[ Правила форума · Обновленные темы · Новые сообщения · Участники · ]
  • Страница 1 из 1
  • 1
Форум » Размышления » Биографии, воспоминания » ЗИНАИДА ГИППИУС
ЗИНАИДА ГИППИУС
Валентина_КочероваДата: Суббота, 24 Мар 2012, 22:24 | Сообщение # 1
Группа: Администраторы
Сообщений: 6074
Статус: Offline
ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА ГИППИУС *
(20.10. 1869 - 09.09. 1945)


Русская поэтесса и писательница, драматург и литературный критик, одна из видных представительниц Серебряного века. «Единственность Зинаиды Гиппиус» - так А.Блок назвал совершенно своеобразное соединение личности и поэзии, которое носило имя Зинаида Николаевны.

Голодный Петроград 1919 г. В морозную ночь 24 декабря З.Гиппиус тайно покидала Россию. Пережив «бездонный ужас» послереволюционных лет, лишенная всякой возможности публично высказывать свои мысли и драться за них, как она это делала всю свою литературную жизнь, она выплескивала клокочущую ярость, стыд и боль за Россию на страницы дневника, пряча его от чужого глаза в потайных местах,  прекрасно зная, что за любую строку этих записей ее без долгих разговоров поставят к стенке. Через дневниковые записи 1917-1919 гг. рефреном проходят слова гоголевского безумца Поприщина: «Молчание, молчание...» Но молчать она не могла и не умела. Она верила, что из-за границы ее голос будет услышан в России. Гиппиус сделала свой выбор и всю оставшуюся жизнь платила за него изгнанием. Этот день расколол ее жизнь на 2 части - в России и после России.


З.Н. Гиппиус-Мережковская родилась в Белёве Тульской губернии. Ее отец Николай Романович Гиппиус, юрист, служил в белевском суде. Он происходил из обрусевших немцев, переселившихся в Россию в XVI в., и был женат на красавице сибирячке А.В. Степановой. Из-за его частых служебных переводов семья жила в постоянных переездах - Тула, Саратов, Харьков, Нежин. После его смерти от туберкулеза, которая произвела на 12-летнюю Зину сильное впечатление, отразившееся впоследствии в ее поэзии, мать с детьми (было еще 3 дочери) перебралась сначала в Ялту, потом к брату в Тифлис. Зинаида получила домашнее образование, которое сама считала «бессистемным», но уже с раннего возраста много читала и писала «тайные» дневники и стихи. Одновременно увлекалась музыкой, живописью, танцами и особенно верховой ездой.

В 1888 г. она познакомилась с молодым литератором Д.С. Мережковским, совершавшим поездку по Кавказу после окончания Петербургского университета. История их встречи, которая, как считали оба, носила мистический характер и которая оказала далеко идущее воздействие на культуру Серебряного века, подробно описана в книге Гиппиус «Дмитрий Мережковский». Через год они поженились и поселились в Петербурге. Юная провинциалка отважно окунулась в литературную жизнь столицы и скоро заняла в ней заметное место.


В Петербурге начала XX в. имя З.Гиппиус было слишком известно, чтобы нуждаться в рекомендациях. Поэт, принадлежавший к «старшим символистам» вместе с Мережковским, Н.Минским, И.Анненским, В.Брюсовым, Ф.Сологубом, К. Бальмонтом, которые приняли на себя главный удар в борьбе с эпигонами народничества за восстановление в правах эстетического принципа в поэзии. «Младшие символисты» поколения А.Блока и А.Белого пришли на позиции, уже завоеванные их старшими собратьями по перу, и принялись расширять и углублять сферу завоеванного. Проницательный и дерзкий А.Крайний, обычный псевдоним Гиппиус-критика, писавшей и под другими мужскими псевдонимами, быстро меняющимися в целях литературной тактики. Мастер метких литературных характеристик, она в легкой, стремительно атакующей манере, оттачивая мысль до формулы, до афоризма, иронически-серьезным тоном писала обо всех более или менее примечательных явлениях текущей словесности, участвовала во многих полемиках, нередко ею же затеянных, блестяще выполняла «санитарную» функцию критики - очищения литературы, невзирая на лица, авторитеты, прошлые литературные заслуги, от бездарности, пошлости, обывательщины, от партийности как плоского подхода к жизни, который выхолащивает художественность и губителен для таланта.

Прозаик, автор романов, повестей, рассказов, которые вызывали противоречивые толки и громко обсуждались. Особенно много шума было вокруг ее сборника рассказов «Новые люди», в котором впервые появились герои символистского типа, вызвавшие ожесточенное неприятие критики. Не менее острая полемика вспыхнула и вокруг ее романов из незаконченной трилогии «Чертова кукла» и «Роман-царевич». Драматург, чья пьеса «Зеленое кольцо» со скандальным успехом шла на петроградской и московской сценах до той поры, пока не была снята с репертуара в 1923 г. спец. постановлением Госреперткома. Редактор и ведущий критик журнала «Новый путь», первой «своей» трибуны символистов, утверждавшего и неутомимо защищавшего символизм от враждебных лит. группировок. Таков послужной список Гиппиус, который сделал бы честь любому литератору. Но и это еще не все. Ее общественная деятельность настолько обширна и разнообразна, что не вписывается ни в какой формуляр.


В начале века квартира Мережковских в «доме Мурузи» (угол Литейного проспекта и Пантелеймоновской ул.) -  один из центров литературно-художественной и религиозно-философской жизни Петербурга. Двери дома были открыты для самых разных гостей - поэтов, писателей, художников, философов, религиозных и политических деятелей. «Здесь... воистину творили культуру. Все здесь когда-то учились», - писал А.Белый. Гиппиус - не только хозяйка, занимающая гостей, но и вдохновительница, подстрекательница и горячая участница всех дискуссий, центр преломления разнородных мнений, суждений, позиций. Именно ей принадлежала идея знаменитых Религиозно-философских собраний (1901-1903), сыгравших свою роль в русском религиозном ренессансе начала века. Она была одним из членов-учредителей и непременной участницей всех заседаний, стенографические отчеты которых публиковал журнал «Новый путь». С благословения Святейшего Синода творческая интеллигенция впервые лицом к лицу встретилась с представителями церкви - архиереями, священниками, богословами, преподавателями и студентами Духовной академии для откровенных дискуссий о вере, для обсуждения «больных» вопросов жизни и культуры и того, как на эти вопросы смотрит церковь, готова ли она их решать вместе с интеллигенцией, чувствует ли их религиозную остроту или считает религиозно безразличными. В конце концов Собрания были запрещены Синодом. Когда в 1906 г. Н.Бердяев создал петербургское Религиозно-философское общество, Гиппиус стала членом и этого Общества, где не раз выступала с докладами.

Литературный быт начала века складывался из разнообразных кружков - домашних, дружеских, образовавшихся вокруг издательств, альманахов, журналов, многие из которых в свою очередь возникали из кружков. Зинаида Николаевна была участницей редакционных вечеров журнала «Мир искусства», безалаберных «воскресников» писателя и философа В.Розанова, знаменитых «сред» на башне поэта В.Иванова, «пятниц» Минского, «воскресений» Сологуба. Своеобразным литературным кружком была и редакция журнала «Новый путь», к сотрудничеству в котором Гиппиус привлекла много литературной молодежи. В начале века она - признанный мэтр в литературе, и для начинающих литераторов символистского круга становится как бы обязательной нелегкая процедура личного знакомства с нею. Не один из них впоследствии, став известным и даже знаменитым, вспоминал, как не спал ночь накануне того дня, когда будет представлен Зинаиде Николаевне и услышит ее приговор. Она активно участвовала в литературных судьбах современников. Поэтический дебют Блока состоялся при ее активном содействии в журнале «Новый путь». Здесь же были опубликованы первые статьи П.Флоренского. Ей принадлежит первая рецензия на стихи тогда еще никому не известного С.Есенина. Из символистов не Брюсов, не Блок и не Белый, а именно Гиппиус приняла участие в судьбе начинающего О.Мандельштама. Перечислять ее заслуги перед русской культурой начала XX в. можно еще долго, рассказывая о влиянии ее личности, ее поэзии, ее критических оценок на того или иного поэта, писателя. Среди них были те, кто сами признавали это прямое литературное воздействие, но еще больше тех, кто вспоминал, что какие-то строчки из ее стихов, какие-то мысли из ее статей, какой-то разговор или случайно брошенная ею фраза заставили их задуматься, что-то пересмотреть в себе.

