеевны, с которым она перед этим помирилась после небольшой ссоры. Немного позже она писала подруге: «С Вовкой я помирилась накануне 15 июля. Говорят: «друзья узнаются в несчастье»; он так много хорошего сделал за те дни, и он больше не будет меня мучить». «В назначенный час у подъезда на Брюсовском встали в две шеренги молодые люди в одинаковой штатской одежде и никого не пускали, кроме своих. Они же сопровождали нас на кладбище и стояли у открытой могилы. Все это было как бы сигналы из преисподней - дело особое, говорить и думать о нем опасно».

Оперативники во время похорон поддерживали слухи, что убийство каким-то образом связано с арестом Мейерхольда, «врагом народа». В то время было нормой внедрять общественное осуждение лицам, репрессированных по политическим мотивам, дескать, без вины не сажают, а если вины нет, то отпустят. Вокруг «врагов народа» и их близких создавалась обстановка общественного осуждения и отчуждения, от них в некоторых случаях родные публично отказывались. О гибели Райх руководство Театра Станиславского, где перед арестом работал Мейерхольд, было проинформировано соответствующими органами, об этом рассказал ее отцу шофер театра, который возил Мейерхольда. Но дирекция театра не только не выразила соболезнование родным погибшей актрисы, а готово было дать отпор всем, кто начинал говорить о ней. Когда отец обратился к народному артисту СССР И.Москвину, депутату Верховного Совета СССР, то тот был явно напуган, и вместо сочувствия резко ответил, что «общественность отказывается хоронить вашу дочь». Н.Райх стал объяснять, что речь идет не о похоронах, так как свою дочь он похоронит сам, а его просьба касается приостановки выселения детей покойной из квартиры, на что Москвин отпарировал: «Я считаю, что вас выселяют правильно».
Душевное состояние Татьяны Сергеевны можно представить по сохранившемуся письму, которое она отправила 20 июля в Коктебель подруге Мирэль Шагинян: «Милечка, дорогая. Мою маму убили в ночь на 15-е июля. Её уже похоронили на Ваганьковском кладбище недалеко от могилы Есенина. Почти никто не пришел, были родные и несколько посторонних почти людей; из тех, кто ходил всегда, никто не пришел. Мы дали объявление в газету, его не поместили, с трудом разрешили привезти из морга на квартиру, у ворот стояли люди, которым было приказано никого к нам не пускать, чтобы не было толпы. Они ничего не взяли, не ограбили, они пришли, чтобы убить и ранили 7 раз около сердца и в шею, и она умерла через 2 часа, а Лидию Анисимовну побили по голове, и она жива. Все были на даче, а Костя уехал в Рязань к бабушке. Кто это был, их было двое и их не нашли. То, что всё кончено, доходит до меня в редкие минуты, я пишу тебе и ничего не сознаю и не понимаю. У меня в голове что-то спуталось, и я не могу связать своей живой мамы со всем, что произошло, и в те редкие минуты я понимаю не умом, а каким-то инстинктом.
Если бы Мейерхольд не был арестован, этого бы не случилось, значит, это была судьба, и я не знаю, что теперь ему лучше - остаться там или выйти, и когда я думаю о нем, я ничему не верю. Я теперь не верю ничему и не знаю, за что с неба упал громадный камень. Камни падают в течение двух лет на всё вокруг меня и в меня не попадают, а у меня сын. Я теперь тоже не боюсь умирать, но у меня маленький мальчик. Дедушка мой говорит, пусть каждый несет свой крест, но Мейерхольд говорил, что он верит в свою звезду, и я теперь ничего не понимаю. Все будет тогда, когда я поверю, что в гробу была она, когда Костя привезет карточки. Я просила одеть черное платье из «Дамы», но оно почему-то ничего не напоминало. Ты прости, что я пишу тебе, у меня чувство, что я всех вокруг мучаю. Я очень спокойна, и Костя хорошо очень себя держит, я только кричала, когда надо было поцеловать, потому что я сразу поняла, что это неправда. У меня в мозгу сейчас заросло, какие-то отверстия, где всё можно связать друг с другом.
Напиши мне, Миля. Скажи мне ты - трусы и сволочи, это одно и то же или нет. Я буду гнать всех, кто в эти дни был в Москве, ты напиши мне - это нужно или нет. Я теперь никому и ни во что не верю. Начальник МУРа мне сказал, что мобилизованы все силы. Я была в квартире после этого, видела всё и всё себе представила и поняла, - но передней частью головы, а дальше это не проникает. Сегодня 20-е число. Прости меня, мне надо было написать тебе позже или совсем не писать. Но я не знаю почему, мне нужно, чтобы все всё знали. Таня».


Перед похоронами сообщили, что из квартиры будут выселены все жильцы. Отец Зинаиды Николаевны в связи с этим утверждал, что его дочь и убили ради квартиры. Действительно, вскоре квартиру разделили на две и ордера на вселение получили секретарь и водитель Лаврентия Берия. Значительно позже Константину один информированный человек рассказал, что «в одной из колоний содержались профессиональные бандиты, находившиеся в распоряжении Берии и выполнявшие его личные приказания. Зинаида Николаевна и была одной из жертв». Материалы следствия об убийстве З.Райх завизировал Берия. Константину выделили маленькую комнату в Замоскворечье, полагая, что студенту этой площади будет достаточно. Узнали, что Татьяна прописана всего на три месяца, предложили ей и дальше проживать на даче. Домработницу освободили через три месяца. Она сильно изменилась, глаз не поднимала. Сказала, что ей запретили с кем-либо говорить о ее аресте, быстро собрала вещи и уехала на родину в Витебск. Позже, через несколько лет, Иван Кутузов расскажет, что из Лидии Анисимовны выбили показание, что ее, якобы, во время налета на квартиру З.Райх ударил по голове Иван Кутузов, брат мужа Татьяны Сергеевны.
Поиски ее убийц по горячим следам не дали никаких результатов. Были арестованы по подозрению братья Кутузовы. Владимир, которого освободили в канун нового 1940 года, рассказывал, что его и брата обвиняли в убийстве Зинаиды Николаевны, требовали подписать признания. Иван во время допросов кричал следователям «фашисты», иногда вступал с ними в драку. Обвинение в убийстве с него тоже сняли, но подвели под статью о разглашении государственной тайны. Получил пять лет и был отправлен в Воркуту. «Это тебе за то, что когда первый раз тебя выпустили, - объяснили ему по окончании следствия, - ты болтал о том, что тебя били».

Татьяна всячески пыталась помочь следствию. Она стала искать через друзей молодого человека, который приходил и вел переговоры накануне убийства матери. Отправила Мирэль письмо: «Милечка, дорогая! За меня не беспокойся. Прости меня за то письмо; я сама едва помню, что там было. Теперь ничего уже этого нет. У меня к тебе просьба. Накануне того, что случилось, к маме приходил один молодой человек. Он сидел поздно и ушел часа за два до того. Дома были только Лидия Анисимовна и мама. Этот человек, кажется, художник, зовут его, может быть, Юра. Раньше я его никогда не видела, но мама, очевидно, знала его и доверяла ему, т.к. она дала ему продать золотые часы и съемочный киноаппарат. Сейчас он исчез, МУР его разыскать не может. Если бы это был честный человек, он бы пришел бы теперь к нам - ведь у него наши вещи. Но он скрылся, и его можно во многом подозревать. Он молодой, смуглый, довольно высокий, худощавый, черный, южного типа; я его видела один раз, как раз в тот день, перед отъездом на дачу. Примет этих мало, но он почти наверняка художник, и Лидия Анисимовна говорит, что они разговаривали о макетах «Пиковой дамы». Если ты или твои товарищи видели и помнят художника с такими приметами - напиши мне. Следствие идет очень плохо, и этого человека никак не могут разыскать». Татьяна беспокоилась за Всеволода Эмильевича, которому, может быть, также сообщили о смерти жены. «Все покорилось судьбе, не хочется ни о чем думать, и закрыть глаза, - писала она Шагинян. – Я боюсь только за папу. Если думать - всё страшно до безумия, если не думать - радует сынок и хочется жить ради жизни».

Спасение архива В.Э. Мейерхольда
Наступили трудные времена. Таня с малолетним ребенком оказалась в сложном материальном положении. Имевшиеся финансовые запасы быстро истощились. В университете Татьяна проучилась один год. Рождение ребенка и забота о его здоровье вынудили её прекратить посещение лекций и семинаров. В 1939 г. она поступает экстернатом в институт иностранных языков на немецкое отделение. До начала войны живет на даче в поселке Горенка. Немного помогал дед, проживавший с ней. Николай Андреевич хотел, чтобы внучка продолжала учебу в институте. «Мне было двадцать лет, и муж сидел в тюрьме и кругом был разгром, - вспоминала Татьяна Сергеевна. - Когда я жила с дедом, то он, рабочий человек, не только практичный, но даже скуповатый, не гнал меня работать из-за того, что у меня был ребенок. Я училась в институте». Трудно было найти подходящую работу в Москве, а в районе дачи, где она проживала, устроиться было невозможно. Попыталась преподавать иностранный язык в школе Горенки, но учительских навыков у нее не было. Работавшая в то время завучем средней школы А.В.Фогельман вспоминала: «В 1938 или 1939 году вошла незнакомая девушка среднего роста, очень худенькая и бледная, со светлыми золотистыми волосами, вьющимися, очевидно, от природы. На вид ей было более 20-22 лет. Она обратилась ко мне с просьбой, не найдется ли в нашей школе для нее свободных уроков немецкого языка. Завязался обычный в таких случаях разговор, и на мой вопрос и ее имени и фамилии она назвала себя: - Татьяна Сергеевна Есенина. И если до этого момента я все думала, кого она мне напоминает эта девушка, то теперь я поняла, как сильно ее сходство с отцом: те же большие глаза, та же нежная застенчивая улыбка. И эти удивительные золотистые волосы».
Татьяна сообщила, что живет на Шоссе Энтузиастов на даче Мейерхольда. Завуч предложила вести уроки немецкого языка в младших классах. Уже первые занятия показали, что у Тани нет никакого педагогического опыта, она испытывала большие трудности при подготовке уроков и очень переживала, когда на занятиях получалось не так, как планировала. Класс попался сложный, дети не проявляли интереса к иностранному языку, шалили, отвлекались, на замечания молодой учительницы не обращали внимания. Расстроенная Татьяна не заходила в учительскую, сразу после звонка уходила домой. После гибели матери, ареста отчима и мужа Таня старалась избегать сближения с кем-либо из учителей, боялась ненужных расспросов.

Работу в школе с началом войны пришлось прекратить - учебное здание переоборудовали в госпиталь, куда стали привозить с фронта раненных солдат и офицеров. Татьяне старались помочь дочь Мейерхольда Татьяна Всеволодовна и его внучка Маша. «После катастроф 1939 года, - вспоминала Татьяна Сергеевна, - Маша устремила свое деятельное внимание на меня, на моего сына, на свою сверстницу Валю (сестру моего мужа - я упоминала о ней в письме об архиве). Было прямо неудобно перед Машиным семейством, она вечно пропадала у нас, конечно, в ущерб занятиям. И в то же время я тогда нахально привыкла к тому, что Маша все мои поступки и речи считает правильными. Когда началась война, всеобщий порыв на какое-то время задавил мои материнские чувства, и я спросила Машу: «Если я уйду на фронт, ты будешь сидеть с моим Вовой?» - «Буду. Иди!». Татьяна Всеволодовна приняла этот план, не моргнув и глазом. Сказано - сделано. Я стала заниматься на курсах медсестёр, а мой Вова отбыл с Машей под Лопасню. Но месяца через два я не выдержала разлуки с сыном, забрала его и вскоре уехала в Ташкент». В этот сложный период Татьяна Сергеевна сделала все возможное, чтобы спасти архив Мейерхольда. Летом 1939 г. она перевезла на дачу бумаги матери и отчима, которые не были изъяты при обысках. Эти бумаги представляли интерес для следователей, но их по каким-то причинам оставили временно в квартире. Предполагали, вероятно, что вряд ли кто-нибудь согласится хранить у себя бумаги человека, объявленного врагом народа.

Личный архив В.Э. Мейерхольда во время его жизни постоянно пополнялся всевозможными документами, которые он прятал в разных шкафах и ящиках, не придерживаясь определенной системы. Ему порой приходилось тратить много времени на поиски нужного документа. Необходим был личный секретарь. В 1935 г. эти обязанности стала исполнять Екатерина Александровна Александрова, родственница поэта-имажиниста В.Шершеневича, которая была в дружбе с Зинаидой Николаевной. С 1919 г. она стала наводить в архиве порядок. Татьяна Сергеевна вспоминала как Екатерина Александровна «раскладывала все в хронологическом порядке и делала для каждой папки опись. Эта ее работа продолжалась до весны 1938 года, то есть и в самые мрачные дни, перед закрытием театра и после, она каждый день являлась на Брюсовской, перебирала бумаги и стучала на машинке. Готовые папки укладывались на специально сделанные столяром закрытые полки, их подвесили под потолком в передней, примыкавшей к кабинету Всеволода Эмильевича. Здесь и находился архив, когда пришла беда». После похорон Зинаиды Николаевны оперативники велели вывезти все имущество, в том числе и описанное после ареста Мейерхольда. С транспортом помог Алексей Петрович Воробьев, муж Татьяны Всеволодовны Мейерхольд, который заведовал автобазой. Часть вещей увезли на старую квартиру на Новинском бульваре, часть разместили в небольшой комнате Кости, а то, что было включено в опись при обыске, решили увезти на дачу. Отправкой руководил отец З.Райх. Мейерхольдовский архив вначале переместили на квартиру Татьяны Всеволодовны, а потом переправили на дачу в Балашиху. Все папки были сложены в мансарде, небольшой комнатке, в которой никто не жил. Весь архив разместился в более чем 40 папках. Знали, что за ними обязательно приедут. И у Татьяны Сергеевны родился план его сохранения. Идею Татьяны поддержал ее муж. Они понимали, что идут на большой риск, так как при обнаружении исчезновения документов из папок им грозила жестокая кара. Но любовь к Мейерхольду укрепляли их решимость. Все детали были обговорены в узком кругу. Татьяна посоветовалась с мужем, его сестрой и подругой Н.Заллер. Было решено спрятать все ценные бумаги.

С архивными документами работала Татьяна Сергеевна, а ее муж и золовка Валя в это время ходили внизу, наблюдая, чтобы никто не поднялся на мансарду. Если же Татьяну кто-нибудь вызывал, то ей подавали условный сигнал, и она тогда выходила на встречу. «Я работала три дня и разделила архив на три неравные части, - вспоминала она. - Основную массу предстояло спрятать: в сундук побольше я складывала то, что относилось только к Зинаиде Николаевне, - письма к ней, всякого рода документы, вырезки, рукописи ее сценариев. Этого можно было не прятать. Сундук поменьше предназначался для сорока папок. Что положить в них? Туда вошли вторые экземпляры стенограмм - их было много. Увесистую массу составляло былое хозяйство доктора Дапертутто - Всеволод Эмильевич хранил не образцы, а все целиком. Было много готовых обложек (в основном зеленый вариант), много бланков на больших плотных листах плотной бумаги. Шли туда вырезки - всё, что «повторимо». Но я была в лихорадочном состоянии, и когда мне казалось, что в папку для правдоподобия надо положить что-то посущественнее, я это делала. А что именно положила такое, чего было жалко - в спешке и не запомнила». Отобранные документы спрятали в дальнем углу мансарды. Через несколько дней арестовали вновь Володю Кутузова. На дачу приехали оперативники Галич и Куличенко, произвели обыск в доме, но тайника с архивом не обнаружили. Вероятно, эти детективы не были еще обучены производить обыск всерьез. Вскоре приехали за архивом Мейерхольда двое новых оперативников. Татьяна не проявляла никакого волнения. «Мы с Валей вытащили сундук на середину комнаты, - писала она позже  – Давая понять, что сундук мы отдаем, мы приговаривали: «сундук легкий, беритесь за эти ручки, и вам нетрудно будет нести. Здесь ровно сорок папок - пересчитайте». Поняв, что им отдают заграничный сундук, эти мародеры заторопились, не стали пересчитывать и добрыми голосами сказали, что они нам верят».