Что за человек была З.Гиппиус? Чужая душа, как известно, потемки. Поэты освещают потемки своей души, а заодно и нашей. О своей душе она рассказала в стихах, ничего не скрывая и не приукрашивая. На вопрос же о человеке ответить сложно, потому что она была сложным человеком. Современники оставили о ней множество свидетельств - в мемуарах, дневниках, письмах. Гиппиус была загадкой для современников. Поэтому из попыток соединить разные свидетельства в один целостный облик ничего не получается - он начинает двоиться, троиться и распадаться на отдельные лики, будто речь идет о разных людях, не имеющих между собой ничего общего. В.Злобин, лит. секретарь Мережковских с 1916 г., живший с ними в эмиграции в качестве третьего члена их семьи и хорошо знавший Гиппиус не только как литератора, но и с закулисной стороны - в разных передрягах эмигрантской жизни, в домашнем быту, пишет: «...между той Зинаидой Николаевной, которую мы знаем, и той, какой она была на самом деле, - пропасть».


«Декадентская мадонна», «белая дьяволица» (образ из романа Мережковского «Воскресшие боги»), вызывающая и дерзкая «ведьма», вокруг которой роятся слухи, сплетни, легенды и которая их деятельно умножает. Бравадой, с какой читает на лит. вечерах свои «кощунственные» стихи, знаменитой лорнеткой, которой близорукая Гиппиус пользуется с вызывающей бесцеремонностью, ожерельем, сделанным из обручальных колец ее женатых поклонников, а поклонников ее поэзии была тьма. На открытие Религиозно-философских собраний, в организацию которых она вложила так много энергии и надежд, она явилась в глухом черном просвечивающем платье на розовой подкладке, и при каждом движении создавалось впечатление, что она под ним голая. Почтенные церковные иерархи, пришедшие обращать интеллигентов в истинную веру, косились на нее и стыдливо отводили глаза. Гиппиус женственна, элегантна, обаятельна. «Высокая стройная блондинка с длинными золотистыми волосами и изумрудными глазами русалки», - так описывает ее издатель журнала «Новый путь» П.Перцов. Издательница журнала «Северный вестник» Л. Гуревич вспоминает ее «светлые прищуренные глаза, в которых было что-то зовущее и насмешливое, она не могла не обращать на себя всеобщего внимания...».

Гиппиус была не просто умная, а очень умная женщина. Не тем умом, который может строить логически непротиворечивые силлогизмы, хотя в логике, даже в мужской логике отказать ей трудно. А тем умом, который видит дальше, видит выше. Она притягивает к себе людей не только внешностью и поэтической славой, но и обаянием своей незаурядности, остротой и беспощадностью критического чутья, силой и глубиной мысли. И отталкивает надменностью, злой и беспощадной насмешливостью, холодным экспериментированием над людьми. Она как будто вменяет себе в обязанность - быть злой, придирчивой, высокомерной. Ее острый интерес к новым людям быстро сменяется презрительным безразличием, которого она не скрывает. Дерзить людям, провоцировать их, конфузить, бросать в краску - ее любимые развлечения, и при ее уме делать это было несложно. Примеров таких ее шуток и забав в мемуаристике множество, и обид, ею нанесенных, не счесть. Сама же Гиппиус равнодушна к тем неисчислимым оскорблениям в свой адрес, на которые, в частности, нисколько не скупились критики и фельетонисты, как вообще равнодушна к литературным мнениям и к своей литературной славе. Особенно она любила, когда ее величали «ведьмой». Это было как награда за прилежание, как признание, что тот демонический образ, который она внедряла в сознание современников, ими усвоен. Ей доставило бы немалое удовольствие, если бы она услышала, как герой ее мемуарного очерка В.Розанов однажды с опаской сказал: «Это, я вам скажу, не женщина, а настоящий черт - и по уму и по всему прочему, Бог с ней, Бог с ней, оставим ее...».

То, что Гиппиус преднамеренно творила вокруг себя все эти «безобразия», не вызывает сомнений. Но создается ощущение, что, прибегая к «игре», столь ценимой ею за «бескорыстие» и «загадочность», она сознательно переключает внимание, наводит на ложный след, отвлекает от себя, скрывая под «литературной маской» свое истинное лицо, которого не хочет обнаруживать. Она прятала лицо не только в переносном смысле, но и в буквальном: в мемуарах встречаются упоминания о том, как странно она пользовалась косметикой, накладывая на свое нежное прозрачное лицо толстый слой пудры кирпичного цвета - вопреки моде и даже приличиям. А ее странные наряды? На них в недоумении оглядывались прохожие и в Петербурге, и в Париже. В ее письмах В.Ходасевичу мелькает слово «иммунитет». А в одном из ранних дневников Гиппиус есть такая запись: «Я думаю, я недолго буду жить, потому что, несмотря на все мое напряжение воли, жизнь все-таки непереносно меня оскорбляет. Говорю без определенных фактов, их, собственно, нет. Боль оскорбления чем глубже, тем отвратительнее, она похожа на тошноту, которая должна быть в аду. Моя душа без покровов, пыль садится на нее, сор, царапает ее все малое, невидимое, а я, желая снять соринку, расширяю рану и умираю, ибо не умею [еще] не страдать».

«Душа без покровов», кровоточащая от соприкосновения с жизнью, недолго проживет, если не научится не раниться, «не страдать», если не обзаведется «броней». Дневники Гиппиус показывают, как трудно она училась этому, как не просто создавала систему психологической защиты своей столь ранимой души - от «царапин» жизни, от людей, как ломала себя, как пыталась переделать и как горько переживала поражения. А то, что эта ее защита носила нападательный характер, так понятно: лучший способ защиты - играть на поле противника, озадачив его обороной собственных ворот. Свой «иммунитет», невосприимчивость к посягательствам жизни Гиппиус создавала из подручного материала - из собственной природы. А уж этим Бог ее не обделил - красавица, умница, поэт. Но не было в ней ни теплоты, ни мягкости, ни нежности - был лермонтовский «холод тайный, когда огонь кипит в крови». Этот холод и стал ее страданием. К слову сказать, в русской поэзии самым внутренне близким поэтом для нее был Лермонтов.

С годами она научилась властвовать собой в совершенстве, выработала великолепные бойцовские качества, обрела невозмутимое спокойствие (его она не раз демонстрировала в трудных случаях жизни). Отлично зная дурные свойства своего характера (а были и замечательные), умело их сглаживала. И люди, которые впервые встретились с нею в ее зрелые годы, видели Гиппиус, которая, по точному выражению Ахматовой, «уже была сделана». Выдавали ее только стихи. В мемуаристике интересно отмечать, насколько с пониманием относились к ней, насколько меньше придавали значения ее «скорпионским укусам» те, кто знал, кто внимательно читал ее стихи, нежели те, кто не давал себе труда это делать. Зинаида Гиппиус была одной из ведущих фигур культурного ренессанса начала XX века, она серьезнее тех демонических игр, в которые играла, она значительнее тех «последних» стихов, что контрабандой напечатала в Петрограде в 1918 году и где она ругательски ругала большевиков. Это лишь эпизод ее 60-летней работы в русской литературе, хотя и чрезвычайно характерный: она осталась верна себе, не желая ни молчать, ни приспосабливаться и, как во всем, шла и тут до конца.


От ее характера труднее всего приходилось Мережковскому, с которым она прожила «52 года не разлучаясь... ни разу, ни на один день». Но он тоже бывал невыносим, хотя и в другом роде. И они прекрасно понимали и взаимно уравновешивали друг друга, представляя собой на редкость гармоничную пару. Когда Мережковские появлялись где-нибудь вместе, а они обычно появлялись вместе, это был великолепный, годами сработанный дуэт, в котором каждый прекрасно знал и вел свою роль: Дмитрий Сергеевич работал «под юродивого», Зинаида Николаевна - «под ведьму», извлекая из этого немыслимого сочетания разнообразные смысловые и зрелищные эффекты. От своей игры они получали, видимо, удовольствие не меньшее, чем зрители, запоминавшие характерные сценки между ними, реплики, которые подавала Гиппиус и которые отражал Мережковский, - чтобы потом записать и передать потомству. У Гиппиус бывали свои романы и увлечения, у Мережковского - свои, но то, что их соединяло, было сделано из такого прочного материала, разрушить который могла только смерть одного из них, что и случилось в 1941 г., когда умер Дмитрий Сергеевич. Уже современников занимал вопрос о том, как у Мережковских, которые всегда и везде выступали единым фронтом, пропагандируя в критике, в публицистике общие идеи, распределены творческие роли, кто из них ведущий, а кто ведомый, кто в их творческой кухне, так сказать, составляет меню, а кто стоит у плиты.

Мережковский, как и Гиппиус, работал в разных лит. жанрах. Религиозный философ, один из инициаторов русского религиозного ренессанса и теоретик «нового религиозного сознания». Поэт, драматург и переводчик древнегреческих трагедий. Теоретик символизма и лит. критик, автор многими любимой книги «Вечные спутники» и сборника злободневных критических статей «Больная Россия». Публицист, блестящий полемист, «скрещивавший шпаги» с В.Соловьевым, В.Розановым, Н.Бердяевым, С. Булгаковым, Е.Трубецким. Известнейший исторический романист, автор трилогии «Христос и Антихрист» и философских романов из русской истории. Автор исследования о Л.Н. Толстом и Ф.М. Достоевском, в котором звучит пророческая тревога за «антихристов» ход истории. Когда Мережковский читал лекцию о Лермонтове «Поэт сверхчеловечества», слушатели вспоминали, что он говорил не словами, а «истекая кровью». Блок признавался, что ему иногда хотелось поцеловать его руку.

Гиппиус всегда отодвигала себя на 2-ой план - в тень Мережковского - и не раз говорила о его идейном учительстве по отношению к ней. В этом смысле характерно первоначальное название ее книги о Мережковском «Он и мы», измененное издателями уже после ее смерти. Брюсов писал о Гиппиус, что она «...всецело приняла религиозные идеи Мережковского, деятельно участвуя в их разработке». Еще более определенно высказался М.Вишняк, соредактор парижского журнала «Современные записки», в котором в эмиграции сотрудничали Мережковские: «В вопросах общего или «миросозерцательного» порядка Гиппиус светила отраженным светом, падавшим от Мережковского». Однако люди, в разное время близкие к Мережковским (ни Брюсов, ни Вишняк близкими им не были), такие, как А.Белый, живший у них в свои приезды из Москвы, или их ближайший друг, публицист и критик Д.Философов, их секретарь В.Злобин, А.Карташев, религиозный деятель, бывший в их семье своим человеком и в Петербурге, и в Париже, оставили совсем другие свидетельства.


Вот что пишет Злобин: «Она очень женственна, он - мужествен, но в плане творческом, метафизическом, роли перевернуты. Оплодотворяет она, вынашивает, рожает он. Она - семя, он - почва, из всех черноземов плодороднейший. В этом, и только в этом смысле он - явление исключительное, небывалое, единственное. Его производительная способность феноменальна. Гиппиус угадывает его настоящую природу, скрытое в нем женское начало... Его восприимчивость, его способность ассимилировать идеи граничит с чудом. Он «слушает порами», как она говорит, и по сравнению с ним она - груба. Но у нее - идеи, вернее, некая, еще смутная, не нашедшая себе выражения реальность, как бы ни на что не похожая, даже не рай, - новая планета. Конечно, сказать, что каждая его строка внушена ею, - нельзя. Она дает главное - идею, а там уж его дело, он свободен оформить, развить ее по-своему. Роль его не менее значительна, не менее ответственна, чем ее. Только это - не та, какую ему обычно приписывают».

Действительно, в книгах Мережковского нередко встречаются мысли, уже прежде сформулированные Гиппиус в какой-нибудь стихотворной строчке или вскользь брошенные в какой-нибудь статье. Но у него эти идеи становились настолько своими, настолько органично впитывались в худ. ткань его книг, настолько яркой была его писательская индивидуальность, что читателю нет дела до того, сам ли он порождал эти идеи или заимствовал у жены. Что же касается идейных приоритетов, то между мужем и женой третьему человеку разбираться трудно. Есть много такого, что составляет тайну только двоих. Можно лишь сказать, что не многим писателям так везет с женами, как повезло Мережковскому.


«Автобиографическую заметку» Гиппиус писала накануне первой мировой войны. Что было дальше? Была война, против которой она протестовала всеми средствами - стихами, газетными и журнальными статьями, что в условиях цензуры военного времени было занятием не безопасным. Ее доклад «Великий Путь» о войне, как о «петле», как о «снижении с общечеловеческого уровня», вызвал в Религиозно-философском обществе бурные дебаты. Война переросла в Февральскую революцию, с которой Гиппиус связывала много надежд, затем в Октябрьскую. Мережковские жили в Петрограде и были свидетелями всех этих событий. В дневниках 1917-1919 гг. она рассказала, как им жилось, как жила Россия, как нарастал темп истории, воплощаясь в непоправимых событиях, увлекавших Россию в пропасть. Гиппиус день за днем ведет летопись дней и событий, роковых для России, и от ее кратких отрывочных записей бьет током, настолько мощный энергетический заряд в них сконцентрирован. В действиях и бездействии политиков она пытается отыскать «целесообразность», но здравому смыслу давно нет места в ситуации «нормального» безумия, охватившего страну.

По ее дневникам можно проследить, как происходило то, что она назвала «физическим убиением духа», - использование труда, обязательного и бессмысленного, для отупления человека, искажение смысла «традиционных слов» русской речи ложью и демагогией, иезуитская регламентация быта, которая культивировала уголовные добродетели, оподляя человека, методически освобождая его от «лишнего» - от совести, достоинства, сострадания, окружая первобытным страхом и возводя приспособительные инстинкты на уровень верховной человеческой ценности. Решение об отъезде принималось долго и трудно. В начале 1920 г. Мережковские, их друг Философов и Злобин, вчетвером, нелегально перешли русско-польскую границу в районе Бобруйска. В Варшаве они организовали газету «Свобода», в которой Гиппиус печатала антибольшевистские статьи и стихи. «Ведь были - большевики. И мы их знали. Наш побег оправдывался только ежеминутной борьбой против них, за оставшихся», - писала Гиппиус об этом времени.

Затем был Париж и жизнь в эмиграции. Зинаида Николаевна стала идейным врагом большевиков, врагом смертельным и непримиримым. Никакого сотрудничества и отношений с советской администрацией, никаких уступок и компромиссов. Только противостояние, борьба и разоблачение преступного, антинародного характера новой власти там, в России. Мережковские знали и бедствия эмиграции, и горький хлеб чужбины. Но оба они были работниками с выработанной десятилетиями привычкой ежедневного труда за письменным столом. Это были литераторы высокой профессиональной выучки, столь нередкой в XIX в., они стали живыми носителями этой традиции, живыми классиками. Правда, их отношения с издателями и редакторами в эмиграции складывались далеко не идиллически, однако лучшие эмигрантские журналы и газеты стремились заполучить Мережковских в число своих постоянных авторов. Тем не менее в ее письмах то и дело встречаются строчки о том, что она штопает белье, чинит одежду, что-то шьет и перешивает, и, видимо, не от хорошей жизни. Когда были деньги, она покупала дорогие перчатки, дорогие духи, когда не было - штопала и перешивала. Быту Мережковские уделяли ровно столько внимания, сколько требовалось, чтобы он не мешал им работать, принимать людей, общаться с ними. Как пишет Н.Берберова, у Мережковских «бывали все или почти все». И маститые писатели, и литературная молодежь. Именно у Мережковских зародилось известное в эмиграции литературное общество «Зеленая лампа».

Возвращаясь к мемуарной литературе, в которой фигурирует Гиппиус и среди которой много задетых самолюбий и прямых вымыслов, остановимся на воспоминаниях только трех современников Зинаиды Николаевны, правдивость и бескорыстие которых не вызывают сомнений. У каждого из них были многолетние и сложные взаимоотношения с нею (а простых у Гиппиус не было ни с кем, даже с Мережковским). И каждый из них своей последней встречей или невстречей с ней подвел итог этим отношениям. Это А.Блок, Н.Бердяев и И.Бунин. Годы общения с нею Блока - это история испытанного им значительного воздействия личности и поэзии Гиппиус, история их идейных и творческих схождений и расхождений, закончившаяся ее резкой публичной отповедью автору поэмы «Двенадцать», принявшему советскую власть. В Петрограде 1918 г., в последнюю их случайную встречу, Блок, несмотря на все то, что было между ними за прошедший год, сказал Зинаиде Николаевне: «Я ведь вас очень люблю...».

Бердяев в своей последней книге «Самопознание. Опыт философской автобиографии», посмертно изданной в 1949 г., уделил Гиппиус несколько невеселых строк. Вот они: «После сравнительно короткого периода очень интенсивного общения с З.Н. Гиппиус и настоящей дружбы, мы большую часть жизни враждовали и, в конце концов, потеряли возможность встречаться и разговаривать. Это печально. Я не всегда понимаю, почему все так сложилось. Мы, конечно, принадлежали к разным душевным типам, но многое объясняется тут и агрессивным характером той или другой стороны. Долгие вечера, до 3-х часов ночи я проводил в зиму 1905 г. в разговорах с З.Н. Потом у нас была очень интенсивная переписка. К Гиппиус у меня сохранилось особенное отношение и теперь, когда мы уже никогда не встречаемся, живя в одном городе, но принадлежа к разным мирам. Я вижу ее иногда во сне, и в этом есть что-то тяжелое. Думаю, что З.Н. относилась ко мне хорошо. Я считаю ее очень замечательным человеком, но и очень мучительным. Меня всегда поражала ее змеиная холодность. В ней отсутствовала человеческая теплота. Явно была перемешанность женской природы с мужской и трудно было определить, что сильнее. Было подлинное страдание. З.Н. по природе несчастный человек. Я очень ценил ее поэзию. Но она не была поэтическим существом, была даже существом анти-поэтическим».