Два года архив Мейерхольда хранился на даче в тайнике. Новая угроза возникла во время начавшейся бомбежки Москвы и примыкающих к столице западных районов. От зажигалок в округе, где была дача, сгорело несколько деревянных построек. «Больше всего я боялась пожара, - писала Татьяна Сергеевна. – У тех, кто живет в деревянном доме круглый год, противопожарная система (все эти вьюшки, дымоходы и прочее) в крови сидит, она автоматизирована. И вот, я с ребенком уезжаю, дед будет жить в Москве, дача будет брошена неизвестно на какой срок. Шура или Костя будут изредка приезжать - посмотреть, всё ли в порядке. Но оба на даче никогда зимой не жили, опыта не имели. А у нас помимо печей была такая приятная, но опасная вещь как камин. Приедут, погреются и уедут. Загорится - тушить некому, поселочек в лесу, всего пять дач, по соседству оставались зимовать две-три старухи и один хрыч».
Татьяна не могла перевезти архив в Москву, так как ей жить с родными на Новинском бульваре не разрешили. Обратилась за советом к театроведу Николаю Дмитриевичу Волкову. Он хорошо знал архив Мейерхольда, работал с ним при написании трехтомной монографии о жизни и творчестве Всеволода Эмильевича. Первый том монографии «Мейерхольд» вышел в 1929 г., позднее вышел еще один том, третий не был написан. Н.Д. Волков жил один, поэтому была надежда, что он оставит архив у себя, но Николай Дмитриевич сказал, что он знает размеры мейерхольдовского архива и ему одному его не спрятать. «Лучше всего поговорите с Эйзенштейном, - посоветовал он Татьяне Сергеевне. – Во-первых, это человек, который, по-моему, не побоится взять. Во-вторых, у него есть дача».
Сергей Михайлович Эйзенштейн выслушал при встрече Татьянину просьбу молча, не задавая вопросов, затем сказал: «Хорошо, я возьму. Моя дача в безопасном месте и есть куда положить». Он приехал на дачу в августе, когда ее обитатели хотели переехать в столицу. Спешил, ни разу не присел, не осмотрел дачу ни внутри, ни снаружи. Его интересовал только архив. Когда вскрыли тайник, Сергей Михайлович забрал в Москву черный чемодан с письмами. 10 сентября 1944 г. в дневниковой записи под заглавием «Сокровище» он эзоповским языком описал передачу ему архива на даче: «Тогда, когда все кругом мертво и перемешалось. С черного хода. Под крышей. Частью под навесом над задним крыльцом. Частью в пространстве между скатом крыши и перекрытием кладовой. То самое - ради чего я приехал по зову девушки с синими кругами под глазами. Жарко, как в пекле, на этом получердаке, куда возможно проникнуть лишь частично отодрав обшивку из досок. С неудержимой резвостью всесокрушения это делает шофёр мой Леша Гадов. Рыжая пыль лениво колеблется над сизыми мертвыми папками. Лучи сквозь щели, да мухи - одни играют над этими грудами бумаги. «Мы боимся за них. Сгорят. Мы боимся за дачу. Сгорит». Говорила мне за несколько дней до этого барышня, сейчас безучастно глядящая сквозь синие круги на груду папок. «Уж очень бомбят окрестности завода…».  По двору проковылял полоумный старик - дед её со стороны матери. «Всё равно нам их не сберечь. Всё равно пропадут. Возьмите…».

Отвезти остальной архив на дачу режиссера вновь помог Алексей Петрович Воробьев. Он выделил грузовик с крытым фургоном и запирающимися сзади дверцами. Время было военное. Наряд оформили как на перевозку молока в бидонах. Дача С.Эйзенштейна находилась в Кратово. Нужно было пересечь всю Москву. Машину несколько раз останавливали для проверок, но посмотреть, как выглядят бидоны с молоком, не пытались. Верили документам. На даче машину встретила мать Сергея Михайловича. Все папки поместили в необыкновенно глубокий стенной шкаф без полок и перегородок. Уже после смерти Эйзенштейна в 1948 году Татьяна Сергеевна через брата узнала, что архив Мейерхольда был передан в Центральный государственный архив литературы и искусства (ЦГАЛИ). Не все документы из архива Мейерхольда сохранились. Татьяна Сергеевна очень сожалела, что она оставила на даче изъятые из папок бумаги, имеющие отношение к З.Райх. Это были рукописи написанных матерью сценариев, различные к ней письма, деловые бумаги. В напряженное военное время невозможно было всё предусмотреть. Часть архивных документов погибли. Дачу несколько раз обворовывали, хотя на книги и бумаги похитители не польстились. Но дачу самовольно заселяли люди, у которых во время налетов немецкой авиации сгорели дома. Во время холодов они топили печь книгами и бумагами, не обращая внимания на их ценность. И хотя дача после войны была возвращена Есениным, от хранившихся книг и архивных бумаг осталась небольшая часть.

Эвакуация в Ташкент
5 октября 1941 г. Татьяна Сергеевна вместе с мужем и сыном выехали в Ташкент вместе с эвакуированным московским экскаваторным заводом. Трудный переезд в столицу Узбекистана длился несколько недель. На вокзалах и полустанках эшелоны с эвакуированной техникой и людьми долго стояли, пропуская в сторону боевых действий поезда с замаскированным военным снаряжением и новыми боевыми подразделениями. По ходу перемещения эвакуированного состава решались и вопрос их окончательного размещения. После проезда моста через Волгу одни эшелоны с эвакуированными людьми и техническим снаряжением направлялись на восток, другие оседали в районе Урала, третьи уходили на юг в различные города среднеазиатских республик. Эшелон, в котором ехали Татьяна с мужем и сыном, к концу первого года войны прибыл в Ташкент. Зима в 1942 г. была холодной. С нетерпением ждали теплой весны. Первое время у Кутузовых не было ни квартиры, ни работы. Страшно бедствовали. Ютились в случайных пристанищах. От безысходности в летнее время в одном общем дворе, недалеко от городского зоопарка, построили себе из подручного материала небольшую времянку, похожую скорее на сарайчик для вещей, чем на жилище. В такой времянке можно было прожить только до холодов. С большим трудом Владимир был зачислен на работу в «Средазшахтострой», а Татьяна пристроилась вне штатного расписания в ташкентский приют для малолетних детей, оставшихся без родителей, где стала выполнять самую трудную и грязную работу. Её это устраивало, так как в приюте можно было не умереть с голода и накормить ребенка. Людское горе, отчаяние, слезы - всего она насмотрелась за эти тяжелые годы. В это время, чтобы немного успокоиться, она начала курить свой неизменный «Беломор», сохранив эту привычку до конца жизни. Недоедание привело к истощению её организма. Заболела тифом. Положили в больницу, впервые ей сделали шприцем укол. Было больно, об этом уколе она позже часто вспоминала и рассказывала.
О тяжелейшем материальном положении Т.Есениной писала в 1943 г. Тамаре Владимировне Ивановой, жене писателя Всеволода Иванова, руководитель Республиканской комиссии Наркомпроса Узбекистана по работе с эвакуированными детьми Софья Аркадьевна Журавская: «Если бы Вы знали, как ужасно живет семья Есениных. До получения телеграммы я даже не знала о том, что они еще здесь. Сама Таня Есенина только вчера вышла из больницы после перенесенного брюшного тифа. Нужда в семье страшная - нет одежды, питания, нет квартиры. Наша помощь мало существенна и, конечно, не сможет подкрепить по-настоящему эту семью. Мы выдали им 1000 рублей, выдали одежду и обувь для детей и прикрепили их к нашему детскому магазину (а там норма выдачи продуктов мизерная). Хорошо бы вызвать их в Москву. Поговорите об этом с кем следует, быть может, что-нибудь удастся сделать».

О бедственном положении Татьяны Сергеевны узнала Софья Андреевна Толстая-Есенина. В феврале 1944 г. она написала письмо Н.Тихонову в Президиум Союза Советских писателей: «Многоуважаемый Николай Семенович, обращаюсь к Вам с очень большой и горячей просьбой: скажите, чтобы послали через ССП вызов на въезд в Москву Татьяне Сергеевне Есениной, дочери Сергея Александровича. Она эвакуировалась в Ташкент с детьми и погибает там в тяжелейших материальных условиях. Она молода, неопытна, ни к чему не привычна и в жизни не крепка. Наши сведения о ней гнетущие и тревожные. Необходимо срочно вызвать ее сюда, где родня, знакомые, своя дача, вещи и всякие бытовые возможности. В память Есенина, к которому Вы хорошо относились, пожалуйста, помогите его дочери и его внукам. Не пишу подробности их положения, но прошу Вас поверить мне, что оно так плохо, что мне приходится отчаянно и настойчиво просить Вас послать ей вызов в Москву как можно скорее. Очень надеюсь, что Вы исполните мою просьбу. П. 1944. Необходимые сведения прилагаю».
Татьяне оказали небольшую материальную помощь, выдали детям необходимую одежду и обувь. Обращаться в городские власти с просьбой о предоставлении хотя бы какого-нибудь жилья они не могли, так как за ними тянулась мрачная анкетная отметина «дети врагов народа». Помощь, по рассказам С.В..Есенина, внука поэта, оказал писатель А.Н. Толстой, живший в то время в Ташкенте. Узнав о бедственном положении дочери Есенина, с которым был лично знаком и высоко отзывался о его творчестве, пользуясь своим авторитетом депутата Верховного Совета СССР, он сумел добиться выделения им небольшой комнаты в доме барачного типа № 32 на улице Лахути возле пожарной части, недалеко от городского канала Анхор.

Несмотря на трудности, Татьяна родила сына, которого назвали в честь знаменитого деда Сергеем, а впоследствии при регистрации новорожденного записали на фамилию Есенин. Уже после войны родилась светловолосая и черноглазая дочь Маша. Прожила недолго. В 1948-м она умерла от воспаления легких, потому что не было пенициллина, который появился только в 1949 году. После окончания войны многие эвакуированные стали покидать Ташкент, возвращаясь на прежние места проживания. Татьяне Сергеевне и Владимиру Ивановичу с сыновьями практически возвращаться было некуда. Московской квартиры, в которой они жила до войны, не было. Новую квартиру в столице им вряд бы в то время выдали. В Ташкенте же с годами их жилищные условия улучшились: вскоре они вселились в благоустроенную квартиру на улице Шота Руставели. Последние годы Татьяна Сергеевна жила в доме 29 на Новомосковской улице.
Длительное время ей не удавалось устроиться в Ташкенте на творческую работу, хотя рабочие места были. Она окончила три курса московского Института иностранных языков и по образовательному уровню подготовки и знанию иностранного языка полностью соответствовала предъявляемым кадровиками требованиям, но её не брали на работу, так как при проверке выяснялось, что она имеет отношение к семье «врагов народа». В марте 1944 года Татьяне удалось поступить на временную работу в редакцию «Фотогазеты». В мае её зачисляют корреспондентом в редакцию УзТАГа. Проработала недолго. С октября 1944 года перешла работать ответственным секретарем многотиражной газеты Средазвоенстроя «На стройке». Именно здесь она прошла школу профессионального мастерства. Писала и печатала различного рода информационные материалы, редактировала поступавшие из парткома или дирекции предприятия официальные документы. В это же время вступила в профсоюз работников печати. Профессия журналиста её привлекала, так как она хорошо владела литературным языком, любила живое общение с людьми, была требовательной и исполнительной. На нее, как на подающего надежды журналиста, обратили внимание. После поручительства за её благонадежность Татьяна устроилась литературным сотрудником УзТАГа, а через год стала оформлять документы для поступления на работу в редакцию республиканской газеты «Правда Востока». В отдел кадров «Правды Востока» она представила справку о том, что «действительно состояла на службе в Узбекском Телеграфном Агентстве (УзТАГ) при СНК УзССР в качестве литсотрудницы с 23.У.44 г. по 1.УП.45 г., что и подтверждается».

1 августа 1945 года был одним из самых счастливых дней в ее жизни. Можно понять охватившее её волнение, когда заполняла она в отделе кадров «Правды Востока» документы для зачисления на новую должность. В «Автобиографии» не стала упоминать имя отчима, объявленного «врагом народа» и расстрелянного по необоснованному обвинению, не поведала о причинах убийства матери, не рассказала об аресте своего мужа, отпущенного из тюрьмы через полгода. В анкете о родственниках только указала: «Отец мужа Кутузов Иван Иванович был арестован в 1937 году до моего замужества органами НКГБ и умер в заключении».
В редакции газеты «Правде Востока» Татьяну Сергеевну зачислили литературным секретарем. Ей приходилось много работать с присылаемыми в редакцию письмами, любительскими стихами, прозаическими произведениями, отбирая из них лучшие для публикации. Только через два года её перевели на должность литературного сотрудника отдела сельского хозяйства. Журналистика и редакторство стали для неё основной работой на долгие годы. Она не только работала с поступавшими в редакцию письмами, различными корреспонденциями, но и пыталась писать небольшие заметки. Было не так просто опубликовать собственный материал. Основная площадь газеты заполнялась решениями партии, постановлениями союзного и республиканского правительства, материалами о подготовке и проведению первых послевоенных выборов в Верховные Советы Союза и Узбекистана, различной информацией о международном положении, хвалебных статей И.В.Сталину. Строго контролировался любой публикуемый материал в газете. Два года трудилась она скромным исполнителем поступающих от начальства приказов и указаний, стремясь не привлекать к себе внимание. Журналист Г.Димов вспоминал, что «все пережитое Татьяной Сергеевной не могло не отпечататься на ней. Она пугалась стука, по-прежнему избегала случайных общений. Но она все еще так походила на отца синевой глаз, искрометностью взгляда, скорой походкой, а от отчима унаследовала нетерпение к банальности в языке и суждениях, холодноватое отношение к традиционному в искусстве, тягу к модернизму и была по-немецки обязательна».
Дружескую помощь ей оказывали сотрудники редакции. В «Правде Востока» в послевоенное время работали опытные журналисты, которых знали в республике по их публикациям. С ними Татьяне было интересно общаться, у них она училась на практике профессиональному мастерству журналиста.  Как и все сотрудники газеты она подписала 15 ноября 1947 г. специальный документ:
Прикрепления: 5614576.jpg(15.1 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Среда, 06 Ноя 2019, 17:01 | Сообщение # 27
Группа: Администраторы
Сообщений: 6301
Статус: Offline
Обязателство
Я, нижеподписавшаяся Есенина Татьяна Сергеевна, состоя на работе в редакции «Правда Востока» горкоме, райкоме КП (б) Узбекистана или будучи уволенным, настоящим обязуюсь хранить в строжайшем секрете государственные тайны, известные мне в силу служебного положения, а также все сведения, касающиеся редакции «Правда Востока» горкома, райкома КП (б) Узбекистана и его работы, не под каким видом их не разглашать, и не с кем не делиться ими. Мне известно, что за разглашение государственной тайны я несу ответственность в соответствии с указом Президиума Верховного Совета ССР от 9 июня 1947 года. Также обязуюсь сообщать о всех изменениях в сведениях, указанных в моей анкете и, в частности, о родственниках и знакомых, связанных с иностранцами или выехавших за границу. Есенина».
Этот документ свидетельствовал о фактическом разрешении публиковать в газете подготовленные материалы. Татьяна Сергеевна первые свои информации печатала под фамилией Кутузова. Только один раз очерк «Мастер Алексей Иванович Зотов» («Правда Востока», 1947, 23 ноября) подписала Т.Есенина. Но в это время в стране активно обсуждалось разгромное партийное постановление о ленинградских журналах «Звезда» и «Ленинград», в котором клеймилось творчество А.Ахматовой и М.Зощенко, а заодно и всех поэтов и писателей, не восхваляющих генеральную линию партии. Имя Есенина было в загоне, поэтому ей, вероятно, посоветовали не привлекать внимания фамилией отца во избежание всяких неожиданностей. С тех пор она подписывала свои заметки, очерки, фельетоны, рассказы фамилией Кутузова или псевдонимом Т.Сергеева. В редакции за Татьяной Сергеевной закрепилось мнение как о человеке справедливом, честном, не идущим на компромиссы. В своих публикациях она не боялась писать правду. К началу 50-х годов здоровье ее ухудшилось. Пришлось уволиться, чтобы завершить курс длительного лечения. Поправив здоровье, Татьяна попросила направить её специальным корреспондентом в Бухару.