В этой «пунктирной» характеристике нет «лица». Но Бердяев не художник. Он философ, он служит истине, очищенной от личных пристрастий и эмоций. Однако в его словах звучит тоскливая горечь от того, что так все случилось. Сложись жизнь иначе, он, может быть, как-то перетерпел бы и «змеиную холодность» Гиппиус, и ее «мучительство», и мужественно-женственную природу - ради того, что заставляло его через годы и годы видеть ее во сне. Как известно, Бунин не выносил вида смерти и никогда, как бы ни был ему близок умерший, ни на чьи похороны не ходил. В.Бунина в дневнике 9 сентября 1945 г. записала, как, узнав о смерти Гиппиус, пришла к ней на квартиру. Пришла одна, без Бунина: «Через минуту звонок, и я увидела белое пальто Яна (так Вера Николаевна называла мужа). Я немного испугалась. Он всегда боялся покойников, никогда не ходил ни на панихиды, ни на отпевания. Он вошел очень бледный, приблизился к скамье, на котором она лежала, постоял минуту, вышел в столовую, сел в кресло, закрыл лицо левой рукой и заплакал. Когда началась панихида, он вошел в салон. Ян усердно молился, вставая на колени. По окончании подошел к покойнице, поклонился ей земно, приложился к руке. Он был бледен и очень подтянут».
З.Н. Гиппиус-Мережковская умерла в Париже, в возрасте 76 лет.


Похоронена на русском кладбище Сен-Женевьев де Буа вместе со своим мужем.
Наталья Осьмакова
http://gippius.com/about/osmakova-edinstvennost-gippius.html


А.Белый: «Среди истинно культурных художников имя З.Н. Гиппиус занимает видное место. Из писательниц женщин она одна вооружена всем, что составляет основу и мощь утонченной культуры. В этом ее незабываемое значение».
В.Брюсов: «Ее стихи всегда обдуманны, умны, в них есть острая наблюдательность, направленная как вовне, так и в глубь души; они всегда сделаны просто, но изящно и с большим мастерством».
Прикрепления: 6310445.jpg(16.2 Kb) · 2710445.jpg(10.0 Kb) · 0996653.jpg(12.6 Kb) · 1944149.jpg(13.1 Kb) · 4141070.jpg(15.9 Kb) · 0812407.jpg(16.1 Kb) · 0160301.jpg(13.9 Kb) · 0611071.jpg(21.5 Kb) · 5737308.jpg(23.4 Kb) · 5081298.jpg(16.5 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Суббота, 24 Мар 2012, 22:53 | Сообщение # 2
Группа: Администраторы
Сообщений: 6074
Статус: Offline
УСКОЛЬЗАЮЩИЙ ОБРАЗ
Даже если бы З.Н. Гиппиус не написала ни одной из своих книг, она все равно была обречена остаться в истории русской культуры XX в. Незаурядность ее ума, таланта, характера на протяжении десятилетий привлекала к себе внимание, пожалуй, всех выдающихся людей нашего столетия.


Даже внешне она выделялась из общего круга. Н.Тэффи вспоминала: "Одевалась она очень странно. В молодости оригинальничала: носила мужской костюм, вечернее платье с белыми крыльями, голову обвязывала лентой с брошкой на лбу. С годами это оригинальничанье перешло в какую-то ерунду. На шею натягивала розовую ленточку, за ухо перекидывала шнурок, на котором болтался у самой щеки монокль". А секретарь Мережковских Злобин, имевший возможность наблюдать Гиппиус в обыденной обстановке, признавался: "Странное это было существо, словно с другой планеты. Цель ее мистификаций - отвлечь от себя внимание. Под разными личинами она скрывает, прячет свое настоящее лицо, чтобы никто не догадался, не узнал, кто она, чего она хочет".

Сама Зинаида Николаевна не скрывала, что свое "святая святых", свои сокровенные хождения по мукам и запутанным лабиринтам она не желает выносить на досужее обозрение: "А тайну грозную, последнюю и верную - // Я все равно вам не скажу..." В этой добровольной таинственности, "лунности" ее жизни (при одновременной публичности, жажде быть в центре литературных и общественных событий) есть своя личная драма Гиппиус. Трудно не согласиться и с Георгием Адамовичем, считавшим, что друзья и знакомые Зинаиды Николаевны "должны были, каждый по-своему, дать к ее книгам нечто вроде психологического комментария. Ее "дело", ее "досье" в истории литературы останется без этого неполно".

Обращает на себя внимание тот факт, что почти во всех работах о ней обязательно передается тайна ее семейных отношений с Д.Мережковским зачастую как бы через замочную скважину в супружескую спальню. Хотя, без сомнения, бесполость, болезненная оскопленность ее стихов заслуживают особого разговора и исследования. Ибо в этом не только личная декадентская черта Гиппиус, но и не менее характерный знак эпохи, которая испытывает отвращение к плодоносной здоровой жизни. В обстоятельствах этой болезни рождались в начале века все революции, все грядущие трагедии России... Если же отвлечься от теории литературы, то остается история русской интеллигенции, которая, как теперь показывает время, во многом оказалась безответственной и недальновидной перед судьбой народа и страны. Как персонаж эпохи, Гиппиус наиболее ярко выразила эту сложнейшую историческую коллизию. Читаем ее дневниковую запись: "В октябре 1899 г. в селе Орлине, когда я была занята писанием разговора о Евангелии, а именно о плоти и крови в этой книге, ко мне пришел неожиданно Дмитрий Сергеевич и сказал: "Нет, нужна новая Церковь". А уже 29 марта 1901 г., и не в какой-нибудь обычный, случайный день, но по всем правилам театральной экзальтации, в Великий Четверг, самый ответственный и строгий день Великого поста, Мережковский, Гиппиус и Д.Философов учредили "новую Церковь", так сказать, личный домашний монастырь со своим уставом, а именно - с молитвой втроем по самодельному ритуалу. "Я стала работать над молитвами, беря их из церковного чина и вводя наше", - запишет позднее Гиппиус. С такой вот "святою простотою" и начиналось вытаскивание по кирпичику из фундамента. Отсюда уже 2 шага до новой игры в "дерзновенье".

Восторженно приветствуя первую революцию, Мережковский, Философов и Гиппиус пытаются собрать в октябре 1906 г. митинг с призывом к духовенству "разрешить войско от присяги царю", объявить Синод "лишенным канонических прав", прекратить в храмах молитвы за царя и царствующий дом. Далее, создатели "нового религиозного сознания" и "новой Церкви" стали пропагандировать странный выход из общественного кризиса - надо, считали они, лишить монархию религиозной санкции, религиозно "размазать" (их дьявольское словцо!) помазанника-самодержца, таким манером устранив последнюю поддержку самодержавия в народе. Вот уж воистину: "Мы - над бездною ступени, // Дети мрака..."

Здесь речь не идет о том, что Мережковские повинны в трагедии России. Речь вообще о поколении соблазнителей и прельстителей духовных. Они ведь сами первыми возопили от ужаса, когда на их голову полетели первые же обломки рухнувшего государства, с таким бессовестным артистизмом ими же и подточенного! Время, эпоха сделали Гиппиус поэтом трагического мироощущения. В блистательной плеяде представителей Серебряного века она занимает ту часть звездного небосвода, где в туманной дымке мерцает холодноватый таинственный свет ее очень странной судьбы и лирики, притягательность которых неизменно возрастает в такие замутненные времена, как нынешнее. Кажется, подбери только ключ к их разгадке, и ты приблизишься к пониманию нескончаемой русской трагедии. Но оставила ли поэтесса этот ключ, вот в чем вопрос. Она лишь намекнула: "...Есть какое-то одно слово, // В котором вся суть". Но какое это слово? Где-то оно лежит в ее стихах. Будем же внимательны к тому, что оставляет русская поэзия нам, уходящим из века двадцатого в неизвестность века наступающего...
Геннадий Красников
http://www.ng.ru/culture/1999-11-26/7_obras.html

«ПОЖАР В СУМАСШЕДШЕМ ДОМЕ»: КАК ГИППИУС ПОПАЛА В ЛОВУШКУ В ЭМИГРАЦИИ
Разговор о предреволюционных дискуссиях, протекавших в России в начале XX в., не может быть полным без упоминания одной из главных фигур тех лет - писательницы и поэтессы З.Гиппиус. Потеряв роль покровительницы интеллектуально-философского движения, столкнувшись с невозможностью публиковаться в России, она вместе с супругом Дм.Мережковским стала центром притяжения сограждан, которым тоже не нашлось места в СССР, однако неосторожность мужа стоила ей благополучия.