Реабилитация В.Э. Мейерхольда
В Москву она иногда приезжала во время летних отпусков. Обычно останавливалась у своей школьной подруги Мариэль Шагинян. Со многими родственниками, кроме брата Кости, почти не встречалась. Надеялась, что Мейерхольд жив, хотя знала, что приговор «десять лет без права переписки» фактически означал смерть осужденного. Еще до переезда в Ташкент она сделала несколько запросов о судьбе отчима, на которые не получила ответа. В 1950 г. из Ташкента написала письмо Сталину, в котором сообщала, что десять лет тюремного заключения Мейерхольда истекли, но о нем нет никаких сведений. Ответ пришлось ждать долго. Однажды ее вызвали в ташкентское отделение госбезопасности. «Шла туда, пытаясь угадать - чего им надо, - рассказывала Т.Есенина. – Меня встретила зловещего вида женщина. Она достала какой-то документ, налила стакан воды из графина. Велела прочесть, расписаться и тут же протянула стакан - выпейте воды. В документе был ответ на мой вопрос Сталину - Всеволод Эммануилович умер в марте 1942 года в исправительно-трудовых лагерях. Я расписалась, на руки мне ничего не дали».
Имя Мейерхольда было под запретом. Татьяна Сергеевна в 1952 г., оказавшись в столице, поинтересовалась у директора Музея Бахрушина о судьбе архива его театра. Директор испуганно ее предупредила: «Во имя наших детей не произносите вслух этой фамилии и не задавайте таких вопросов», хотя на прощании шепотом сообщила: «Мы сохранили все». После смерти Сталина, расстрела Берия, развенчания культа личности по решению ХХ партийного съезда начала работать комиссия по реабилитации необоснованно репрессированных в сталинское время. Этим немедленно воспользовалась Татьяна Сергеевна. 10 января 1955 г. написала письмо в Совет министров СССР Г.Маленкову:

«Уважаемый Георгий Максимилианович! Вот уже 15 лет из истории советского театра прочно вычеркнут очень известный в свое время режиссер Всеволод Эмильевич Мейерхольд. Если о нем изредка встречаются упоминания в печати, то только как о прожженном формалисте, нанесшем большой ущерб искусству. Он вычеркнут даже из истории дореволюционного театра. Когда, например, ищут о постановке чеховской «Чайки» в МХАТе, старательно обходят вопрос о том, кто исполнял в ней главную роль. В известной фотографии, где изображен Чехов, читающий «Чайку» артистам МХАТа, которую можно встретить в музеях и во многих книгах, на месте Мейерхольда появился кто-то другой. Стало быть, вопрос о Мейерхольде решён? Беру на себя смелость сказать, что многие, знавшие и любившие его творчество, считают, что вопрос этот остался открытым и будет решен тогда, когда общественность узнает, был ли действительно Мейерхольд изменником Родины, как его в этом обвинили, или он является одним из жертв Берия и его приспешников. Мой отчим был арестован 20 июля 1939 года. В первых числах февраля 1940 года (перед этим он за неделю был переведен из Бутырской в Лефортовскую тюрьму) он был приговорен Военным трибуналом к 10 годам лишения свободы. Когда срок наказания истек, мне сообщили на мой запрос, что Мейерхольд умер 17 марта 1942 года в исправительно-трудовых лагерях. Я прошу Вашего содействия в пересмотре дела Мейерхольда, и, если будет установлено, что он был не виновен в предъявленных ему обвинениях - в посмертной реабилитации его. Есть еще одно обстоятельство, бросающее тень на Мейерхольда, - закрытие театра его имени постановлением правительства, опубликованным в печати в начале января 1938 года. Считаю необходимым напомнить о некоторых обстоятельствах, связанных с этим событием. В то время во главе Комитета по делам искусств стоял П.М. Керженцев. Примерно за год до закрытия театра у него и произошла размолвка с Мейерхольдом. Всё, что произошло впоследствии, он расценивал как месть Керженцева. Может быть, это наивно, может быть, Керженцева водила чья-то недобрая рука? Время покажет…  После закрытия театра Станиславский предложил Мейерхольду стать главным режиссером в театре его имени, где Мейерхольд и работал до ареста. Закрытие театра явилось результатом кампании, поднятой Керженцевым. Многие годы, чуть не десятилетия никто из тех, кто стоял во главе правительства, не посещал театра имени Мейерхольда по той простой причине, что помещение, где театр находился все эти годы, было неприспособленным, в нём не было ни одной ложи. Помещение для театра всё это время строилось (ныне Зал им. Чайковского), строительство его тормозилось.

В свое время Мейерхольд был признан выдающимся деятелем театра. Его при жизни в десятках статей называли гениальным мастером. Поездка во Францию и Германию в 1930 году была триумфом театра. С 1917 г. Мейерхольд был членом ВКП(б). «Один эпизод, поставленный Мейерхольдом, есть эпоха в истории театрального искусства», - писал Вахтангов. «За постановку «Ревизора» Гоголь был бы также благодарен, как Пушкин был бы благодарен Мусоргскому за «Бориса Годунова», - писал Луначарский. Можно вспомнить о многолетнем содружестве Мейерхольда с Маяковским, о том, что его ученики были многие признанные деятели театра и кино. Назову хотя бы Эйзенштейна и И.Ильинского. Вопрос о том, что из творческого наследия Мейерхольда должно быть одобрено, что может быть использовано на благо театрального искусства, может быть решен общественностью только после того, как Мейерхольд будет реабилитирован. Кроме того, тревожит судьба архивов моего отчима - один из них хранится в подвалах Бахрушинского музея, другой - в архивном управлении МВД. Боюсь, что не будет проявлено бережного отношения к наследию формалиста, нанесшему ущерб советскому государству. Поэтому и сочла своим долгом написать это письмо. Если оно пойдет по инстанциям, я прошу, чтобы он не попало в руки зам. министра культуры Охлопкова, имевшего крупные личные счеты с Мейерхольдом». Есенина Татьяна Сергеевна.


Письмо было передано Генпрокурору СССР Р.Руденко. Проверка дела была поручена следователю Б.Ряжскому. Когда Татьяне Сергеевне сообщили, что дело Мейерхольда пошло на пересмотр, она срочно приехала в Москву за счет своего летнего отпуска и повстречалась с ним. «В самые первые дни, - писал Ряжский, - после того, как я получил дело Мейерхольда, ко мне пришли Татьяна Сергеевна Есенина и внучка Мейерхольда Мария Алексеевна Валентей. Выслушали они меня. Маша была очень сдержанна, а Татьяна Сергеевна восприняла мой рассказ горячо, возбужденно. Ей вскоре нужно было уезжать в Ташкент, решили, что помогать мне будет Маша». Следователь не стал посвящать их во все подробности, но кое о чем рассказал. «Когда Ряжский впервые раскрыл дело Вс.Эм., он был изумлен, - писала Татьяна Сергеевна, - в одной организации с Вс. Эм. числились люди здравствующие и невредимые. Они занимали посты «настолько высокие, - сказал Ряжский, - что я не вправе вам их называть». В той же организации числились также Б.Пастернак и Ю.Олеша. Это Ряжского не удивило, он человек, далекий от литературы. Только когда ему понадобилось поднять их дела, выяснилось, что никаких таких дел нет и оба живы-здоровы».

Т.Есенина вместе с И.Ильинским знакомилась в Главной военной прокуратуре с делом реабилитированного отчима, где и увидела на документах зловещую надпись: «Хранить вечно. Берия». Ряжский сказал, что срочно необходимы письменные отзывы известных деятелей советской культуры о театральной деятельности Мейерхольда. Положительные отзывы написали Д.Шостакович, Б.Пастернак, П.Марков, Э.Гарин и др. Выяснилось, что на сфабрикованное дело против Мейерхольда в свое время обратил внимание военный прокурор Медведев. В порядке надзора он пересмотрел его дело и вынес протест, но его действия были жестко пресечены, а через некоторое время он был арестован и умер в тюрьме. 18 октября 1955 г. была подготовлена «Записка в ЦК КПСС о реабилитации В.Мейерхольда», подписанная и.о.генпрокурора СССР Б.Барановым, на которой появилась резолюция: «За - Н.Булганин».

«Мастер и Маргарита» М.Булгакова
Работа в редакции республиканской газеты позволяла Татьяне Сергеевне общаться с большим количеством лиц. С некоторыми у нее завязывалась длительная дружба. Среди них был филолог Август Зиновьевич Вулис. Он работал над кандидатской диссертацией по романам Ильфа и Петрова «Золотой теленок» и «Двенадцать стульев». Тема его исследования в то время не одобрялась по идеологическим принципам, но это не пугало исследователя. Защита прошла успешно. Поддержать молодого кандидата специально из Москвы прилетел писатель К.Симонов, выступивший на защите.


А.Вулис одним из первых стал активно исследовать творчеством М.Булгакова, длительное время находившегося под запретом. Удалось наладить доверительные контакты с Еленой Сергеевной Булгаковой, женой писателя, которая познакомила его с неопубликованными рукописями мужа. Чтение романа «Мастер и Маргарита» потрясло Вулиса. Его друг Я.Кумок вспоминал, что во время встречи в Москве зимой 1962 г Вулис несколько часов сбивчиво, с придыханием, но поразительно ясно изложил содержание рукописного романа. В дальнейшем исследователю пришлось приложить много сил, чтобы роман Булгакова преодолел все препоны и появился на страницах журнала «Москва» в ноябре 1966 года (1-я часть) и в январе 1967 года (вторая часть).
В Ташкенте при встречах в начале 60-х годов Вулис с воодушевлением рассказывал Татьяне Сергеевне о содержании романа «Мастер и Маргарита» - о Булгакове она впервые услышала в конце 20-х годов. В своей повести он, не ожидая того сам, высказал зловещее предсказание. Лично В.Мейерхольд и М.Булгаков не были знакомы. Татьяна Сергеевна заинтересовалась и судьбой последней жены писателя, некоторые черты которой нашли воплощение в образе Маргариты. Мечтала с ней познакомиться. Сожалела, что в годы эвакуации их пути не пересеклись. Во время войны Елена Сергеевна Булгакова провела несколько месяцев в Ташкенте. Встреча состоялась, когда Т.Есенина приехала в очередной отпуск в Москву. Познакомил их А.Вулис. Он писал эту встречу: «Зная, что Елена Сергеевна воспринимает меня по-доброму, я порою нарушал границы дозволенного, - впрочем, как говорится, не корысти ради. Так вышло, например, когда в Москву приехала Татьяна Сергеевна Есенина и я захотел приобщить её к «Мастеру». Телефонные разговоры с Еленой Сергеевной протекали малоуспешно: она готовилась к отдыху в Малеевке, и посетители при этих обстоятельствах были нежелательны. В Татьяне Сергеевне есть искорка внутреннего озорства, во мне, кажется, тоже, и вот мы пустились на авантюру, которая не закончилась только потому, что и Елена Сергеевна весьма и весьма озорной человек. Мы пришли в булгаковский дом без предупреждения. Отворив дверь и выслушав мои предисловия, Маргарита шестидесятых годов, по-моему, внутренне ахнула, но виду не подала, обворожительно улыбнулась, сделала шаг назад, и тотчас всё завертелось в вихре блистательного гостеприимства. Черный кофе, остроумный обмен репликами по программе-минимум. И - «Мастер». Когда Татьяна Сергеевна садилась за «Мастера», воплотившаяся Маргарита мстительно покосилась на меня и молвила, не стесняясь свидетелей: - А теперь вы за это поплатитесь! Марш в город по моим неотложным делам. Сейчас вы получите списочек!
Общение Елены Сергеевны с Татьяной Сергеевной протекало в особой, высокой и напряженной тональности. Татьяна Сергеевна, по своей застенчивости, с незнакомыми или непривычными людьми держалась замкнуто. «Да» и «нет», «очень нравится», «не приходилось видеть» - она оставалась в орбите официальных вопросов и ответов. Много позже Есенина напомнила мне, что её отчима называли Мастером, а её мать была похоронена в платье Маргариты из «Дамы с камелиями». Тем более понятной и уместной выглядела её сдержанность. Но Елена Сергеевна - она-то была жрица этого храма, и она была королева этого королевства, никогда ни перед кем не склонявшая своей головы и всегда главенствовавшая в разговоре, - а сейчас артистическую партию хозяйки вела на пределе сил. Потом я понял. Королева сознавала, что разговаривает с другой королевой, что это диалог вдовы Булгакова с дочерью Есенина, вдовы непризнанного классика с дочерью признанного. И еще Елена Сергеевна была женой Булгакова, драматурга, который тяготел к классическому театру, а не к экспериментальным постановкам Мейерхольда. Встречу с Татьяной Сергеевной она переживала как эмоциональный диспут, как дискуссию, как спор двух равных душ, при чьем посредстве продолжался спор двух гениев (не гения с бездарностью или благородства с низостью). И, может быть, этот спор происходил только у меня в голове, в моих фантазиях. Ибо за кухонным столом звучали мирные голоса, звенели стаканы, а не рапиры, и закончилось всё взаимными благодарностями».


К творчеству М.Булгакова в 60-е годы относились в Узбекистане настороженно. В Ташкент А.Вулис привез несколько неизданных произведений писателя. «Записки покойника» и отнес в редакцию журнала «Звезда Востока», а пьесу «Иван Васильевич» - в дирекцию Русского драмтеатра им. Горького. Но журнал и театр отказались от предложенных текстов.
В последние годы работы в «Правде Востока» Т.Есенина очень редко выезжала в районы республики. Рутинная работа в редакции надоедала, хотелось новых встреч, новых впечатлений. «Соскучилась по Ленинграду насмерть, - писала она 14 ноября 1963 г. Л.Устиновой. В Ленинград она приехала через год. 2 марта 1964 г. выступала на вечере памяти В.Э. Мейерхольда в Ленинградском институте театра, музыки и кинематографии. Условно свое выступление она назвала есенинскими строками «Большое видится на расстоянье…». Это было её первое публичное выступление о любимом отчиме.
«Со Всеволодом Эмильевичем связано 17 лет моей жизни - детство и юность, - взволновано говорила она с трибуны. – В последний раз я видела его 11 июля 1939 года, 20 июля он был арестован здесь, в Ленинграде. Вот прошла четверть века, а я всё стараюсь осмыслить - рядом с кем я жила. И, что бы ни писали, что бы ни говорили о Мейерхольде, мне всё время кажется, что упускается что-то очень существенное. А почему - это не так легко выразить. Я попробую. Есть одна истина, которую нетрудно было усвоить при жизни Всеволода Эмильевича. Мейерхольд - это человек, который никогда не оставляет равнодушными догматиков и схоластиков. И корыстных догматиков, и бескорыстных, которые всего-навсего не умеют думать. Искреннему догматику Мейерхольд может показаться непринципиальным, ибо, по его мнению, принципиален только тот, кто каждый день говорит одно и то же. И между тем, Мейерхольд был потрясающе принципиален. У него было два главных принципа. Первый - всегда смотреть и всегда идти вперед. А второй - никогда не поступать вразрез со своими убеждениями. А с чем борются всегда, во все времена догматики - с настоящей наукой. Ну как тут не подумать о том, что у Мейерхольда были те же принципы, что у настоящей науки…».
Т.Есенина не назвала поименно тех, кто был причастен к его гибели, хотя этого многие от неё ожидали. Закончила выступление риторическим вопросом: нужно ли мстить за необоснованно репрессированного отчима. «Все годы я не задумывалась, кому надо мстить за Мейерхольда и каким оружием мстить. Я считаю, что мстить надо трусости, а следовательно бездушию и жестокости. Чем мстить? Воспитанием смелости, мужества, воспитанием мысли, воображения, человечности».

Дела семейные
Уход из редакции «Правды Востока» совпал с серьезными изменениями в семейных отношениях. В 1960 году Татьяна Сергеевна официально разошлась с мужем, так как разногласия между супругами, накопившиеся за долгие годы супружеской жизни, стали принимать нежелательные формы. Терпение лопнуло. «Двадцать лет я просуществовала рядом с человеком, - писала она Л.Устиновой, - который собачился абсолютно со всеми - с сослуживцами, соседями, своими собственными детьми, а я, глядя на него, обычно старалась думать о чем-нибудь (или о ком-нибудь) другом. А потом мне это перестало удаваться. У него наступил возраст, когда характер, если он мелочный, становится еще более мелочным, а ко мне пришел возраст, когда я, глядя на него, только о нем и думала. Вот и смылась, бросив все. Прошлым летом, когда главного редактора нашего издательства обварила в спящем виде кипятком его собственная жена (он еле выжил), я окончательно оценила всю правильность своего поступка. Уж до чего-нибудь серьезного мой благоверный да довел бы меня. К счастью, какой-то внутренний сторож вовремя сигнализировал - «положение опасное».
Домашние заботы не отпускали. Тревожило здоровье старшего сына Володи, у которого не все было в порядке с легкими, требующие серьезного лечения. Беспокоило, что сын не может определиться в выборе будущей профессии после окончания топографического техникума. Володя настоял на своем отъезде в Москву. Пришлось заниматься поисками жилья. Первый вариант о прописке на даче встретил сопротивление местных властей. Было предложено, чтобы Татьяна Сергеевна передала сыну свои права на половину дачи, которую она унаследовала, сама она не собиралась переезжать в Москву - об этом откровенно писала в Ленинград: «Сама я, грешница, Москву не люблю и в ее облагораживающие возможности не верю. А дачу трижды не люблю». Вскоре было получено разрешение на прописку Володи на даче. Татьяна Сергеевна хотела видеть сына журналистом, но тот всячески противился. Обрадовалась, узнав, что его больше притягивает литературоведческая работа. Владимира зачислили внештатным сотрудником журнала «Дружба народов», он стал получать заказы от «Литературной газеты» и «Литературной России». В основном зарабатывал литературной правкой и внутренними рецензиями. Решил поступить на заочное отделение исторического факультета пединститута. Нужно было заботиться о семье. Рождение сына Ивана вынудило заниматься устройством быта. Пришлось самому ремонтировать свою комнату на даче, сколотить недостающие шкафы, столы и койки. Во время ремонта возникли разногласия и стычки с дядей, Константином Сергеевичем. Чтобы погасить спорные вопросы, Татьяна Сергеевна отправляла из Ташкента разъясняющие письма брату.