Для З.Гиппиус, завоевавшей к началу XX в. статус одной из ключевых фигур «Серебряного века», творчество на протяжении 1-ой половины жизни было неразрывно связано со служением высшим, «надмирным идеалам»: свои стихи она сравнивала с молитвами, называла их формой словесной музыки, молодые поэты считали ее суд строгим и суровым - Гиппиус требовала полной отдачи служению красоте и истине в духовно-религиозном понимании. Перелом в ее мировоззрении можно обозначить с точностью до конкретной даты - его причиной стал разгон шествия рабочих к Зимнему дворцу 9-го января 1905 г., подавленный по приказанию Николая II с применением оружия. В результате событий, получивших название «Кровавое воскресенье», были убиты более 100 демонстрантов. Произошедшее произвело столь мощный эффект на Гиппиус, что в ее творчество стали проникать политические и гражданские мотивы, которые писательница раньше была склонна обходить стороной. В это же время усилилась неприязнь, которую она вместе с Д..Мережковским
испытывала к действующей власти. Зинаида Николаевна утвердилась во мнении, что «самодержавие - от Антихриста».

В 1906 г. супруги уехали в Париж на 2 года, а после возвращения с новой силой принялись за общественно-литературную деятельность, в их квартире стали проводиться собрания религиозно-философского общества. Начало Первой мировой войны стало горьким подтверждением их мрачных прогнозов, однако оставаться в стороне от происходящего Гиппиус не хотела - в военное время она писала российским солдатам письма на фронт от имени 3-х «простых женщин», чаще всего они содержали в себе стихи. Февральская революция вселила в нее надежду на скорое окончание войны - работу Временного правительства Зинаида Николаевна связывала с началом работы над реализацией принципов, обсуждавшихся в кругах интеллигенции. В это же время произошло сближение ее и Мережковского с Керенским. Дальнейшие события изменили ее отношение к политическим фигурам этого переходного времени.

«Как для мышей все делится на них, мышей и на кошек, так для этих «революционеров» одно деление: на них, левых и - на правых. Все Керенские знали (и это уж в кровь вошло), что они «левые», а враг один - «правые». Революция произошла, хотя они ее и не делали, «левые» восторжествовали», - писала она в дневниках. Ее возмущение вызывало легкомысленное отношение правительства Керенского к большевикам из-за идеологической близости. Она подчеркивала, что сторонники партии Ленина уже «давно у них взяли лозунги для победы и гораздо умнее с ними обращались». Настоящим крахом надежд на позитивные изменения стала Октябрьская революция - для Гиппиус и Мережковского победа большевиков означала не только приход ко власти их политических врагов, но и сошествие на Россию темных сил, «надмирного зла», «грядущего Хама». В дневниках тех лет она  писала о неспособности людей протестовать из-за голода, о массовых убийствах граждан сотрудниками ЧК, о горах мертвых лошадиных тел на улицах. В 1918 г. она составила сборник «Последние стихи», а в декабре 1919 г. Мережковскому удалось получить мандат под разрешение на выезд из города для чтения красноармейцам лекций по истории и мифологии древнего Египта. Они покинули Петроград и отправились в Минск через Бобруйск, по пути публикуя статьи антибольшевистского характера в местной прессе. Перебравшись в Варшаву, супруги сблизились с польским отделением Русского комитета, начали вместе редактировать газету октябре 1920 г. они обосновались во Франции, где основали общество «Зеленая лампа», которое должно было послужить площадкой для разрозненных эмигрантов, которые были вынуждены бежать из России. После убийства эмигрантом предпоследнего президента Франции Поля Думера положение русских в Париже серьезно ухудшилось. Одновременно с этим творчество Мережковского, который уделял в своих романах много внимания истории Италии и Рима, стало набирать популярность в Италии. После серии лекций о Леонардо да Винчи в 1932 г. они по приглашению Б. Муссолини переехали из Франции в Италию на 3 года. Гиппиус была шокирована заключением советской власти с гитлеровской Германией «Пакта о ненападении», который писательница назвала «пожаром в сумасшедшем доме». В это же время она написала статью «Опыт свободы», в которой подвела неутешительный итог идеологическим исканиям эмиграции «младшего поколения». Но главный удар ожидал ее с самой неожиданной стороны - после нападения войск Германии на СССР ее муж обратился к немцам по радио с призванием бороться с большевистской властью. Сама писательница занимала непримиримую антигитлеровскую позицию. Ее секретарь В.Злобин писал, что после речи Мережковского она сказала ему: «Теперь мы погибли». Его призыв стали тиражировать в газетах, его необдуманный шаг разрушил практически все связи как в эмигрантском сообществе, так и среди европейцев. Их квартиру в Париже опечатали за неуплату аренды, а в конце 1941 г. умер муж, с которым Гиппиус «не разлучалась ни на день».

Последние годы своей жизни, которые писательница провела практически в одиночестве, она вернулась к стихам, работала над биографией своего супруга, которую не успела закончить. Гиппиус много работала по ночам, доводя себя до изнеможения. Как вспоминала Н.Тэффи, в последние месяцы она стала хуже слышать, из-за чего гостям приходилось кричать в ее квартире. В своих мемуарах Тэффи рассказывала, что серьезное ухудшение в состоянии ее подруги началось после посещения парикмахера, у которого та хотела делать прическу «индефризабль». «У нее отнялась правая рука. «Это оттого, что Дмитрий Сергеевич, гуляя, всегда опирался на мою руку», - говорила она. И мне казалось, что эта мысль ей приятна потому, что она давала желанный смысл и как бы освящала ее страдания. Последние дни она лежала молча, лицом к стене и никого не хотела видеть», - писала Тэффи. Гиппиус всего на неделю пережила окончание Второй мировой войны. По словам Злобина, перед смертью по ее щекам скатились две слезы, а на лице проступило «выражение глубокого счастья». Последней ее дневниковой записью стали слова: «Я стою мало. Как Бог мудр и справедлив».
Борис Шибанов
09.09.2019. Газета.ру

https://www.gazeta.ru/culture/2019/09/09/a_12638539.shtml


О З.Гиппиус. Критика, статьи, воспоминания.
Читатьhttps://gippius.com/about/zlobin_tyazhelaya-dusha.html
Прикрепления: 7246710.jpg(24.1 Kb) · 1825566.jpg(6.2 Kb) · 6794151.jpg(12.1 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Вторник, 03 Дек 2019, 21:07 | Сообщение # 3
Группа: Администраторы
Сообщений: 6074
Статус: Offline
К 150-летию со дня рождения Зинаиды Гиппиус
ПОТЕРЯННАЯ ГИППИУС


Когда случилось (совпавшее с перестройкой и быстро прошедшее) увлечение Серебряным веком, о ней, да, вспоминали много. Но как-то непоправимо вторым рядом, заслоненным первыми звездами, переросшими десятилетия цветения декаданса. Забавно, что сами звезды как раз восторженно отводили ей передовые позиции, в большинстве своем отзываясь о «декадентской мадонне» с явным перебором. 150-летний юбилей - весомейший повод поговорить о З.Н. Гиппиус, явно в последние годы вниманием не избалованной.

В.Брюсов: «Как сильный, самостоятельный поэт, сумевший рассказать нам свою душу, как выдающийся мастер стиха, Гиппиус должна навсегда остаться в истории нашей литературы». А.Белый: «Среди истинно культурных художников имя З.Гиппиус занимает видное место. Из писательниц женщин она одна вооружена всем, что составляет основу и мощь утонченной культуры. В этом ее незабываемое значение».

С Брюсовым и Белым Гиппиус развела революция в стадии октября 1917 г. - и обоих Зинаида Николаевна прокляла (что зафиксировала потом в небезынтересном мемуарном цикле «Живые лица», написанном в эмиграции). Если у 1-го было просто принятие социалистических идей и вождей, отчасти конъюнктурное, то у 2-го - отношение к соц. катаклизму куда более сложное, чем у самой поэтессы. Результат един; хрестоматийный разрыв с А.Блоком - в ту же строку. С вышеприведенными восторгами занятно корреспондируют реплики В.Маяковского и С.Есенина. Они поменяли жанр и тональность, перевели панегирик в анекдот и тем самым сделали Зинаиду Николаевну персонажем - качество, в котором она сейчас, пожалуй, наиболее, а может быть, и единственно интересна. Владимир Владимирович упомянул Гиппиус в качестве примера нелепого микса революционной хроники со старыми ямбами, «интеллигентским язычишкой». Четверостишие: «Мы стали злыми и покорными,/ Нам не уйти./ Уже развел руками черными/ Викжель пути». Особенно троллить коллегу здесь Маяковский не собирался, но ведь и впрямь - даже знатоки, километрами помнящие пестрый и горький поэтический строй Серебряного века, из оной с ходу воспроизведут разве что именно таинственный «Викжель». А когда пожелают освежить в памяти немалое наследие символистской метрессы, легко удостоверятся: Маяковский определил в бессмертие единственную строфу, мало-мальски того достойную. А примиряющее «тогда они все так писали» оправданием для поэта никак не звучит.

С Есениным еще интереснее. Легендарный эпизод, когда юное крестьянское дарование таскают по петербургским салонам, Зинаида Николаевна с лорнетом («Гиппиусиха», по словам Есенина), ее издевательский вопрос про «интересные гетры». Поэт не теряется: «это валенки». Никакого деревенского наива: оба выдающиеся актеры в мистерии русского декаданса, «изломанных и лживых жестов». Но Гиппиус все же Есенина переиграла (опыт, возраст), когда представила ему обоих своих мужей - Мережковского и Философова, объяснив, что супруги - синхронизированные. Есенин-таки «поплыл» - ну, 20 лет парню, его скандалы и браки случились позже.


худ. Л.Бакст. 1900

Муж у Гиппиус был один - Д.С. Мережковский. Их брак, который, как отмечали современники, не следует понимать «в романтическом смысле», - один из самых счастливых и интересных в русской культуре. Супруги прожили вместе 52 года, «не разлучаясь ни на день». Союз, прежде всего духовный, определит дальнейшую судьбу 2-х художников и множество событий в русской культурной жизни (и не только) 1-ой половины XX в. Статус супруги Дмитрия Сергеевича прописывает Зинаиду Николаевну в истории с куда большими основаниями, нежели ее художественное и, так сказать, социально-бытовое творчество. Мережковский и на сегодняшний взгляд - фигура в русской культуре крупнейшая. И нынешнее его пребывание в полузабытьи и невостребованности - несправедливость вопиющая. Да, его философские и метафизические поиски (символистские манифесты, «Третий завет», «Новая церковь») любопытны прежде всего как иллюстрация к огромной теме «интеллигенция и революция» и ценны сегодня как орнаменталистика Истории. Но работы о Толстом и Достоевском по-прежнему свежи, глубоки и оригинальны, публицистика начала века великолепна, спорна и во многом актуальна. Но главное достижение Дмитрия Сергеевича - русский историософский роман. Именно Мережковский породил и выпестовал этот жанр, сделавшийся с тех пор одним из магистральных в нашей литературе. Но самым знаковым, наверное, сейчас выглядит послеоктябрьский сюжет жизни Гиппиус и Мережковского. В Париже (недвижимость в Пасси была куплена еще в 1911-м) они уверенно претендуют на статус духовных вождей первой эмиграции, закрепленной известным слоганом авторства Зинаиды Николаевны «мы не в изгнании, мы в послании».


Именно они создали идеологему русской эмиграции: в плане духовном, когда вне Родины идет создание особого культурного мифа, набора смыслов и символов. Чрезвычайно показательны дневники Гиппиус, вероятно, наиболее адекватный ее мысли и темпераменту жанр (особенно 2-х первых революционных лет и эмигрантского периода). Они демонстрируют не массовый, но и отнюдь не случайный путь русского либерала, который при всех своих исканиях все равно проклянет Родину, а потом и кинется в объятия ее завоевателям-людоедам. Мережковские с 1932 г. нежно (и взаимно) любят Б.Муссолини, подолгу гостят в фашистской Италии. После нападения Гитлера на СССР Дмитрий Сергеевич выступает со знаменитой радиоречью, приветствуя очередной поход просвещенной Европы против большевистского варварства. Основная масса эмиграции такую позицию осудила, да и сам Мережковский, узнавший о зверствах оккупантов, вскоре разочаровался. Скончался он в декабре того же 41-го. Зинаида Николаевна символично ушла в 1945-м, так и не окончив свой последний труд - биографию мужа. Ее биограф, В.Злобин, через несколько лет написал чрезвычайно проницательные слова: «Будем справедливы: немногие в жизни страдали от любви так, как страдала она. Почему же она не только ничего не приобрела, но все потеряла?».
Алексей Колобродов
14.11. 2019. газета "Культура"

http://portal-kultura.ru/articles/books/296850-poteryannaya-gippius/

ПЕРВАЯ ЛЕДИ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА



Вот и всё. Ни добра, ни зла.
Не бывала весна блаженнее…
Двадцать лет, как ты умерла,
Но не меркнет солнце весеннее.


Это последние строки сти­хотворения «Дружноселье», написанного В.Зло­биным, бессменным секрета­рём Мережковских и автором 1-ой книги о З.Гиппиус. Ныне прошло 150 лет со дня ее рождения. Но свет этот не меркнет, хотя для нас он скорее не солнечный – лунный. Есть «люди лунного света». З.Н. Гиппиус – из таких. Впрочем, она могла быть вся­кой. Надменная «дама с лор­нетом» вдруг оборачивалась маленькой девочкой, весёлой сестрёнкой. «Петербургская Сафо», «зеленоглазая наяда» оказывалась «ведьмой», «белой дьяволицей». Изящное наду­шенное существо заговаривало с Г.Риккертом о фило­софии и мистике, удивляя мэтра неокантианства понима­нием предмета. С кем только она не была зна­кома, кто только не называл её в стихах, не описывал в мемуа­рах, не упоминал в письмах! Её имя стоит в посвящениях Бло­ка, Брюсова, Белого, Сологуба, Адамовича. Со страниц мемуа­ров Тэффи, Белого, Маковско­го, Перцова, Берберовой она сходит как живая. Есть она в дневниках Буниных. Иль­ин сочиняет язвительные (но очень смешные) стихи о ней и посылает Шмелёву. А её соб­ственные письма!

М.Вишняк сравнивает их с «прелестными письмами» в стан врага: Зинаи­да Николаевна была масте­ром политико-литературной интриги. Но как хороши эти послания – их намёки между строк, умолчания, и ей одной свойственная, неповторимая интонация!.. Кому она только не писала, кто в разное время не входил в её круг! Бердяев, Карташёв, Савинков, Керен­ский – это уже не литераторы, а философы и политики. И – не забудем – она 52 года, не разлучаясь, прожила с Мереж­ковским, который был прежде всего «очень умный человек» (характеристика Чехова доро­гого стоит.)
«Единственность» З.Гиппиус, её неповторимость тщательно продумана и есте­ственна одновременно. Гип­пиус, конечно, играет роль; она играет разные роли. В теа­тральном, маскарадном Сере­бряном веке она своя из своих, на своей сцене. И век отдаёт ей дань: удивления, восхищения или негодования. Но не только очарование, обаяние, charme – причина её известности. Когда Мереж­ковский вёз рыженькую бес­приданницу из Тифлиса по Военно-Грузинской дороге (она опишет именно эту дорогу в своих воспоминаниях, а в их жизни потом будет много дру­гих дорог!), предполагал ли он сделать из неё «первую леди Серебряного века»? Возмож­но. Мережковский понимал значение женщины – хозяй­ки салона, он окончил истори­ко-филологический факультет Петербургского университета (Гиппиус гимназии не окончи­ла, хотя по отцу происходила из немецкого дворянского рода). «Зиночка» не обманула его ожиданий. Сначала она вошла в салоны Полонского, Вейнин­гера; довольно скоро и сами Мережковские организовали журфиксы по воскресеньям: до 1912 г. в доме Мурузи на Литейном, потом на Сергиев­ской.

Большую роль супруги сыграли в устроении религи­озно-философских собраний (1901–1904), религиозно-фило­софского общества (1907–1917). В первые годы эмиграции был создан антибольшевистский «Союз непримиримых», затем литературно-политическое общество «Зелёная лампа» (1927–1939) «двух уровней»: для широкого круга публики и более узкого, близких дру­зей и единомышленников (так было и в России). А ещё – тесное сотрудниче­ство с эсерами до революции, активная антибольшевист­ская деятельность в Поль­ше (1920–1922). И – журна­листская работа. До револю­ции – в собственном «Новом пути», участие в журналах «Мир искусства», «Весы», «Рус­ская мысль», в газетах «Сло­во», «Речь», «День», «Утро Рос­сии». В эмиграции – уча­стие в газетах «Общее дело», «Последние новости», «Возро­ждение», в журналах «Совре­менные записки», «Звено», «Числа», «Новый дом», «Новый корабль» – называем только самые крупные или значимые для неё издания. А.Край­ний (её псевдоним) был тон­ким критиком и остроумным полемистом, которого высоко ценили не только единомыш­ленники. И вот всё это ушло. Роли сыграны, занавес закрылся, декорации упали. Но если ранее сам человек, обаяние личности, его значи­мость в лит. жизни могли заслонить собствен­но творчество, то теперь оно выходит на 1-ый план: сти­хи и проза Гиппиус, её крити­ческие статьи. Стихи были оценены уже при жизни и ныне прекрасно изданы и прокомментированы. Регуляр­но организуются конференции и в России, и за рубежом, выхо­дят сборники докладов и статей. Проза тоже собрана, дореволю­ционная – Т.Ф. Прокоповым, эмигрантская – А.Н. Николю­киным. М.В. Гехтманом состав­лена библиография прижиз­ненных публикаций Гиппиус. Прокомментированы мемуары и эмигрантская публицистика.