Сергей жил рядом с родителями. Он после окончания школы устроился работать лаборантом в литологическую лабораторию Ташкентского университета. Ездил в командировку во Фрунзе, столицу Киргизии, занимался научно-исследовательской работой. В отличие от старшего брата, Сергей все делал самостоятельно, но порой проявлял торопливость. Это отразилось на его личной жизни. Неожиданно обзавелся семьей, не считаясь с мнением родителей. Любовный роман с десятиклассницей Татьяной был для всех неожиданным. Вскоре выяснилось, что она уже в положении. Срочно нужно было брак закреплять юридически. Скоро в доме зазвучал голос внучки Зины. Пришла из военкомата повестка о призыве Сергея в армию. Служил с достоинством, стойко переносил во время учений 50-градусную жару, когда некоторые солдаты падали в обморок от солнечных ударов. За достигнутые успехи командование предоставило ему десятидневный отпуск в Ташкент. В газете «На страже Родины» (1965, 22 сентября) была опубликована заметка «Внук Сергея Есенина - танкист-отличник». Дома радовались его успехам, но и сердились, что он редко пишет письма. После армии Сергей получил квартиру, отселился. В квартире стало больше тишины, но одновременно обострилось чувство одиночества. Особенно это было заметно во время неожиданно навалившейся болезни, чаще всего гриппа. Оживление вносил очередной отпуск. Здесь все зависело от финансовых возможностей. Приходилось учитывать каждый рубль, так как лишних денег, которые Татьяна Сергеевна шутливо называла «пети-мети», в семейном бюджете не было. Во время отпуска на даче в Подмосковье повстречалась с Игорем Бялецким, внуком Вс.Мейерхольда, которого в последний раз видела в 1948 году. Родственные отношения с семьями сестер Есенина не сложились. Наталья, двоюродная сестра Татьяны Сергеевны, дочь Екатерины Есениной по этому поводу рассказывала: «Для меня было непонятно, почему Таня, приезжая из Ташкента, не встречалась с моей мамой (ведь она ей тетя) и со мной. Я задала этот вопрос маме. Она мне ответила: «У нее такое воспитание. Ее мать, Райх, ненавидела всех Есениных, ну а ты - моя дочь». Я познакомилась с Татьяной Сергеевной несколько лет спустя. Это было в метро. Мама мне сказала: «Хочешь посмотреть на свою двоюродную сестру?» Я ответила: «Хочу!». «Вон там на платформе стоит женщина - твоя двоюродная сестра, Татьяна Сергеевна», - сказала мама. Я пошла к ней, мама за мной. Когда мы подошли, Таня узнала маму. Поздоровались. Мама сказала, что я ее дочь Наташа. Таня улыбнулась. Разговаривали несколько минут о здоровье, у кого она остановилась, собирается ли возвращаться в Москву. Со стороны Тани вопросов не было. Подошел поезд, и Таня уехала».

Воспоминания о матери
Огромный общественный интерес к творческой биографии С.А.Есенина сопровождался публикацией большого количества научной и мемуарной литературы. Выявлялись новые факты биографии поэта, принципиально пересматривалась его роль в русской литературе. Изучалось непосредственное окружение С.Есенина, писали о его родственниках и друзьях. Появилась в это время одна из первых публикаций о Татьяне Сергеевне. Рязанская газета «Приокская правда» 19 июня 1971 г. опубликовала статью А.Князева «Дочь поэта». В 1970 г. вышла книга К.Рудницкого «Режиссер Мейерхольд». На Татьяну Сергеевну книга произвела на нее большое впечатление. «Немного успела удивиться, - писала она Л.Устиновой, - откуда он взялся, такой нормальный, правильный автор. Дается описание почти всех постановок и очень интересно показана полемика, которая велась вокруг Мейерхольда в течение 40 лет. Особенно интересно читать о дореволюционном периоде, о котором еще никогда не писалось мало-мальски объективной рукой историка».
18 марта 1970 г. отправила автору книги письмо: «Уважаемый Константин Лазаревич! Вам пишет дочь З.Райх (т.е. приемная дочь Мейерхольда). Читая Вашу книгу я с первых страниц стала удивляться и радоваться. Радоваться - тому, что Вы очень многое так свободно и спокойно, без лишней полемики, поставили на место. Удивляться - тому, что эта работа вышла в 1969 году. Некоторые страницы вызвали у меня чувство протеста, и я решила Вам написать. Работа Ваша посвящена только творчеству Мейерхольда, и задачу показать что-то через вехи его личной жизни, взаимоотношения с людьми - Вы себе не ставили. В этом плане и выдержана первая часть книги. Во второй же части появляются отдельные беглые характеристики по типу тех, что вольны давать авторы мемуаров». Татьяна Сергеевна не могла согласиться с приводимыми в книге оценками творчества Мейерхольда некоторыми его современниками. Наибольший протест у неё вызвала интонация, с которой автор подал материал, касающейся актерской судьбы ее матери. Завязалась переписка, длившаяся около 18 лет, вплоть до смерти Рудницкого в 1988 году. В своих письмах Татьяна Сергеевна подробно рассказала о трагических событиях, уничтоживших ее родителей и родительский дом, о спасении архива отчима после его ареста, о сценическом портрете З.Райх. Это были не столько письма информационного характера, сколько в целом захватывающий монолог свидетельницы событий, о которых раньше запрещалось говорить. Это были рассуждения и оценки человека, который все сам пережил. Особенно не удовлетворяли Татьяну Сергеевну приводимые в книге сведения о Зинаиде Николаевне. Она писала в Ленинград: «Правда, с матушкой моей сей автор обошелся как-то не очень галантно, видимо, доверившись каким-то авторитетам, хотя о ней, как и вообще об актерах - очень мало».

В 1971 г. Т.С.Есенина закончила писать воспоминания о матери, которые были опубликованы в книге «Есенин и современность» (М., 1975). Основное внимание она уделила малоизвестным фактам из жизни Зинаиды Николаевны до её встречи с Сергеем Есениным и дальнейшей совместной их жизни, а также кратко написала о личных встречах с отцом. Она прекрасно понимала, что на волне активного есениноведения интерес к Райх объяснялся изучением биографии Есенина. Творчество актрисы Райх проявившееся во всем многообразии уже после трагической гибели поэта, не привлекало есениноведов. «Имя Зинаиды Николаевны редко упоминается рядом с именем Есенина, - объясняла сложившуюся ситуацию Т.Есенина. – В годы революции личная жизнь поэта не оставила прямых следов в его творчестве и не привлекала к себе пристального внимания. Образ молодой Зинаиды Николаевны Есениной, жены поэта, трудно восстановить документально. Ее небольшой личный архив пропал в годы войны. До того возраста, когда охотно делятся воспоминаниями, Зинаида Николаевна не дожила. Я немногое знаю из рассказов матери». Повышенный интерес к ней стал проявляться при изучении творческого наследия реабилитированного Мейерхольда и определения его роли в истории театрального искусства. В биографии знаменитого режиссера Зинаида Николаевна занимала особое место не только как жена, но и как актриса, талант которой раскрывался постепенно. Ее путь как актрисы прослеживался по многочисленным публикациям и отзывам о спектаклях, в которых она играла, а вот её личная жизнь вне сцены не просматривалась. Исследователи столкнулись с отсутствием необходимых документальных источников её биографии. Их не было в архивах, не располагали такими документами и наследники. Когда 4 декабря 1978 г. Рудницкий направил запрос министру внутренних дел СССР о деле З.Райх, то 27 декабря 1978 г. получил следующий ответ: «Ваше письмо нами рассмотрено. Сообщаю, что Министерство внутренних дел СССР сведениями о месте хранения уголовного дела, возбужденного по факту гибели гражданки Райх Зинаиды Николаевны, не располагает». В КГБ Рудницкий обратиться не решился.
Внимательное чтение его книги, знакомство с другими публикациями о Мейерхольде подталкивали Татьяну Сергеевну рассказать подробнее о матери не только как о замечательной актрисе, но и как о заботливой жене, хранительнице домашнего очага и воспитательнице своих детей. Первые наброски воспоминаний относятся к началу 80-х годов. «Года три назад я начала небольшие воспоминания о периоде с 1922 по 1939 год, - писала она К.Рудницкому. – Делается это, конечно, не для печати и безбожно медленно - ничего готового нет. Писательство мне противопоказано. Многолетняя литературная правка породила дурацкое «профзаболевание» - написав две строчки, тянет тотчас же их зачеркнуть. Так вот, в этих воспоминаниях я не собираюсь углубляться именно в то, что вас интересует. Расскажу вам кое о чем, в основном - просто о Зинаиде Николаевне. То, какой она была в жизни, во многом предопределяло то, какою она предстала на сцене».

Татьяна Сергеевна, в основном полагаясь на свою память, восстановила некоторые до этого неизвестные факты из биографии матери. Высказала свою точку зрения о ее замужестве. Была убеждена, что на брак с Мейерхольдом Зинаиду Николаевну подтолкнула не безвыходность создавшейся в ее личной жизни ситуации после разрыва с Есениным. В конце 1920 г. она была согласна выйти замуж за человека, с которым познакомилась в Петрограде и который давно её любил, но этот жених оказался в Германии, когда она встретила и влюбилась в Мейерхольда. Это были не только глубокие чувства к будущему мужу, но и осознанная вера, что она ему нужна в его творческом росте. «Когда я выросла, - вспоминала Татьяна Сергеевна, - она говорила мне, что не допустила бы расставания Всеволода Эмильевича с его первой семьей, если бы не было ясно, что он там быстро будет стареть и гаснуть. В этом женском царстве, где было три дочери и уже двое внуков (Игорь и Нина, дети Маруси), на Всеволода Эмильевича уже привыкли смотреть как на деда, у которого всё в прошлом. Неумение поставить себя, готовность переносить лишения и неудобства, да ещё радоваться при этом - эти его черты вызывали в ней желание опекать его. Мать решила, что она сможет перестроить весь образ жизни Мейерхольда. Главной целью матери было - внушить окружающим, в том числе самому Мейерхольду, что его искусство, его занятия, его свободная от всего второстепенного голова, его настроение, режим и отдых - превыше всего. На первых порах это было так трудно, что часто получалась палка о двух концах».
Писать воспоминания о матери было сложно из-за отсутствия многих документов, потерянных в военные годы. В 1988 г. Татьяна Сергеевна обратилась в комиссию при Политбюро ЦК КПСС с письмом, в котором просила установить и дать ей сведения о виновниках ее гибели. «Речь идет не только о восстановлении исторической истины, но и справедливости. Загадочное преступление десятилетиями истолковывается по-разному, некоторые версии наносят ущерб памяти моей матери». Было дано поручение Прокуратуре СССР расследовать дело об убийстве З.Райх. Через некоторое время Генпрокурор СССР ответил в ЦК КПСС: «В настоящее время виновных лиц, совершивших убийство З.Райх установить не представляется возможным». Основным источником воспоминаний о матери была только память Татьяны Сергеевны, в которой с годами многое стало забываться. Когда она спасала архив Мейерхольда, то она изъяла из него все письма и документы, имевшие отношение к Зинаиде Николаевне. Считала, что документы матери не будут серьезно интересовать работников органов. В военное время документы, хранившиеся на даче в Балашихе, были уничтожены по разным причинам. Оставалось только сожалеть об их пропаже, так как они очень бы пригодились при работе над воспоминаниями о матери и отчиме.

В начале 70-х годов есениновед В.Земсков прислал Татьяне Сергеевне написанный на полутора страничках план, в свое время составленный З.Райх, который он обнаружил в архиве Мейерхольда. Это были сжатые конспективные наброски задуманных матерью воспоминаний. Рукопись состояла из 33-х пронумерованных пунктов, большая часть которых занимала всего одну строчку. Земсков не смог расшифровать многие пункты плана, хотя хорошо знал творческую биографию С.Есенина и его окружения, поэтому убедительно просил его дочь помочь раскрыть смысл плана. Задача была не из легких. «Написано впопыхах - недописанные и неразборчивые слова, явные описки, неразгадываемые сокращения, - объясняла Т.Есенина позже. – Писалось не для чужих глаз. Плану предшествует трудночитаемое замечание, но понять, о чем идет речь, можно: воспоминания должны представлять собой письма, обращенные к разным лицам и расположенные в хронологическом порядке». Из 33 намеченных в плане пунктов она смогла обстоятельно прокомментировать больше половины. Удалось, вспоминая рассказы матери, объяснить разделы плана, касающиеся поездки С.Есенина и З.Райх в деревню под Петроградом, где они пытались поймать в пруду рыбу, играли с друзьями в народную игру горелки, во время которой Зинаида спотыкалась и падала, вызывая своей неловкостью смех. Поддавались расшифровке разделы о знакомстве матери с Ивановым-Разумником, которого любил и ценил Есенин; о дружбе с А.Ганиным, посвятившего Зинаиде Николаевне свои стихи, сберегаемые ею долгие годы. Просматривалось стремление матери рассказать о поездке на «Белое море - Соловки» и посещении Вологодской губернии, где в Кирико-Иулитанской церкви совершилось венчание Есенина и Райх. Следующие пункты плана касались первых дней совместной жизни молодоженов на Литейном проспекте в доме № 33. Многое она знала со слов матери, ответила обстоятельно и подробно. Привела конкретные факты при расшифровке пункта «Ссора - сожжение пьесы, кольцо, письмо к А.Р., оправдания». Когда-то Зинаида Николаевна рассказывала Тане, как Есенин устроил первую сцену ревности, которая хотя и закончилась перемирием, но именно после этой ссоры, по мнению Татьяны Сергеевны, «они перешагнули какую-то грань, и восстановить прежнюю идиллию было уже невозможно». Кратко раскрыла Татьяна Сергеевна содержание пунктов «11.Москва - письмо., Москва с С-м.» 12. Москва - в гостинице - кафе». По её мнению, мать предполагала рассказать в мемуарах о трудном в материальном и жилищном отношении периоде в их жизни после переезда из Петрограда в Москву. Вспоминая рассказы бабушки и дедушки, тети, Татьяна Сергеевне легче было объяснить пункты плана относящиеся к проживанию ее матери в 1918 г. в Орле, где родилась летом Татьяна.

Зинаида Николаевна хотела рассказать о роли имажинистов и, прежде всего, А.Мариенгофа, который сыграл незавидную роль в разрушении семьи Есенина и Райх, предварительно наметив в плане пункт «16. Встреча в1919 г. «друг». Их окончательный разрыв предусматривалось раскрыть в разделе «19. Осень 20 г., зима 20 года (частые встречи). Параллели не скрещиваются». Расшифровала Татьяна Сергеевна пункты плана об их встречах после развода: «20. Встреча (троих) четверых перед Америкой. 1922» и «23. Встреча летом 1925 г. Встреча на улице на улице перед смертью в декабре, спина». Некоторые разделы предполагали отражение жизни Зинаиды Николаевны во время первой поездки в Европу. Особенно сложно было расшифровать приводимые Зинаидой Николаевной в плане инициалы, например, «27. Роль А.М.». Татьяна Сергеевна считала, что речь могла идти как об Анатолии Мариенгофе, так и об Алексее Максимовиче (Горьком), с которым З.Райх познакомилась в Италии. И в следующем пункте «28. Отношения к В.М. - эпизод с в.-к.» инициалы могли относиться как к Владимиру Маяковскому, так и к Всеволоду Мейерхольду. Обратила внимание, что последние пункты намеченного З..Райх плана выходят за рамки строгой хронологии. «Создается впечатление, - сделала она вывод, - что Зинаида Николаевна, поспешно оставив план и перечитав его, в той же спешке стала припоминать и вписывать то, что ею было пропущено, а потом уже написала эти начальные слова - «в хронологическом беспорядке». Таков пункт «30. В театрах: на «Трех сестрах», на «Буре», на «Валкириях», на «Кармен», на «Князе Игорь», который был связан с воспоминаниями о посещении с С.Есениным спектаклей в Питере и Москве до женитьбы и после. В некоторых случаях Татьяна Сергеевна давала обтекаемые комментарии, так как не располагала точными сведениями. Таков ответ на пункт «7. «Пьеса». «Известно, - писала она, - что Есенин начинал работу над пьесой для одного маленького петроградского театра.
Прикрепления: 1813884.jpg(7.6 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Четверг, 07 Ноя 2019, 14:01 | Сообщение # 28
Группа: Администраторы
Сообщений: 6301
Статус: Offline
Содержания не знаю, но сделано было, судя по словам матери, много». В данном случае речь шла о пьесе «Крестьянский мир», о которой Есенин в 1921 г. говорил И.Розанову, что поэма «Пугачев» является вторым его драматическим произведением. «Первое, - разъяснял поэт, - «Крестьянский пир» - должно было появиться в сборнике «Скифы», начали уже набирать, но я раздумался, затребовал его в гранках, как бы для просмотра, и - уничтожил. Андрей Белый до сих пор не может мне этого простить: эта пьеса ему очень нравилась, да и я сам иногда теперь жалею». Когда Зинаида Сергеевна пришла с работы, то «топилась печь, он сидел перед нею, на корточках, и не сразу обернулся - продолжал засовывать в топку скомканные листы. Она успела разглядеть, что он сжигает рукопись своей пьесы».
Последний пункт «33. Единственное письмо, которое и напечатать нельзя» позволил ей установить время работы матери над планом воспоминаний. «Последний пункт подсказывает мне, когда примерно мог быть написан план. Она составила его тогда, когда у неё еще хранилось одно из писем Есенина. Не знаю, сколько всего у нее хранилось его писем, я их не видела, знаю только, что она их постепенно, одно за другим уничтожала. Последнее было уничтожено на глазах у меня, Мейера и Кости. Она не принимала такого решения заранее - письмо попалось ей под руку, когда она что-то искала в своем небольшом письменном столе. Пробежала глазами, порвала и бросила. Мы её не удерживали - её лучше знать, надо ли хранить письмо. Было это в тридцатом».