Так кто же Гиппиус в первую очередь? Поэт, прозаик или литературный критик? Поэт, и очень своеобраз­ный. Столь же «единствен­ный» (эпитет приписывается А.Блоку), как и человек. Если искать традицию – вероятно, надо вспомнить Е.Баратын­ского: по связи с философией, холодности, глубокой печали, а в конце жизни – безнадёж­ности. Но стихи Баратынского не столь «сделанные», продуманные в форме. Такое внима­ние именно к форме, к поэзии как ремеслу – свойство поздне­го времени, Серебряного века. Золотой мог позволить себе большую свободу. Есть ряд ярких определений для стихов Гиппиус. «Электри­ческие» (эпитет Бунина), «запи­си в дневнике» (Г. Адамович), «жёсткая и терпкая сухость» (С.Маковский). Современ­ный литературовед О.Блинова предлагает образ самой Гиппи­ус: «кипящая льдистость»… Нам нравится сравнение с ледяны­ми цветами, распускающимися зимой на окнах: с их обжигаю­щим холодом, хрупкой красо­той и тонкостью, геометриче­ской точностью линий. Перечислим некоторые осо­бенности этих стихов – то, чем они выделяются даже на фоне причудливого Серебряного века с его «цветистой сложно­стью». Прежде всего, это религи­озная поэзия. Дело совсем не в попытках сочинять собствен­ные «молитвы» (звучащие порой весьма двусмысленно). Дело в другом: в обращении к важнейшим понятиям рели­гии – к вере, любви и покая­нию. В наличии собственного религиозного опыта, без кото­рого их понимание невозмож­но.


Ещё в начале века она обра­щается к Спасителю с такими словами:
Ни о чём я Тебя просить не смею,
всё надобное мне – Ты знаешь сам;
но жизнь мою, – то, что имею, –
несу ныне к Твоим ногам.

Самые сильные её пережива­ния – греха, соблазна и борьбы с ними. На эту тему написан замечательный рассказ – «Свя­тая плоть» (1901, первоначаль­но – «Чистая сердцем»). Сила, которую героиня проявляет в борьбе с соблазном, хвала этой силе – заставляет вспо­мнить «Дуэль» Чехова. В поэзии тема звучит без­надёжнее (Гиппиус в поэзии жёстче, чем в прозе, особенно в эмиграции):

И мы простим, и Бог простит.
Мы жаждем мести от незнанья.
Но злое дело – воздаяние
Само в себе, таясь, таит.


2-ая особенность её поэ­зии – глубокий философский смысл. В начале века она не зря читала В. Соловьёва, а потом – А.Бергсона. Темы, которые её занимают: возможность пони­мания, сущность игры и поэ­зии, смерть, время. Гиппиус замечательно чувству­ет неповторимость момента, бег времени, его очарование:

Освещена последняя сосна.
Под нею тёмный кряж пушится.
Сейчас погаснет и она.
День конченый – не повторится.


Это тоже есть в прозе: доре­волюционной (в «Небесных словах»), отчасти в эмигрант­ской (в «Кольце молчания»).И 3-е отличие её стихов – их продуманное мастерство. Это тщательная, филигран­ная отделка: метрики, строфи­ки, рифмики. Всё приведено в строгое соответствие с темой. Выверены аллюзии, отсылки к другим текстам. Зашифро­ваны намёки – для знающих… Она не случайно учила молодых поэтов стихосложению – имен­но секретам мастерства. В сочетании с силой, экс­прессией, публицистическим накалом это даёт замечатель­ные образцы:

Невозвратимо. Непоправимо.
Не смоем водой. Огнём не выжжем.
Нас затоптал – не проехал мимо! –
Тяжёлый всадник на коне рыжем.


Кажется, что это писал мужчина. Нет. Гиппиус – женщина в высшей степени. И сыгранные ею роли, и желание понять, и жажда понимания, и интерес к другим людям, вниматель­ность – всё оттуда. Она настоль­ко хорошо знает женскую при­роду, что ей нет нужды надевать эту маску. Чего стоит рассказ «Все люди – братья»! Его мог­ла написать только женщина. И часто в конце её критиче­ских статей, её стихов, эта жен­ская интонация, как насмешка или лёгкий вздох, – слышатся.

Был дан мне ключ заветный,
И я его берёг.
Он ржавел незаметно…
Последний срок истёк.

На мост крутой иду я.
Речная муть кипит.
И тускло бьются струи
О сумрачный гранит.

Невнятно и бессменно
Бормочут о своём,
Заржавленною пеной
Взлетая под мостом.

Широко ветер стужный
Стремит свистящий лёт…
Я бросил мой ненужный,
Мой ключ – в кипенье вод.

Он скрылся, взрезав струи,
И где-то лёг, на дне…
Прости, что я тоскую.
Не думай обо мне.


Прошло столько лет – а мы всё думаем о ней.
Елена Осьминина, профессор Московского государственного лингвистического университета
20.11. 2019. Литературная газета


Музей Серебряного века
Выставка «„МНЕ НУЖНО ТО, ЧЕГО НЕТ НА СВЕТЕ…”. Зинаида Гиппиус. К 150-летию со дня рождения»


Современники З.Гиппиус называли ее «декаденткой», в советские годы ее имя лишь коротко упоминалось с негативными характеристиками, а произведения не печатались. В конце 80-х годов XX в. интерес к ее творчеству возродился. В наши дни она признанный классик русской литературы. Выставка, посвященная одной из самых известных представительниц Серебряного века, поэтессе, писательнице, драматургу, лит. критику проводится впервые и представляет собой исследовательскую попытку понять, кто для нас З.Гиппиус сегодня.

Выставка основана на коллекции ГМИРЛИ имени В.И. Даля, связанной с творческой биографией З.Н. Гиппиус: это изобразительные материалы, оригинальная и тиражная графика, фотографии, печатные издания, рукописи. В зрелом возрасте Зинаида Николаевна утверждала, что ее всегда занимали не только исторические события, свидетелем которых она была, но, главным образом, люди в них: «Занимал каждый человек, его образ, его личность, (…) его сила, его падения - его путь, его жизнь».

На экспозиции представлено множество образов людей, с которыми Гиппиус была дружна, близка, знакома: от старцев с «благоуханными сединами» Плещеева и Полонского, «учителя юности» Михайловского, «декадентов» Брюсова и Белого, реалистов Бунина и Горького, поэтов Блока, Есенина, а также революционеров, министров, в эмиграции ставших «обветшалыми политиками», до русских поэтов-эмигрантов. Ко всем Гиппиус предъявляла высочайшие требования, т. к. считала, что она обязана «держать знамя» русской литературы. На выставке экспонируются портреты современников поэтессы. Один из них - портрет В.Розанова кисти художника И.Пархоменко. Художник, создавший галерею портретов известных деятелей культуры XX в., большая часть которой хранится в фондах музея, представлен на выставке также как автор портретов П.Струве, А. Суворина, П.Боборыкина. С ними Гиппиус связывали разные отношения - от знакомства до многолетних деловых связей. Интересны портреты В.Ходасевича, К.Чуковского, А.Волынского, Ф. Сологуба работы Ю.Анненкова. Необычен портрет А.М. Горького художника В.Шухаева.

Небольшой серией работ представлены места, связанные с Гиппиус: выставка начинается показом видов г. Нежина в Черниговской губернии, где юную Зинаиду обучали приглашенные на дом профессора из «Гоголевского института» (Нежинский гос. университет им. Гоголя). После переезда в Москву она успешно училась в московской частной гимназии Софьи Фишер. После замужества переехала с Д.Мережковским в Петербург, где адреса квартир менялись. Итальянское путешествие 1891 г. - первая их семейная поездка. Неожиданная встреча в Венеции с Чеховым и Сувориным, их общение в Италии - отдельная глава на выставке. В конце 1919 г. Мережковские покинули умирающий, холодный Петроград, суженный в дневниках писательницы до пределов неотапливаемой квартиры, где было невозможно работать и не оставалось надежд на будущее. В эмиграцию, в Париж, Мережковские приехали через Варшаву, где несколько месяцев работали как публицисты, борясь против большевиков. В Польше Мережковские расстались с многолетним соратником Д.Философовым.