Переписка с К.Рудницким
В начале 1982 г. К.Рудницкий прислал свою книгу «Мейерхольд». Во вложенной в книгу записке театровед писал, что он учел советы Татьяны Сергеевны, высказанные в письме 1970 года. Читать это было лестно. Обратила внимание, что новая книга значительно легче читается, а Всеволод Эмильевич в новом изложении «очень даже очеловечен», как писала Татьяна Сергеевна в Ленинград. Обрадовалась, что при характеристике Зинаиды Николаевны Райх автор книги проявил большую осведомленность и объективность. «Дорогой Константин Лазаревич! Я очень рада выходу вашей книги. Люди хвалят. Многие главы написаны свободно и с блеском, особенно в первой половине книги». Но не могла удержаться от критических замечаний. Особенно недовольна была описанием последних месяцев жизни Мейерхольда, которого автор охарактеризовал как человека, находившегося на грани отчаяния, растерянности. С этим она не могла согласиться.: «На последних горьких страницах, увы, мало подлинного Мейерхольда с его готовностью перенести всё и неспособностью покориться до конца, и как на грех, оба ваши примера, показывающие, как «опустился» Мейерхольд, не показательны. Это - взгляд постороннего наблюдателя, пытающегося уловить, как повлияли на него те невзгоды, которые были у всех на виду. Всеволод Эмильевич бывал всегда подтянут по той простой причине, что за ним, как это обычно бывает, присматривала жена, причем и в 1938 и в 1939 году в доме поддерживался заведенный порядок. Но именно тогда, когда он начинал свою работу у Станиславского, ситуация была ужасающей из-за болезни Зинаиды Николаевны - все были растеряны, не спали ночами. И это было единственное, что могло доводить Мейерхольда до отчаяния. Свидетелями происходящего были люди, далекие от театра, - сестра Маяковского Ольга Владимировна, жена Ю.Олеши. И думаю, что за пределами дома Всеволод Эмильевич никому не жаловался».
В 1982 -83 годах Татьяна Сергеевна отправила Рудницкому несколько писем, наполнив их своими воспоминаниями, позволявшие уточнить многие факты, недоступные современным исследователям. Это были не просто письма, а фрагменты обширных и глубоких воспоминаний. «Собранные воедино, письма слились в захватывающий и целостный монолог, - справедливо оценивались письма Татьяны Сергеевны при их публикации. - Читая их одно за другим, понимаешь - их появлением мы обязаны тому, что автор встретил собеседника, возраставшее доверие к которому позволило положить на бумагу давно откристаллизовавшиеся итоги размышлений, длившихся десятилетиями. Мы получили возможность узнать суждения и выводы незаурядной несокрушимой женщины, полвека неотрывно всматривавшейся в трагические события, уничтожившие её родителей и родительский дом».

К.Рудницкий с ее разрешения использовал эти письма в своих работах, особенно при подготовке третьей итоговой книге о В.Мейерхольде, увидевшей свет уже после смерти исследователя. Татьяна Сергеевна встретилась с ним в 1983 г. Она подробно поделилась с Л.Устиновой своими впечатлениями о посещении исследователя: «Парень он, прямо скажем, некрасивый. Ростом чуть повыше меня, тощий, редкие волосы беспорядочно обвевают лысину, цвет лица болезненный, темно-землистый. Вряд ли он до болезни выглядел намного лучше. Но он сразу возбуждает симпатию - непосредственный, живой, экспансивный. Чтобы представить себе полнее, каков он есть, его надо видеть не в одиночку, а рядом со своей женой. Они меня как раз вдвоем и принимали за чашкой чая. О том, что она инвалид (ногу отрезало трамваем) я слышала от Мирель Шагинян, которая с ними немного знакома по Коктебелю. Она говорила, что Рудницкий очень трогательно, заботливо относился к своей жене. Ну а мне показалось, что это тот самый редкий случай, когда муж всю жизнь влюблен в свою жену и не надышится. Как и он, она доктор наук, историк театра. Оказывается, Мейерхольдом в середине 50-х годов начала заниматься она. Но она тогда работала над диссертацией по испанскому театру, поэтому передала собранный ею материал мужу и уговорила его полностью переключиться на Мейерхольда. Работа, вкусы, взгляды - все это у них общее, но в остальном они антиподы. Она вся такая спокойная, уравновешенная. Очень моложава, свежа - можно подумать, что он значительно старше. А оказывается, все наоборот - она наша с тобой ровесница, а он на несколько лет моложе. Она еще и хороша собой - мягкая такая, приятная красота. Пробыла я у них часа два: все увешано: афиши, программы, фотографии актеров...  При его нездоровом виде у меня язык не повернулся спросить, как подвигается его статья о Зинаиде Николаевне., а у нас договоренность - перед тем как сдать статью в печать он мне её пришлет. В 1984 году - 90-летие со дня рождения Зинаиды Николаевны - такой оперативный повод намного повышает «проходимость» статьи и в первой половине года её желательно бы сдать.».

Рудницкий подарил ей свою книгу «Режиссер Мейерхольд», изданную в США, которая в 5 – 6 раз была тяжелее оригинала на русском языке. Издание роскошное, масса иллюстраций, но по советским меркам стоила слишком дорого - 75 долларов. В 1984 г. он побывал в Пензе на открытии Музея театра и что в целом экспозицией остался доволен. Кроме того, местные власти обещали через год-другой переименовать в «Музей театра имени В.Мейерхольда». Не понравилась ему только мемориальная доска, которую выполнила скульпторша из Грузии. Мейерхольд был абсолютно не похож. Неодобрительно отозвался также о вставленном в зале его портрете, исполненного художником Н.Соколовым. С этой оценкой Т.Есенина была солидарна. «Ну и я тоже взвилась, - писала она Устиновой, - узнав, что этот портрет туда попал. В 1974 году этот портрет портил выставку в Бахрушинском музее (тогда было 100-летие Всеволода Эмильевича). Н.Соколов - это один из Кукрыниксов. Карикатура на Мейера у них получилась прекрасно. Но что это старику стукнуло в голову выдать серьезный портрет (очень похожий на их старые карикатуры) - понять трудно. Портрет он подарил музею, и как сотрудники музея не огорчены этим фактом, повесить его им пришлось». Одно из последних писем Татьяны Сергеевны Рудницкому представляет собой объемную статью об актерском мастерстве ее иатери. Оно заканчивалось следующими словами: «...Константин Лазаревич,  лучше вы мне задайте еще конкретные вопросы, которые у вас появятся, а у меня, как у всех, бывает - не помнишь, а потом вдруг вспомнишь. Всю жизнь, отбиваясь от есенинских поклонников, я говорила: «дочь Есенина - не моя профессия». Но в последние лет десять «дочь З.Райх» из-за недостатка материала о ней уже стала чем-то вроде моей второй профессией. Вот и надо делать свое дело, а вы делаете свое. Т.Есенина». В июне 1984 г. она обстоятельно написала о взаимоотношениях матери с дочерьми и внуками Мейерхольда, о ее болезни, о жизни в доме на Новинском, привела скрупулезное описание квартиры на Брюсовском.

Статья «Портрет Зинаиды Райх», в которой Рудницкий использовал многие сведения из присланных ему писем, была опубликована в 1987 г. в двух номерах журнала «Театральная жизнь». Татьяна Сергеевна пишет благодарственные строки автору: «То, что Вам удалось сделать, естественно, превзошло все мои ожидания. Ведь это вообще редко случается, чтобы всё так сошлось одно к одному. И заглавие родилось, вероятно, наиболее удачное из всех возможных, и маленькая врезка перед текстом - находка, определившая настроение статьи. И нет у меня ощущения, что нечто важное упущено или какие-то частности оказались лишними». К опубликованным в 1975 г. воспоминаниям «Зинаида Николаевна Райх» Татьяна Сергеевна сообщила Рудницкому много подробностей о жизни Мейерхольда, ранее не публиковавшиеся по разным причинам. Ею было высказано предположение, что его арестовали не только по политическим мотивам. «Я думаю, что квартира сыграла роковую роль, но не потому, что была слишком нужна, а из-за обстановки массового психоза». Вспоминала, что в 1937 г. мародерство в Москве было обычным явлением при борьбе с «врагами народа», золотые вещи уносили при обысках сразу, а квартирами овладевали либо целиком, либо скупали имущество за бесценок. Тщательно описала последние дни его свободы, вслед за этим последовавшее убийство матери, вызовы на допросы, выселение из квартиры. Писала откровенно, так как хотела, чтобы имя матери освободилось бы от разных домыслов и небылиц, чтобы восторжествовала правда о ее трагической и таинственной смерти. Сплетни, наговоры были и при ее жизни, которая относилась к ним философски. Дома на стене прикрепила листок со словами А.С.Пушкина: «И подари мне славы день - кривые толки, шум и брань».

При праздновании 90-летия Мейерхольда на вечере в Театральном институте историк Вивьен призвал отбросить ненужные наветы на З.Райх. С трибуны он говорил: «В театральных кругах утвердилось мнение, что Зинаида Райх была совершенно никчемной, абсолютно бездарной актрисой. Это неверно». Прорваться объективной оценке через завесу «общественного мнения» было сложно. Даже близкие друзья Зинаиды Николаевны, которые при ее жизни клялись в любви и преданности, потом долгие годы старались отмалчиваться, не проявлять к ее биографии интереса. Во время активной реабилитации незаслуженно забытого С.Есенина, отношение к З.Райх было также настороженным. И это при том, что у нее «было два великих мужа. Она была очень красива. Мало того, она была очень умна. Мало того, она была ведущей актрисой знаменитого театра. В этом есть непростительная несправедливость». Доходило до курьезов, которые знала Татьяна Сергеевна. Она с горечью писала: «Великий есениновед Прокушев поставил под сомнение даже единственное общепризнанное достоинство Зинаиды Николаевны - ее красоту». Когда из Ленинграда к Прокушеву поступила рукопись сборника «Есенин и современность», в который была включена статья Татьяны Сергеевны «Зинаида Николаевна Райх», то текст о ней, как актрисе был им снят, но вскоре переписан, размножен, о нем знали многие. Обратилась с просьбой к Рудницкому: «Если вы соберетесь писать о Зинаиде Николаевне, я готова помочь вам, чем только можно. Сейчас занимаюсь тяжким делом. В недавнем докладе Горбачев сказал, что при Политбюро создана комиссия по расследованию преступлений прошлых лет. Вот и прошу комиссию установить виновников гибели моей матери».

Есениноведы и есенинолюбы
Интерес к творчеству С.Есенина оживил в стране движение есенинолюбов, где тон задавала общественная организация «Радуница». Это были страстные поклонники есенинской поэзии. Благодаря их стараниям и энтузиазму, повсеместно стали звучать стихи любимого поэта, проводились литературно-поэтические вечера, организовывались выставки, выяснялись различные факты биографии поэта, определяли время создания есенинских произведений, устанавливали лиц, с которыми он был в дружбе или во вражде. Из ташкентских есенинолюбов Татьяна Сергеевна познакомилась с Вадимом Николюком, страстным поклонником есенинской поэзии. При встречах он рассказывал о встречах с Иваном Гавриловичем Онищенко, автором одного из скульптурных портретов Сергея Есенина.


Обладая замечательной памятью, несомненным художественным даром и романтическим мироощущением, Вадим как бы полностью погрузился в живописно-поэтический мир Сергея Есенина. В 1971 г. он выезжает на родину поэта, затем берет академический отпуск, и целый год работал в музее С. Есенина в Константинове. Его покорила красота воспетого Есениным «любимого края». Десять своих картин В. Николюк безвозмездно подарил Константиновскому музею, которые долгие годы включались в общую экспозицию выставочного зала.

На встречах с есенинолюбами Т.С.Есенина рассказывала, что работает над воспоминаниями о родителях, о жизни в доме отчима, проявляя осторожность, когда к ней обращались с просьбой прислать копии фотографий отца и матери - иногда ее обманывали. В 1980 году в Ташкенте один военный инженер, представился большим поклонником поэзии Есенина, уговорил ее позволить перефотографировать фотоснимки З.Райх, обещая прислать копии. Разрешила, но обещанные копии фотографий не получила. Выслала копию редкой дореволюционной фотографии С.Есенина исследователю творчества поэта Ю.Прокушеву. Журналист из Скопина Рязанской области В.Абаньшин побывав в гостях у Татьяны Сергеевны, опубликовал в газете «Ленинское знамя» 24 января 1981 г. очерк «Дочь Есенина». «А ведь я ее где-то видел», - невольно промелькнуло у него в голове, когда хозяйка квартиры открыла дверь. «Круглый овал белого лица, добрые голубые глаза. Короткие локоны, золотящиеся в электрическом свете. «Желтоволосый, с голубыми глазами». Так это портрет Сергея Есенина! Как она похожа на отца! Сходство не стерлось с разностью в возрасте. Вероятно, когда ей было столько же лет, как и ему, она была совершенная копия его».
Из Ленинграда прислали пластинку с записью чтения стихов Есенина Яхонтовым. Татьяна Сергеевна писала Устиновой: «Я обычно больше люблю слушать поэтов - хоть они и «завывают», но все же доносят музыку стиха, хоть это и получается у них однообразно. Актеры, стремясь не «завывать», звуковой строй стиха, ритм часто теряют совершенно, налегая на «смысл», а этот «смысл» без остальных компонентов никому не нужен. Яхонтов музыку слова доносит великолепно».
28 сентября 1991 года в Орле был торжественно открыт Памятный знак С.А. Есенину, созданный скульптором И.Извековым и архитектором Н.Скотниковой.

     
На митинге орловские есенинолюбы выступали со словами любви к величайшему лирику земли русской.

Музей Сергея Есенина в Ташкенте
Об идее создания музея С.Есенина в Ташкенте Татьяна Сергеевна узнала от знакомых есенинолюбов.  «В Ташкенте, представьте себе, собрались открыть музей Есенина, об этом еще весной было сообщение в газете. Устроители музея много раз звонили и грозились прийти в конце лета (когда будет отремонтировано помещение) - «вытягивать» из меня экспонаты. Конечно, я им могла лишь одно пообещать - дать переснять кое-какие фото. Но вдруг это все заглохло и никто мне не звонит и не приходит. А я даже не пытаюсь выяснить, так как у меня с самого начала не лежит душа к этому делу. Зачем торопиться распылять по разным городам экспонаты, когда еще в Москве нет музея Есенина?». Пройдет некоторое время, и ее мнение о создании музея изменится. «Музей в Ташкенте - учреждение, по-моему, симпатичное». 10 июля 1981 года Музей Сергея Есенина получил постоянную прописку в Ташкенте. Первым директором музея был назначен Вадим Николюк.  В музее стали проводиться регулярно «Есенинские чтения», музыкально-поэтические вечера, встречи с интересными людьми Узбекистана и приезжающими гостями из многих городов страны. Личные контакты с родственниками поэта позволили пополнить фонд бесценными автографами поэта, прижизненными изданиями, редкими фотографиями. 22 марта 1984 г. Татьяна Сергеевна писала Рудницкому: «...негатив снимка Анны Андреевны тут же отдала «активистам» нашего музея Есенина, копии с редких фотографий С.Есенина и З.Райх, рукопись своих воспоминаний о матери Татьяна Сергеевна безвозмездно передала в музей».

На одной из встреч сообщила, что у неё дома хранится чемодан, с которым поэт ездил в Европу и Америку. 23 мая 1987 г. чемодан был передан на хранение в музей. Свой щедрый дар она сопроводила дарственной, в которой писала: «Передаю Музею С.Есенина кожаный коричневый чемодан, принадлежащий моему отцу Сергею Александровичу Есенину. Этот чемодан он приобрел во время заграничной поездки и привез его в Москву в 1923 году. В последние дни жизни моего отца этот чемодан находился вместе с другими вещами в пятом номере ленинградской гостиницы «Англетер». Мною и моим братом Константином были унаследованы вещи, которые наш отец взял с собой в свою последнюю поездку в Ленинград: сундук-гардероб и три чемодана. В них находились в основном носильные вещи – белье, верхняя одежда, обувь. В 30-е годы моя мать и отчим В. брали с собой коричневый чемодан в поездки по стране и за границу. На крышке заметна процарапанная (не знаю кем) надпись, появившаяся во время одной из заграничных поездок. 23 мая 1987 г. Ташкент. Т.С.Есенина». Чемодан занял достойное место в экспозиции музея, а рассказ о нем всегда вызывает неподдельный интерес у посетителей.