Фотографии и тиражная графика - основная по объему часть выставки: это «старцы» с «благоуханными сединами», любимые Гиппиус А.Блок, А.Белый, Ф.Сологуб, критикуемые ею в периодике поэт К.Бальмонт, «реалисты» Л.Андреев и А.Куприн, а также писатель А.Ремизов, «парламентский заговорщик» Б.Савинков, А.Керенский, о котором Гиппиус, несмотря ни на что, всегда отзывалась с любовью и пониманием. На выставке представлена часть коллекции шаржей разных художников на А.Куприна - прижизненные газетные и журнальные вырезки. Экспонируются шаржи на современников, с которыми Гиппиус связывали сложные отношения, некоторых она не любила и не скрывала этого, негативно отзывалась о Горьком, Брюсове, Чулкове, Маяковском, Луначарском. В книжной коллекции ГМИРЛИ хранятся многие прижизненные издания Гиппиус - от публикации первого рассказа «Злосчастная» в либеральном журнале «Вестник Европы», первого выступления в качестве критика и ранних стихотворений, написанных в непривычной тогда манере («Песня» и «Посвящение»), на страницах журнала «Северный вестник», до книг, изданных в эмиграции, в том числе в переводе на французский и с дарственными надписями современникам на русском и французском языках. Центральные экспонаты - рукописи Гиппиус.

Почерк - часть неповторимого образа поэтессы, примета ее необычного, оригинального стиля. Представлены автографы ее стихотворений разных лет; письма к А.Волынскому и С.Ремизовой-Довгелло, жене писателя Ремизова; визитная карточка Гиппиус. К выставке подготовлен фильм, демонстрирующий материалы из коллекции музея в сопровождении рассказов сотрудников об экспонатах, связанных как с историей предметов и их создателей, так и с творческой биографией З. Гиппиус, имя которой стало легендой.
Выставка работает до 26 февраля 2020 г.
График работы: вт, пт, сб, вс — с 11:00–18:00
ср, чт — с 11:00–21:00. Пн - вых. день
Адрес музея: Проспект Мира, д. 30
https://goslitmuz.ru/visitors/exhibitions_activity/current/10636/
Прикрепления: 1590908.jpg(13.9 Kb) · 0083131.jpg(12.5 Kb) · 3897049.jpg(7.6 Kb) · 6469553.jpg(8.0 Kb) · 3260881.jpg(10.9 Kb) · 2724655.jpg(13.8 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Понедельник, 18 Май 2020, 20:30 | Сообщение # 4
Группа: Администраторы
Сообщений: 6074
Статус: Offline
В декабре 1908 г. в гостинице "Националь" поселились приехавшие в Москву В.Мережковский и З.Гиппиус.


Известная поэтесса Серебряного века снискала заслуженную популярность читающей аудитории, среди ее поклонниц была и юная москвичка Мариэтта Шагинян, незадолго до этого, в ноябре 1908 г., написавшая очаровавшей ее поэтессе письмо, полное восторга и даже экстаза.


Гиппиус пригласила Шагинян к себе в номер, и они кратко побеседовали о стихах, о любви и о погоде. 19-летняя Мариэтта страдала глухотой, и это обстоятельство, как известно, сопровождало ее всю долгую жизнь (а прожила она без малого век). Но с памятью у нее было все в порядке. Она хорошо помнила ту первую встречу со своим кумиром в гостинице и в особой шкатулке хранила это письмо, написанное на особой фирменной бумаге с маркой и посланное ей в конверте «Национальной гостиницы»:
«Москва, 7 декабря 1908. В город. Мариэтте Сергеевне Шагинян. Мал. Дмитровка, Успенский, д. Феррари, кв. 5. Я сегодня уезжаю, милая Мариэтта. Я думала, что напишу вам из СПб., где, во всяком случае, у меня будет скорее свободная минутка. Конечно, я не сержусь на вас и ваше отношение ко мне не считаю смешным… я только считаю его опасным для вас. Вы так хорошо писали о фетишизме, а теперь вдруг у меня является чувство, что вы можете сделать меня фетишем. Я вам говорю это резко, потому что мне кажется – вы достойны моей откровенности. Любите мое больше меня, любите мое так, чтобы оно было для вас, или стало ваше – вот в этом правда, и на это я всегда отвечу радостью. Любить одно и то же – только это и есть настоящее сближение. Я не люблю быть «любимой», тут сейчас же встает призрак власти человеческой, а я слишком знаю ее, чтобы не научиться ее ненавидеть. Я хочу равенства, никогда не отказываюсь помочь, но хочу, чтобы и мне хотели помочь, если случится. Я хочу равенства. И боюсь за других там, где для меня уже нет соблазна. Пишите мне все, как обещали. Не сердитесь на меня за мою прямоту, а поймите ее. Правда, вы пишете стихи? И в 20 лет, и теперь, уже издаете книжку? Может быть, вы пишете очень хорошо, а все-таки, может быть, торопитесь. Какие люди разные! Я печаталась 15 лет прежде, чем меня уговорили издать мою единственную книгу стихов. И как теперь, так и в 17 лет я писала 2–3 стихотворения в год – не больше. Не было в мое время и того моря поэтов, в котором утонет ваша книжка, как бы она хороша ни была. Впрочем, разны люди. Буду ждать вашего письма в СПб. (Литейный, 24). Я стану отвечать вам иногда длинно, иногда кратко, как сможется. Но всегда прямо, не потому, чтобы не умела иначе, а потому, что с вами иначе не хочу. Ваша З.Гиппиус».

Через год Шагинян бросила Москву и устремилась в Петербург, чтобы быть рядом с объектом своего поклонения. «Люблю Зину на всю жизнь, клянусь в этом своею кровью, которою пишу», – переживала Шагинян в феврале 1910 г.  Но любовь, как известно, слепа, и потому постепенно Мариэтта пришла к противоположному выводу: «Какая же я была дура, что не понимала эту старую зазнавшуюся декадентку, выдающую себя за «саму простоту!».


После 1917 г. пути двух поэтесс не могли не разойтись: Гиппиус эмигрировала, а Шагинян стала известной пролетарской писательницей, классиком советской литературы и даже Героем соцтруда. Но ту памятную встречу в «Национале» запомнила она на всю жизнь.
Из книги А.Васькина "Тверская улица в домах и лицах"
http://knizh.ru/read45765/3.html
Прикрепления: 8514559.jpg(10.0 Kb) · 9817525.jpg(11.1 Kb) · 4336774.jpg(7.7 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Суббота, 03 Апр 2021, 12:37 | Сообщение # 5
Группа: Администраторы
Сообщений: 6074
Статус: Offline
ЗИНАИДА ГИППИУС: ЛЮБОВЬ СВЯЗЫВАЕТ НЕБО И ЗЕМЛЮ


Она всегда писала от лица мужчины. Не потому ли и мы говорим о ней только в мужском роде: поэт, прозаик, критик, драматург, редактор. Ее стихи становились событием, романы выходили в лучших издательствах, пьесы шли в Александринском императорском театре и не сходили со сцены даже после - уникальный случай в истории театра! - ее бегства из СССР. В женском роде ей и ныне подходит, пожалуй, лишь одно определение - Легенда Серебряного века.

Она умерла в воскресенье, в 3 час. 33 мин. Гроб опустили на гроб мужа. В 1945-м, сразу после войны, на русском кладбище под Парижем это было в порядке вещей. И поскольку ее интимный дневник - "Дневник любовных историй" - опубликуют на Западе только через четверть века, а у нас и того позже, никто, стоя у ее могилы, так и не узнал, что усопшую по-настоящему интересовали в жизни только две вещи: любовь и как раз смерть. Она не успеет закончить поэму "Последний круг", зато успеет написать в ней: "Любовь - это главное в человеческой жизни; любовь связывает небо и землю".

Это о З.Гиппиус - декадентской мадонне, "белой дьяволице", - женщине, которую сам Бог, как пишут, удостоил "ручной выделки", выпуская всех прочих "пачками" и "сериями"; наконец, о поэтессе, которую уже при жизни звали "Достоевским русской поэзии". Таких, как она, не было. Да и не могло быть. Ведь целью ее существования было стать "не как все". Отказалась от титула (говорят, была из рода баронов фон Гиппиус), не желала, будучи немкой, учить немецкий, подписывалась мужскими псевдонимами, отбирала у влюбленных в нее обручальные кольца и вешала их в изголовье кровати. Хорошо знавшая ее Н.Берберова написала: "Она выработала в себе две внешние черты: спокойствие и женственность. Внутри она не была спокойна. И она не была женщиной..."

Жарким днем в начале августа 1927 г. на парапете набережной Круазетт в Каннах сидели, безмятежно болтая ногами, две женщины. Со спины выглядели ровесницами, хотя одной было 58, а другой - 26 лет. Первую молодили шелковый полупрозрачный шарф, который развевался вокруг шеи, тяжелые рыжие волосы, уложенные в прическу, и худенькая гибкая спина под розовой кофточкой. Обе были поэтессы, обе известны в России, из которой эмигрировали, и обе, это ясно уже теперь, остались в истории русской литературы... Они разговаривали, но никто, разумеется, не слышал их беседы. Разве что чайки. Но одна фраза донеслась, представьте, даже до нас: 
- "Ах, Зинаида Николаевна, - воскликнула та, что моложе, - вас уважают за то, что вы интересуетесь возвышенным!.."
- "