90-летие со дня рождения С.А.Есенина
В 1981 г. Татьяна Сергеевна летом две недели провела в Москве. Сходила на Ваганьковское кладбище. Стала свидетельницей большой любви к памяти недавно умершего В.Высоцкого, песни которого она любила слушать. «С Ваней и Галей ходила на Ваганьково к своим могилам, - писала она Л.Устиновой, - а у самого входа на кладбище постояла у могилы Высоцкого, мимо которой никто теперь уж не проходит. Вокруг могилы - немыслимое количество цветов, они не просто положены, а стоят в баллонах и даже вазах с водой. Кто-то должен постоянно вкалывать, чтобы поддерживать цветы в свежем виде, и, действительно, мы видели каких-то трех «дежурных» вкалывающих женщин. Над могилой с деревьев свисает гирлянды значков, значки даже приколоты к листьям деревьев. Что за значки - издали не рассмотришь. Установлена там мраморная доска с четверостишием А. Вознесенского («России совесть ты и речка»). Все это не только поклонение, но и демонстрация - сами выбираем, кого любить».
Такое же почитание памяти она встретила и у могилы отца. Никто не обратил внимания, что эта скромно одетая женщина и есть дочь гениального поэта. Выступали с чтением есенинских и своих стихотворений, повсюду лежали свежие цветы. В преддверии 90-летия со дня рождения поэта по есенинской тропе шли и шли нескончаемым потоком почитатели и знатоки его поэзии. В июле получила от председателя оргкомитета С.Михалкова приглашение приехать в Москву на юбилейные торжества. В помещении музея С.Есенина было записано телевизионное интервью с Т.С.Есениной - она впервые поделилась с телезрителями воспоминаниями об отце и матери.

Прощание с братом


Детские и отроческие годы Татьяна и Константин провели вместе. Костя рано научился читать. Тогда принимали в первый класс с восьми лет, но мать определила его весной в первый класс «стажером», чтобы с осени он смог учиться во втором классе. Уже с третьего класса Костя стал интересоваться политикой, нередко высказывался неодобрительно о ГПУ, пугая родителей. Начавшаяся война надолго разлучила их. Воевал Константин Сергеевич достойно, о чем свидетельствуют врученные ему за мужество и геройство ордена и медали. В 1942 г. в составе 92-й Ленинградской стрелковой дивизии участвовал в защите блокадного Ленинграда. Летом 1944 г. во время одного из боев после гибели командира первой роты штурмового батальона и его заместителя по политической части младший лейтенант Константин Есенин принял командование роты и повел бойцов за собой в атаку. Разрывная пуля пробила ему легкие. Вскоре родные Константина получили извещение о его гибели. 9 декабря 1944 года в газете «Красный Балтийский флот» был опубликован очерк Ю.Саркисова и М. Курганова «У самого синего моря», в которой рассказывалось о гибели комсорга Константина Есенина. К счастью, известие о его гибели оказалось ошибочным. Действительно, командованию сообщили, что он погиб после близкого разрыва мины. А его, между тем, тяжелораненого, в бессознательном состоянии доставила в госпиталь сестра из другой части. Он выжил. Но об этом в штабе не знали. Третий орден Красной Звезды нашел его через долгие годы после окончания войны.
После демобилизации Констатин продолжил учение в Московском инженерно-строительном институте. На стипендию не прожить, поэтому вынужден был продать в Главное архивное управление МВД СССР две тетради набело переписанных стихов отца. По окончании вуза стал трудиться на послевоенных стройках прорабом, начальником строительного участка. Возводил крупнейший строительный комплекс в Лужниках, строил жилые дома, школы и кинотеатры столицы. Фамилия Есенин мало помогала производственной карьере. «Надо сказать, что носить фамилию Есенин довольно хлопотно, - писал он в 1967 году. – Порой некоторые работники из среды моей строительной братии пугались близкого соседства с фамилией Есенин, а некоторые даже предлагали мне сменить фамилию. Но это всё, конечно, от скудности мысли». В дальнейшем перешел работать референтом в Кабинет Министров СССР по строительным вопросам, главным специалистом Госстроя РСФСР.
В школьные и студенческие года Константин писал стихи, но понял, что поэзия - это не его стихия. «Нося фамилию Есенина, стихи писать, а тем более публиковать, не стоит, - отвечал он на встречах. - Как бы ты ни написал, их будут сравнивать со стихами отца. И ещё помню горьковскую заповедь: если можете не писать - не пишите. Вот о футболе я не писать не могу и пишу». В довоенное время Константин увлекался футболом. В 1936 году играл в финале юношеского первенства Москвы и был отмечен за отличные спортивные успехи, стал вести статистические данные о командах, игроках, различных спортивных встречах. Его статистика открыла много новых граней в футболе, стала ценным материалом для спортивных специалистов и многочисленных болельщиков. Очень скоро он стал заметным футбольным обозревателем в спортивной журналистике, которая стала в последние годы его жизни второй «профессией». Константина Сергеевича принимают в Союз журналистов. За 40 лет он собрал огромную картотеку о футболе и футболистах. Это была своеобразная футбольная энциклопедия. На основе этих материалов К.Есенин написал и издал книги «Футбол: рекорды, парадоксы, трагедии, сенсации» (1968 г.), ставшая быстро библиографической редкостью. В дальнейшем он издал книгу «Московский футбол и «Спартак» (1974 г.), получившая высокую оценку многочисленных любителей футбола. До конца своей жизни работал над книгой «Летопись советского футбола». В последние годы К.С.Есенин был заместителем председателя Всесоюзной федерации футбола.

После истории с выделением дачных комнат для сына Владимира отношения между Татьяной Сергеевной и Константином были натянутыми, но со временем все уладилось. Брат стал изредка звонить в Ташкент, а в письмах делился впечатлениями об удачной поездке в ГДР. Жаловался, что дочь Марина не хочет работать редактором. Татьяна Сергеевна переживала, узнав об инфаркте брата в конце августа 1969 года. «Я хоть и не врач, - писала она по этому поводу, - но мне кажется, что причину (его инфаркта) найти можно. Костя упражнялся с тяжелейшей штангой, копался иногда под яблонями и, наверное, давал себе совсем не те нагрузки, которые ему были нужны». Брат был всего на два года моложе, почти не употреблял спиртного.
Воспоминания Константина о детских годах всерьез Татьяной Сергеевной не воспринимались. По этому поводу она объясняла Рудницкому в письме 19 сентября 1987 г.: «Я не знала, что вы беседовали с Костей, теперь могу понять, откуда что взялось. В футбольных делах Костина память была феноменальна, в голове умещался миллиард дат, чисел, фактов, фамилий. Из жизни на Брюсовском он помнил много интересных эпизодов, встреч, разговоров - больше, чем я. Но в обыденной жизни ему были свойственны рассеянность и невнимательность, часто присущие людям, страдающим сильной близорукостью с раннего детства. У Кости близорукость ослабла лишь с годами. Он лучше запоминал не то, что видел, а то, что слышал, на это и полагался. Когда уехали с Новинского, Костя был восьмилетним «очкариком», погруженным в свои мальчишеские дела. О том, что его прямо не касалось, он мог помнить лишь смутно, а чего-то вообще не знать. Это я то и дело прибегала в наше старое жилище к бабушке и тетке, а перед самой войной вообще там жила. Так или иначе, Костя вам чего-то не досказал, в чём-то вы друг друга могли не понять».

В первой половине марта 1986 г. Константина Сергеевича положили на повторную операцию. В апреля дело шло к выписке. 25 апреля к нему пришла в больницу жена. Никакого ухудшения здоровья не было, но в семь часов вечера сердце остановилось. Никто не видел, как это случилось. Константин Сергеевич один был в комнате, смотрел телевизор. Получив печальное известие о смерти брата, Татьяна Сергеевна написала в Ленинград: «Получилось так, что в тот вечер 25 апреля я раскрыла «Литературную газету» и меня резануло сообщение о смерти драматурга Арбузова. Сама я его едва знала. А с Костей у него более чем сорокалетняя дружба. И я подумала, что Костю в его ослабленном состоянии это сообщение может подкосить. А наутро узнала, что его уже нет в живых. Дикость. Он очень хотел жить». В конце июня Татьяна Сергеевна приезжала в Москву, чтобы решить вопрос с дачей и добиться сохранности архива брата. Сделать это было не так просто. Об этом она писала Л.Устиновой: «В Москве я хлебнула нервотрепки на всю катушку. Приходится вступать в борьбу с Костиной вдовицей. Она в сто раз хуже, чем я думала. Это хулиганка, воровка, аферистка. Еще не вступив в права наследства, она распродает по частям Костин архив, втирает людям очки, что на даче жил Есенин и там есть его мебель, то есть собирается задорого продать всякое старье. А на самом деле это барахло принадлежит и Зинаиде Ивановне, Вовиной теще, и Марине, и её матери. На дачу эта ошалелая баба не хочет никого пускать. Когда Ваня решил побывать на даче, она устроила грандиозный скандал, кричала, что она здесь хозяйка и на дачу никто не вправе приезжать без её разрешения. Приходится обращаться и в милицию и в прокуратуру. Жаль Вову - всё это не для его нервов, но в «борьбу» включились и Марина, и её муж, они взяли адвоката». Только к середине 1987 г. после судебных тяжб дача была поделена между Татьяной Сергеевной, Мариной Константиновной и вдовой Константина Сергеевича. Сложнее было с определением судьбы архива. Передачу или продажу было трудно осуществить из-за возникшего спора между наследниками. Вдова стала распродавать по частям материалы покойного мужа, а затем заявила, что её обокрали.

Долгий путь поэтического послания Сергея Есенина дочери
В феврале 1988 г. Татьяна Сергеевна получила бандероль из Москвы. Незнакомый ей писатель Гусейн Наджафов прислал изданную в Баку свою документальную повесть «Балаханский май», повествующей о пребывании Сергея Есенина в Азербайджане. Повесть была незаконченной, автор продолжал работать над второй частью. Татьяна Сергеевна ответила благодарственным письмом. Её взволновало сообщение Г.Наджафова, что он имеет на руках автограф стихотворения «Голубая да веселая страна…» на котором поэт сделал приписку «Гелия Николаевна! Это слишком дорого. Когда увидите мою дочь, передайте ей. С.Е.».
«Хранить у себя такую драгоценную реликвию не имею права,
- писал Гусейн Дадашевич. – Считаю своим долгом выполнить волю великого поэта и выслать автограф Вам». Это был автограф стихотворения С.Есенина, написанного им 8 апреля 1925 г. в Баку.
Голубая да веселая страна.
Честь моя за песню продана.
Ветер с моря тише дуй и вей -
Слышишь, розу кличет соловей?

Слышишь, роза клонится и гнется -
Эта песня в сердце отзовется.
Ветер с моря тише дуй и вей -
Слышишь, розу кличет соловей –

Ты ребенок, в этом спора нет,
Да и я ведь разве не поэт?
Ветер с моря тише дуй и вей -
Слышишь розу кличет соловей?

Дорогая Гелия, прости.
Много роз бывает на пути,
Много роз склоняется и гнется,
Но одна лишь сердцем улыбнется.

Улыбнемся вместе - ты и я -
За такие милые края.
Ветер с моря, тише дуй и вей -
Слышишь, розу кличет соловей?

Голубая да веселая страна.
Пусть вся жизнь моя за песню продана,
Но за Гелию в тени ветвей
Обнимает розу соловей.


«Рассматриваю рукопись, - писала Татьяна Сергеевна. – Стихотворение с трудом поместилось на трех небольших пожелтевших бланках. Написано синим карандашом, может быть, привезенным из-за границы. Строчки не выцвели, не побледнели. Вверху на бланке крупными буквами напечатано: «Редактор газеты «Бакинский рабочий». Ниже строчка с адресом и телефонами, название улицы до самого последнего времени хоть кого могло заставить вздрогнуть - ул. Троцкого. Приписка («Гелия Николавна! Это очень дорого…») - на первой странице слева, справа посвящение - Гелии Николаевне». Прошло более шестидесяти лет с тех пор, как Сергей Есенин написал и подарил Гелии это стихотворение. Как давно это было! Приписка С.Есенина к стихотворению свидетельствовала, что он в это время думал не только о Гелии, но и о своей любимой дочери Татьяне, о которой в разлуке скучал.
Стихотворение «Голубая да веселая страна…» с посвящением «Гелии Николаевне Чагиной» было напечатано в газете «Бакинский рабочий» 10 августа 1925 г., но в дальнейшем посвящение было снято и без него стихотворение печаталось во всех собраниях сочинений поэта. Но о посвящении не забыли. Стихотворение входило в цикл «Персидских мотивов», поэтому необычное имя Гелия порой ассоциировалось не с определенным реальным лицом, а воспринималось как вымышленное имя какой-то незнакомой персиянки. Любителей поэзии Есенина заинтересовала судьба Гелии Николаевны. Поиски увенчались успехом. Удалось в послевоенное время опубликовать не только сведения о создании стихотворения, но и обстоятельно узнать о героине, которой оно было посвящено.
В свое время С.А.Толстая-Есенина, подготавливая к публикации сборник стихотворений Есенина в 1940 г., писала в комментариях : «Голубая да веселая страна…» - стихотворение было посвящено Розе Петровне Чагиной, шестилетней дочери П.Чагина, которая сама себя называла «Гелия Николаевна» по имени какой-то актрисы. Все окружающие в шутку так её и называли. Есенин очень любил и понимал детей и находился с этой девочкой в большой дружбе». Уже в этом комментарии содержалась важная разгадка. Имя Гелия Николаевна, оказывается, было выдумано Розой Петровной Чагиной (1919 – 1979), дочерью Петра Ивановича Чагина (1898 – 1967), с которым С.Есенин дружил, а во время пребывания в Баку некоторое время проживал в его квартире.


П.И.Чагин был женат, имел шестилетнюю дочь Розу. Был молод, но занимал ответственные должности второго секретаря ЦК КП Азербайджана и главного редактора газеты «Бакинский рабочий». Охотно печатал в газете произведения Есенина. Поэт на изданной в 1925 г. книге «Персидские мотивы» оставил посвящение «С любовью и дружбою Петру Чагину».
Разыскать Розу Петровну в Баку удалось есенинолюбу Владимиру Белоусову, автору первой двухтомной «Литературной хроники. Сергей Есенин» (М., 1970). 13 января 1967 г. Р.П.Чагина сообщила ему о встречах с С.Есениным: «Вспоминается мне белокурый, молодой, светлоглазый, красивый дядя. Очень хорошо относился ко мне, с лаской и заботой. Играл по-своему: ставил на голову себе свой бритвенный прибор, брал меня за руки и танцевал со мной. Или становился на четвереньки, я взбиралась ему на спину, и он катал меня по комнате. Часто купался со мной в бассейне. Клал меня на автомобильную камеру, а сам плавал около меня, брызгал водой или брал на руки и учил меня плавать. Иногда играл со мной в театр. Я изображала из себя актрису и очень любила называть себя Гелия Николаевна (почему и откуда я взяла это имя, ни я, ни мама не помним). Часто я изображала телефонный разговор, и мы с ним переговаривались. Он называл меня: Гелия. И я радовалась. Однажды он посвятил мне свое стихотворение «Голубая да веселая страна…»
Роза Петровна прожила до 1979 г. Встретиться ей с Татьяной Сергеевной не пришлось. Если бы встреча и состоялась, то она не смогла бы вручить автограф стихотворения дочери поэта, так как его у неё не было. Так уж случилось, что первая семья Чагина распалась в конце 1925 г. Покинув дочь и первую жену Клару Эриховну, Петр Иванович с новой женой, Марией Антоновной Адамовой, уехал вслед за С.Кировым в Ленинград, прихватив с собой личный архив, в том числе и автограф стихотворения, Роза Петровна осталась с матерью в Баку. В дальнейшем всю жизнь проработала в редакции газеты «Бакинский рабочий».
Автограф стихотворения «Голубая да веселая страна…» был подарен незадолго до своей смерти вдовой Чагина азербайджанскому писателю Г.Наджафову, который и передал его Татьяне Сергеевне, тем самым выполнил волю великого поэта. Это был один из самых дорогих подарков в последние годы ее жизни.

Лето 1990 г. она провела на даче в Балашихе. «Первоначальный план мой - не только закончить первую часть мемуаров, но и месяц-полтора посидеть над второй, рухнул, - писала Татьяна Сергеевна Устиновой. - Сидела возле машинки иногда по двенадцать-четырнадцать часов подряд. Одно спасение - хозяйством заниматься все же приходилось, и это было вроде отдыха. Спешила я не только потому, что вообще организм требует как можно скорее закончить эту работу, но и потому, что есть возможность быстро напечатать в одном альманахе. А издательство «Худ. Литература» выразило готовность выпускать мемуары книгой, но сначала надо закончить вторую часть». Работа над мемуарами требовала сосредоточенности. Не стала ездить в гости, да и сама их редко принимала. В.Николаев из сибирского городка Северска был одним из тех, кому удалось повидаться с ней в это время.
Он писал: «13 октября 1990 года мы были в Балашихе. Позвонили в калитку дома. Володя Кутузов, старший сын Татьяны Сергеевны, долго не пускал нас даже во двор. В конце концов, сжалился, но перед входом на террасу остановил нас. Отведя чуть в сторону Малову, стал негромко выговаривать ей: - Сколько можно было предупреждать, чтобы Вы никого сюда не водили! Мать больна. Сегодня у неё был приступ. Вызвал «скорую помощь».
Нам было стыдно. Маргарита Ивановна, чуть не плача, стала извиняться. Мы тоже подошли к нему и также искренне просили прощения. Волнуясь и не чувствуя колючек, я крепко прижимал к груди огромный букет алых роз. Вдруг сзади раздался тихий женский голос. В дверях террасы стояла Татьяна Сергеевна Есенина.
- Володя, успокойся. Я уже чувствую себя получше. Гостей так нельзя принимать.
Маргарита Ивановна бросилась к ней, извинялась за свой поступок, ссылаясь на мой приезд издалека. Татьяна Сергеевна спустилась вниз.
- А я помню - Вы приезжали к нам в Ташкент. Маркевич тогда много рассказывала мне, что вы создали в Томске передвижной музей, повсюду устраиваете выставки, - подав руку для знакомства, она продолжила. – Большое спасибо за фотографии Константина Сергеевича. Их мне передали. Вы сделали большое дело. Ваши снимки бесценны. Ведь никто не думал, что он так рано уйдет из жизни.
Одета Татьяна Сергеевна была легко.
Прикрепления: 4952673.jpg(12.6 Kb) · 8537747.jpg(16.8 Kb) · 0071654.jpg(12.5 Kb) · 8424365.jpg(16.7 Kb) · 2708797.jpg(15.2 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Пятница, 08 Ноя 2019, 11:51 | Сообщение # 29
Группа: Администраторы
Сообщений: 6301
Статус: Offline
Накинутый на плечи белый вязаный шерстяной платок был крест-накрест повязан сзади узлом. Под платком была видна лишь тёплая кофта. Чувствовалось, что она вышла в том же, в чём была одета в комнате. Я взахлёб заговорил лишь о самом главном из того, что за многие годы думал рассказать ей. Поведал: о живущем в Томске шофере В.Мейерхольда Алексее Романцове, говорил о том, что вместе с архивами из музея своего деда Софья Андреевна Толстая-Есенина во время войны тайком вывезла в Томск ценные бумаги своего мужа.
Татьяна Сергеевна внимательно слушала. Её взволновал рассказ Алексея Романцева о том времени, когда он жил в их доме на Новинском бульваре. Я в буквальном смысле, мазками успел оживить в её памяти тридцатые годы. Когда же я говорил: «Ташкент… начало войны… дом Красной Армии, девчонка тащит за собой белоголового мальчика… Таня! Ты?», из мокрых, наполненных болью глаз, по щекам потекли слёзы.
-Мама! Довольно! Ты простынешь. Опять будем «скорую» вызывать.
-Всё, всё, идем в дом. Вот только попрощаюсь.
Татьяна Сергеевна попросила подготовить письмо в томский горисполком, в котором она подтверждает факт отправки Софье Андреевной Толстой-Есениной в Томск на хранение во время войны архива С.Есенина, затем с сыном вошла в дом. Вскоре он возвратился. В руках его был томик стихов Есенина.
- Это вам. От моей матери.
-Большое спасибо!
Открываю. На титульном листе читаю надпись:
«Владимиру Ивановичу Николаеву -
На добрую память. Т.Есенина.
13 октября 1990 г. д. Горенки».
Мы долго оставались под впечатлением встречи. Я прошелся по усадьбе. Здесь всё сохранилось таким же, как было при Константине Сергеевиче: столик под деревом с вросшимся в него турником, заброшенный гараж, летняя кухня, скамья перед вторым входом в дом, на которой я фотографировал сына Есенина. Только в стенах террасы заметно прибавилось простых стёкол взамен цветных - витражных (хулиганы повыбивали!). Вскоре Володя пригласил нас попить чаю. Мы сидели во второй половине дома во вновь появившейся комнате, отгороженной лёгкой фанерной стенкой. Огромный мейерхольдовский диван куда-то исчез. За чаем разговор пошел о Татьяне Сергеевне. Володя рассказал: -Сейчас она продолжает писать свои воспоминания. Как раз подошла ко времени ареста Майера (так звали его в семье). Очень волнуется. Часто вижу, как она плачет…

Так мы просидели часа два. Возвращаясь в Москву, к выходу из двора мы прошли по дорожке вдоль северной стены дома. В конце дома, посмотрев в окно, я снова увидел её. Чуть-чуть остановившись, я успел рассмотреть всё. Татьяна Сергеевна сидела за печатной машинкой. Столик стоял так, чтобы свет падал сбоку, я видел её профиль, чуть сзади. На плечах у неё был всё тот же белый платок. С правой стороны на столике лежала пачка «Беломора».


Последние годы
Татьяна Сергеевна все чаще плохо себя чувствовала. По вызовам стали часто приезжать врачи. Не смогла по состоянию здоровья выехать в Пензу, где проводились торжество в честь В.Мейерхольда. В газете «Советская культура» 16 февраля прочитала его письмо из тюрьмы на имя В.Молотова. В 1991 г. в журнале «Согласие» были опубликованы мемуары «Дом на Новинском бульваре». Публикация обрадовала, но и расстроила Татьяну Сергеевну, так как текст был напечатан с корректорскими ошибками. Редакция не присылала автору гранки для вычитки. Пришлось исправлять в тексте полученного журнала опечатки и допущенные ошибки. Опубликованные мемуары помогли восстановить утерянные связи с друзьями довоенных лет. Пришло письмо от Лилии Рихтер, дочери Надежды Чумак. «Я, дабы не думать худшего, - писала Т.С.Есенина, - предполагала, что это семейство (т.е. Надежда Петровна и две дочери) застряли в Сибири, потому и потерялись. Оказывается, они вернулись из сибирской ссылки в июле 1939 года, о чем мама моя знала, а я нет. У них была пересадка в Москве, и они зашли на Брюсовский. Дома были Зинаида Николаевна и домработницей. Мейера уже недели три как арестовали, я жила на даче с годовалым Вовой и стариками, Костя поехал в с. Константиново навестить бабушку. Через несколько дней, в Ленинграде они узнали о гибели Зинаиды Николаевны. Отец семейства ветеринар Рихтер, приговоренный к 10 годам еще в 30-м году, из лагерей так и не вернулся. Надежда Петровна погибла весной 1942 года во время бомбежки Ладоги. Она ехала одна, её выслали из осажденного Ленинграда, опять как жену вредителя. Не знала я, что в Ленинграде даже во время блокады были такие чистки».

О последних встречах с Татьяной Сергеевной рассказывает А.Маркевич:«Поднявшись на 5-й этаж и стоя перед дверью, вспоминаю последний свой приход сюда дня за три до ее кончины. Заглянула к Татьяне Сергеевне с молочными продуктами из соседнего гастронома. Она почему-то не отвечала на телефонные звонки, и я забеспокоилась, зная от её сына, что поездка в Москву откладывается. Очень исхудавшая, но бодрящаяся она отреагировала на мой тревожный взгляд шуткой: "Ничего, скоро поеду к Володе, он меня своими блинами откормит, как он никто их печь не умеет - на дрожжах".
Татьяна Сергеевна умерла дома. Гражданская панихида состоялась в музее Сергея Есенина 7 мая 1992 г, где неоднократно бывала дочь великого русского поэта, где были проведены съёмки для московского телевидения с её участием. «Казалось, что дух её витал над нами, - вспоминала А. Маркевич, - помогая переносить нашу безутешность. Добрые, проникновенные, искренние слова выступавших на гражданской панихиде, надеюсь, были услышаны ею. Художница Аня Донец успела запечатлеть в рисунке какое-то возвышенное, торжественное выражение её лица, сохраняющего есенинские особенности».
После отпевания в церкви её похоронили на старом городском Боткинском кладбище. Приходили телеграммы с соболезнованием из различных городов. Москвичка М.Малова прислала стихотворение «В память о Татьяне Сергеевне»:
Я Ваши встретила глаза
Той необузданной теплинки;
Теперь прощальная слеза
Мне видется на смертном лике.

ТээС - звал Таню-маму внук,
Как Вы, незащищенный тоже,
Когда вся жизнь - цепочка мук,
С сомнениями, что вечно гложет.

ТээС - бездонность глубины,
Взаимность слабости и силы,
Слова неспешны и умны…
Спасибо, день, осенний, милый.

Ах, Горенки! Увы, сюда
Не возвратиться больше Тане.
Не будет теплого гнезда…
И сад давно разлукой ранен.

Я Ваши встретила глаза
Той необузданной теплинки.
Покоя не дает слеза
На изменившемся лике.

Несколько лет над ее могилой стоял скромный крест. С идеей установить на могиле достойный надгробный памятник выступила инициативная группа, которую возглавил журналист Г.Димов. Откликнулись многие. Строитель-хозяйственник из «Главташкентстроя» Р.Шалманов обеспечил стальной подпор под фундаментом. Руководитель «Узбеклеса» А.Хоназаров содействовал поиску в Тяньшанском заповеднике березок-двухлеток с последующей посадкой их у могилы. Руководитель службы гражданского обслуживания города Х.Расулов принял на себя организационные хлопоты. Красногорское рудоуправление оплатило сооружение и установку стелы и плиты из тяньшанского камня габбро. Спонсорами также выступили Навоийский горно-металлургический комбинат, региональное отделение газеты «Труд», Есенинское общество «Радуница» Русского культурного центра Узбекистана.


На торжественном открытии памятника Татьяне Сергеевне Есениной в Ташкенте в 1999 году было сказано много теплых слов о дочери великого русского поэта. С её смертью оборвалась ташкентская ветвь Сергея Есенина в Узбекистане. Постепенно в Россию переехали её сын, внучки и правнуки.


Ташкентские почитатели поэзии С.Есенина чтят память Татьяны Сергеевны Есениной. В музее Сергея Есенина есть специально посвященный ей стенд, о её творческой биографии работники музея с большой теплотой рассказывают многочисленным экскурсантам.


К 90-летию со дня рождения Т.С.Есениной была открыта выставка фотоматериалов о её творческой биографии. Русский культурный центр Узбекистана издал специальный 8-ой выпуск информационного бюллетеня «Мир Есенина», полностью посвященного жизни и творчеству Татьяны Сергеевны Есениной.
http://zinin-miresenina.narod.ru/biografiya.html

ЦЕЗА - СНОХА СЕРГЕЯ ЕСЕНИНА
(Воспоминания о Константине Есенине)

В погожий августовский день в старом яблоневом саду мы встретились с Сицилией Марковной Есениной. Ей 85 лет. Она была женой сына Сергея Александровича Есенина, Константина. Его родителей Зинаиды Райх и Всеволода Мейерхольда уже не было в живых, когда молодая Сицилия познакомилась с Константином Сергеевичем. А в Мышкин она приехала отдохнуть на несколько дней к своим московским знакомым. О жизни великого поэта, его внезапной смерти, о его друзьях и родственниках в последние десятилетия появились кипы разноречивых публикаций, поэт давно стал героем разных литературных произведений, в том числе и недавнего телефильма. Шумиху всю эту, как призналась Сицилия Марковна, она не любит. Но согласилась рассказать о совместной жизни с Константином Сергеевичем и ответить на наши вопросы.

- Сицилия Марковна, расскажите о своей молодости.
- Я родилась в 1921 году во Владивостоке и прожила там с родителями до 1932 года. Потом мы переехали в Москву, я училась в школе, поступила в педагогический институт. Рано вышла замуж, у меня был сын 1939 года рождения. Отец мой и муж в один год погибли на фронте. Муж был призван, когда родился ребенок. Потом, после окончания Московского пединститута, я проработала в школе 5 лет. А с 1960 года я работала в Академии внешней торговли, преподавала русский язык для иностранцев. Выезжала часто за границу в командировки на курсы повышения квалификации, в Чехословакию, Болгарию, Польшу. Были у меня сложности в семейной жизни, и тогда я, чтобы разрядить обстановку, уехала, правда, тоже с большими сложностями, на год в Венгрию и пробыла там целых пять лет. Потом, когда вернулась, уже в пенсионном возрасте, тоже продолжала работать. У меня был внук, и я хотела показать ему наши русские места и города на Волге. И были такие курсы, где готовили сопровождающих в туристические поездки на теплоходах, поездах и самолетах. Я выбрала теплоход и, еще работая в Будапеште, училась на этих курсах. Начала на теплоходе «Дзержинский», да так и задержалась на нем 7 лет. Поскольку я родилась во Владивостоке, а это бухта великого океана, мне всегда не хватает воды, моря...

- Похоже, что стихия воды повлияла на всю вашу жизнь. Благодаря этому вы хорошо познакомились и с Волгой, и с нашим Мышкином. Ведь Сицилия - это тоже остров, омываемый водой. Почему вам дали такое необычное имя?
- Владивосток жил жизнью порта. И прибыл как-то туда пароход, который назывался «Крон-принцесса Сицилия». Все ходили на него смотреть. А моему брату было тогда 8 лет, мама ждала ребенка, то есть меня. И брат стал просить, если родится девочка, назвать ее Сицилией. Ну а в советские времена это имя меня как-то угнетало. Осложняло жизнь. Когда меня первый раз послали в командировку в Польшу, мне в Министерстве прямо сказали: вы знаете, ваше имя не подходит? А друзья и близкие меня называли Цезой. Сицилией же не будешь звать! Уже когда мы познакомились с Константином, его сестра Татьяна посмотрела на меня и сказала: «Цеза - настоящая женщина!» Вот, видите, я похвальбу себе высказываю.

- А где вы впервые познакомились с Константином?
- Услышала я впервые о нем, когда поступила в строительный институт. Он там тоже учился, и все бегали на него смотреть. И мне говорили: «Пойдем, познакомим тебя с Есениным!» Но я тогда не пошла. Зачем мне это надо? Мне строительный очень не нравился. Все работы по химии, кладки кирпичные. И все время внутренний голос мне говорил: а зачем тебе все это нужно? Поэтому я перешла в педагогический. Потом уже началась война. Были у меня подруги из Балашихи, я приезжала к ним, все они жили со своими родителями. И была большая квартира, откуда все эвакуировались. Там было много разных музыкальных инструментов. Молодежь собиралась на вечеринки. Там и Константин тоже бывал. Татьяна, его сестра, во время войны эвакуировалась с одним ребенком в Ташкент. А муж ее Володька тоже приехал в Балашиху, я ему понравилась, мне было 22 года. Он рассказал обо мне Константину. А потом я как-то приехала в этот дом, и мне двери открыл сам Константин, какой-то такой всклокоченный. Он не был красавцем, хотя и его мать, Зинаида Райх, была красивая. А у него серая такая кожа была. Но горел внутренний огонь, особенно отражавшийся в глазах, лицо было одухотворено. Он открыл мне дверь, я говорю: а где все? Он говорит: вот, сам я приехал. На столе лежал батон. Была уже карточная система, и он по карточке купил его и принес. Ну давайте, говорит, вместе ждать. Думаю, буду я с ним тут еще сидеть, ждать, меня это как-то не располагало. Я с детства любила стихи Сергея Есенина и упивалась ими, как и все. Но я не переношу талант одного на интерес к другому - родственнику.
Помнится, в Доме журналистов был такой момент, когда Есенина уже подняли на щит. Там фотограф стал снимать его родственников. Были Татьяна, Шура, сестры поэта. А я отошла в сторону. Сказала: я не родственница, я просто жена сына. Естественно, волею судьбы я знала мать поэта, его сестер. Конечно, Константин был знаком со многими известными артистами, с окружением Мейерхольда, все они знали его еще мальчиком. Крестным отцом его был Андрей Белый. А в тот день, когда на столе лежал батон, я ушла. Хотя он предлагал пройтись или вместе подождать гостей с концерта. Все почему-то не располагало меня. Ведь бывает, что-то интересует, зажигается огонек, искорка. И позднее, когда мы уже поженились, он говорил: давай я тебя познакомлю с сестрой Маяковского, Людмилой. Я сказала: спасибо, что мне сестра? Я любила Маяковского, покупала его книги. А сестра, она и есть сестра.

- Но все-таки с родственниками Есенина вы поддерживали отношения?
- Да, я встречалась с Татьяной Федоровной, матерью Сергея Есенина. Причем она была абсолютно неграмотная женщина. Но когда после известного перерыва Есенина подняли на щит, я ей однажды сказала: «Ну, Татьяна Федоровна, хорошо! Вот какое признание!» Она ответила: «А это не важно, официальное признание. Народ всегда его любил. И будет любить!» Она на это не реагировала. Стихи его долго не издавались. Когда после войны появился двухтомник, она пошла в лавку писателей на Кузнецком мосту и купила сразу 200 экземпляров книги. Когда Константин пришел тоже за двухтомником, ему там об этом сказали. Мы подумали, что и на нас купили. Жила она с дочерью Шурой. А мать, услышав нашу просьбу, отвечает: «Нет. Что это я на тебя, милый мой, буду покупать. Сейчас такие времена: деньги не нужны, а книжечку - ты подай!» Тогда были большие очереди за всем, даже за лампадным маслом. Вот она и хотела использовать книги сына для обмена. Я даже пошутила Константину: давай достанем бабушке масла и заработаем у нее таким способом книги.

- Сицилия Марковна, в тот день, когда на столе лежал батон, вы ушли от Константина. Дальше как развернулись ваши отношения?
- Володя начал меня теребить. А Константин уже окончил институт и работал прорабом на стройке. Причем он получал пенсию за отца, пока учился. И стипендия плюс пенсия составляли у него большую сумму, чем зарплата. Я жила на улице Правды. Договорились, что я приеду на встречу с ним, но в школе затянулся педсовет, и в субботу я приехать не успела. Педсоветы тогда, случалось, продолжались до трех часов ночи. Володя с Константином приезжали, но меня не дождались.Мы опять договорились о встрече. Чтобы создать нам свободную обстановку, хозяева квартиры, где была назначена встреча, достали билеты во МХАТ на пьесу «Разгром». Сказали: мы только одно отделение посидим. Он придет, ты его хоть чаем-то напоишь? Говорю: напою. Приходит. Ну, тут уже некуда деваться, я в роли хозяйки. Узнав, что чаем я его напою, пошел и купил торт «Сказка». Конечно, хозяева после первого отделения не пришли. Мы сели на тахту, стали разговаривать. У него была дырочка на туфле. Вспомнив о ней и сообразив, что я дырочку могу увидеть, он закрыл ее другой ногой. Поговорили о том о сем, он пригласил меня в театр. Я согласилась. Только я вас предупреждаю, сказал он, что галстуков я не ношу. И рубашки покупаю не по размеру, а по расцветке. Потом я передумала идти с ним в театр, но день подошел, все-таки поехала. Время было такое - одной ходить поздно вечером опасно. После спектакля он проводил меня до дома, но домой не заходил. Там мама была с ребенком. После этого и стал ко мне приезжать. Мы стали встречаться, заговорили о женитьбе. Я сказала ему, что не обязательно ставить штамп в паспорте, я согласна и так поддерживать отношения. Но он ответил: если ты не хочешь регистрации, значит, для тебя окончательно вопрос не решен.

Константин до этого был женат, но уже развелся. Относились в той семье к нему плохо. Друг его говорил: мы все пришли из армии, у нас ничего не было, но нас всех как-то жены приодели. А Костя ходил в шинели на одной пуговице. К нему очень привязался мой сын. Он очень, до боли в душе, хотел отца. Все ждал его с фронта, говорил: пришел бы папа, даже без ног, мы бы его катали в колясочке! А Константин такой спортивный, молодой. Я вообще считала, что муж должен быть солиднее и старше. Я чувствовала в нем легкомыслие. Когда после нашего свидания хозяева квартиры вернулись и увидели на столе торт, они удивились, что Константин купил торт и не съел его. Он был такой сладкоежка, ему ни до кого не было дела! Он весь был в футболе, своих интересах. Потом все-таки оставались эти люди - окружение Мейерхольда и его отца, и все его в какой-то степени опекали. И даже очень опекали его женщины, которые когда-то были близки с Сергеем Есениным. А сын мне говорил: мама, ты его не прогоняй. Чем он тебе мешает? Пусть у нас на диванчике посидит. Он сына возил на футбол. Знаете, как период ухаживания тогда называли? Агитпункт! А Константин тогда уже работал главным инженером в стройуправлении. Когда мы шли в загс, я говорила: давай не пойдем! А он говорит: «И ты бросишь меня? У меня сейчас такие неприятности по работе». Зарегистрировались мы в 1951 году. Купили билет на концерт Райкина, и все. Не до свадьбы было. У него была десятиметровая комната на первом этаже. А я жила с мамой и сыном на улице Правды. Там около 30 метров было да кухонька с печкой. Тогда какое было время!

- Константин Есенин увлекался спортом, футболом. Вроде бы о его отце этого не скажешь. Откуда у него эти увлечения?
- Да потому что, когда мать с Мейерхольдом ездили за границу, они много привозили ему разных футбольных проспектов, и он еще тогда, в детстве, увлекся спортом.

- Наверное, это помогло ему и на войне?
- Он был награжден тремя орденами Красной Звезды. Только третий орден получил много лет спустя, когда я уже работала в Венгрии, где-то в начале семидесятых. Мне принесли газету, где он давал интервью по этому поводу и сказал: если бы этот орден мне был дан вовремя, то я бы с тремя орденами имел право носить оружие. Жаль, у меня был очень хороший пистолет, который мне пришлось сдать. У него было три ранения. Было пробито легкое, отчего на спине после операции остался шов длиной в 17 сантиметров. И он говорил: когда я прихожу к врачу, мне достаточно только снять рубашку, как мне сразу же выписывают бюллетень. А еще у него ранен был палец. И его отправили в госпиталь, началось такое сильное кровотечение, что хирург уже велел сестре готовить его к операции, чтобы отрезать палец. Потом, заглянув еще раз в карту, прочитал: «Есенин. Это что, родственник, что ли?» Узнав, что перед ним сын Есенина, решил: нет, тогда не будем ампутировать, будем лечить.

- А дети у вас были?
- Детей у нас не было. Потому что детей от них, как я считала, иметь нельзя. У них у всех была очень плохая наследственность, все Есенины больные. А он? У кого была такая биография! Родитилей убили, отчима расстреляли. У самого такие ранения! Он, например, не мог переносить милицию. Потому-что вспоминал: «Я сижу на лекциях в институте, вдруг раскрывается дверь, входит милиционер: «Кто здесь Есенин? Пойдемте!» И такое не раз пришлось ему пережить. О нем много писали в газетах, раз опубликовали даже, а потом и перепечатали легенду, что он погиб на войне смертью храбрых. Или что он в рукопашном бою спас жизнь простому солдату. Это все появлялось в юбилейные дни на 9 Мая.
Он был очень скромным сначала, нос не задирал. Но потом его начали носить на руках: и вечера, и издаваться стал, его стали приглашать на выступления. И актеры обижаются, что он там был, а здесь не был. И он довольно-таки изменился, стал говорить: «Знаешь, возьмешь микрофончик и ходишь свободно так по сцене!» Орда женщин и все прочее. И так получилось, что я, как говорится, домашняя работница, а он туда, а он сюда. Причем к сыну моему он вообще никак, хотя сын очень тепло к нему относился и тянулся. Писал стихи и прибегал, просил Константина почитать. А ведь я ему говорила, когда мы решили быть вместе: ты подумай! Ведь у меня же ребенок, сын! Какая бы ни случилась ситуация, я должна быть на его стороне. Его защитить некому. Если так, грубо говорить, то одним из расчетов у меня было: он такой спортивный, он этим будет близок сыну. А тут, куда бы мы ни шли, сын бывал не нужен. Его оставляли дома. Я, конечно, виновата в этом. Надо было проявить инициативу, потому что у меня приятельница всегда таскала с собой ребенка.
Я все-таки поняла, в чем дело, и однажды после серьезного разговора решила: все, мы живем как соседи и будем разменивать квартиру! Но меняться он категорически не хотел: эту квартиру получил я и меняться не буду! И тогда я скрепя сердце пошла в министерство, где мне много раз предлагали поездки. Объяснила, что у меня сложилась очень тяжелая семейная обстановка и в такой ситуации у меня один выход жить и работать за границей, обучать русскому языку иностранных студентов. В 1980 году мы с ним разошлись. А рассталась я с ним как с мужем в 1965 году, когда у меня умерла мама. Константин умер в 1986 году. Все, надеюсь, я ответила на все ваши вопросы.

Надо добавить, что встретили нас Сицилия Марковна и хозяйка дома Нелли Вильямовна Андреева очень гостеприимно. В саду ожидали нас стулья, столик с чаем и кофе. В конце беседы сноха великого поэта попросила выключить диктофоны, и разговор продолжился снова. Спросили мы и о нашумевшем фильме про Сергея Александровича, показанном не столь давно по ТВ. Наша собеседница поморщилась: «Одну серию только посмотрела и выключила телевизор!» Что касается Мышкина, то город ей очень понравился: тихий, зеленый. Впервые о нем узнала она, когда проплывала мимо на теплоходе по Волге и вела по радио экскурсию для отдыхающих, рассказывала о разных достопримечательностях. 19 августа на судне с поэтическим названием «Очарованный странник» Есенина отплыла домой, в Москву.
Николай Смирнов
08.09. 2006. Ярославская областная газета «Золотое кольцо»
Прикрепления: 9988858.jpg(25.0 Kb) · 9696675.jpg(12.8 Kb) · 0921942.jpg(23.2 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Понедельник, 18 Ноя 2019, 16:46 | Сообщение # 30
Группа: Администраторы
Сообщений: 6301
Статус: Offline
2014 год:
В ГОСТИ К СЕРГЕЮ ЕСЕНИНУ...
Два бесконечно дорогих, заветных уголка России, ее величайшая гордость и Достояние – Михайловское и Константиново – любимы всякому русскому человеку. И лишь только при одном упоминании о них, в сердце опять что-то дрогнет, и в который раз вновь начинаешь строить планы в надежде хотя бы на несколько дней уехать туда, чтобы вволю налюбоваться и насладиться той упоительной, особой красотой, которую не сыскать больше ни в каких других краях… Немало красивейших мест есть в России. Но вот таких – больше нет… Даже не сразу поверилось, что в день рождения Сергея Есенина Олег будет петь в Константинове, что вот так счастливо все сложилось и уж тут – ехать или нет – раздумий не было никаких. И потому я постаралась закрыть дачный сезон как раз к этому времени, хотя погодка еще и позволяла напоследок перед предстоящими холодами насладиться всеми красотами осенней поры.


Унылая пора! Очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса -
Люблю я пышное природы увяданье,
В багрец и в золото одетые леса…


Над окошком месяц, под окошком ветер,
Облетевший тополь серебрист и светел…


В 7.30 утра заказной микроавтобус уже ждал нас у м. Выхино.  лишь только великая охота могла заставить меня встать в 5 утра, чтобы успеть добраться до противоположной части города. Довольно прохладно, хорошо, что девчата дали мне шерстяной плед, а то после дачной жизни я еще не совсем ориентируюсь в московской погоде. Все-таки, между владимирской и столичной – есть определенная разница. Но надежда на то, что такой радостный и многообещающий день будет теплый и солнечный, нас не покидала. И правд - с каждым часом за окном нашего автобуса становилось все веселее: и небо все ослепительней голубело, и солнышко все больше пригревало. Так что, все складывалось самым удачным образом. Это моя третья поездка в Константиново. Последней была как раз на 100-летие со дня рождения Есенина. И вот через год вся страна уже будет отмечать его 120-летнюю годовщину.

В начале двенадцатого наш автобус уже въезжал в Константиново, а если учесть, что концерт начинается в четыре, то времени погулять, и осмотреть все достопримечательности у нас было предостаточно – наконец-то! Я уже не помню, чтобы за последние годы, путешествуя по музеям-заповедникам, мы имели бы такую возможность. Первым делом мы решили зайти в Торгово-выставочный центр, чтобы купить на память об этом дне какие-нибудь сувениры. Выбор, надо сказать огромный и есть, что посмотреть. Особенно мне понравился книжный отдел. Уж сколько всего я прочитала о Есенине, но вот тут представлен ряд интересных изданий, которых в Москве я что-то не встречала. Здесь же можно приобрести билеты на все экспозиции: если брать на все сразу, то выходит даже несколько дешевле. В обычные дни - это 250 рублей. А поскольку информации о Есенинском музее-заповеднике с прекрасными фотографиями в Интернете предостаточно, то я не буду особо останавливаться на нашей экскурсии по самым значимым есенинским местам. Правда, мне тут случайно попались впечатления Natalya Pamsik о ее летнем посещении Константиново и, в общем, во многом я с ней согласна – и вот некоторыми выдержками из ее рассказа, которые мне очень близки и чрезвычайно понравились, хочу поделиться.
"Ради чего стоит всё-таки приехать к Есенину - уже только для того, чтобы увидеть эти «рязанские раздолья», которые затмили когда-то персидский Шираз".


Как бы ни был красив Шираз,
Он не лучше рязанских раздолий...


 
"Глазам открывается великое по красоте место. Крутояр, Ока, небо, даль. Лунный пейзаж какой-то. Никогда не видела, чтобы так причудливо лежали холмы на земле – буквально застывшие волны. Зеленые. Вот здесь точно тебя охватывает ощущение сопричастности с Есенинскими мыслями. Под этим небом он стоял, в эту раздольную даль глядел, по этим бархатным буграм ходил".
Вот здесь, так же, как и на Савкиной горке в Михайловском, можно часами смотреть на эту необозримую красоту, от которой просто дух захватывает…


"Подумать только. Отец – Александр Есенин, мать Татьяна. Их брак был заключен не по любви. Она родит 14 детей, четверо из которых выживут. Сергуша, второй её ребенок (1895) от этого второго брака. Катя и Шурочка родятся через 10 и 16 лет. Крестьяне. Землю пахали. Такая крестьянская судьба предполагалась по логике и детям. А нет. Мальчику там наверху душу выбрали тонкую. Задумчивую и нежную. Родители – крестьяне из земли и навоза, а он видит как «выткался на озере алый цвет зари» и «сиреневая погода сиренью обрызгала тишь». Есенин жил жадно и цветисто. Золотая голова. Волосы – «взял у ржи» - темно белокурые с ярким золотым отливом. Глаза – как незабудки, голубая бирюза. Любил многих женщин, но всех любил только - «кстати, заодно с другими на земле». А по-настоящему только одну – Русь, Рязань – свою родную землю.


Между помещицей-соседкой Лидией Кашиной (ей 30) и Есениным (ему 21) было романтическое чувство. Стихотворение «Зелёная прическа – девическая грудь» посвящено среди ещё нескольких ей.
 Вот как её описывает Надежда Вольпин: «Несомненно, провинциалка. По общему облику – сельская учительница. Тускло-русые волосы приспущены на лоб и уши. Лицо чуть скуластое, волевое. Нос с горбинкой, но чисто славянский». В 1937 (51 год) хотела поехать подлечить здоровье на Кавказ на «впервые заработанные своими руками деньги», но… её путь на земле прекращается. Частичку своей женственности и судьбы она подарила героине поэмы «Анна Снегина». И хотя образ главной героини в ней собирательный, её дом сейчас называется «Музей поэмы «Анна Снегина».
Литературы о Есенине очень много. Мне понравились воспоминания Надежды Вольпин «Свидание с другом». В числе прочих вот любопытный автор и его мысли - В.Сорокин. «Прощание с мифами».


Есенин – это Вселенная. Читайте его, читайте и перечитывайте.


Огромный тополь у входа-калитки – считается, что его посадил сам Сергей Александрович.
http://pamsik.livejournal.com/57670.html

После обеда небо затянулось тучами, стало ветрено и сразу здорово похолодало. А на открытой площадке в это время проходил концерт ансамбля «Радуница» - я его слышала еще в Москве, на Строченовском, в музее Есенина. Народу сегодня не так много: пятница, рабочий день, а вот завтра здесь ожидается серьезный наплыв гостей. В сувенирной лавке, что у дома родителей поэта я разговорилась с одной женщиной, которая приехала сюда на три дня. А поскольку я тоже давно тешу себя надеждой попасть в Константиново летом на несколько дней, то задала ей вопрос, где тут можно остановиться, ведь гостевой домик всего на три номера. По ее словам, местные жители (в отличие от Пушкинских Гор) не особо принимают у себя приезжих, так что они тут по неделям живут в палатках прямо у Оки. Ну это, конечно, на любителя… А мне бы хотелось привезти к Есенину всех своих, чтобы и мой Егорка с самого раннего детства смог увидеть красоту есенинского края.
Ну и перед самым концертом мы решили все-таки перекусить: гуляние на свежем воздухе очень способствует этому. Около ресторана есть небольшое кафе, где очень даже прилично и недорого кормят. Ну вот, вроде так незаметно время подошло к четырем, а это значит, пора отправляться на концерт…
03.10. 2014. Константиново
Прикрепления: 5587280.jpg(15.2 Kb) · 6784327.jpg(11.6 Kb) · 5784141.jpg(20.5 Kb) · 2761543.jpg(14.6 Kb) · 5541351.jpg(12.9 Kb) · 4720920.jpg(13.5 Kb) · 6296276.jpg(13.0 Kb) · 6408954.jpg(25.9 Kb) · 6999194.jpg(26.9 Kb)
 

Форум » Размышления » Биографии, воспоминания » У ЕСЕНИНА ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ (редактирование новой страницы рубрики)
  • Страница 2 из 3
  • «
  • 1
  • 2
  • 3
  • »
Поиск: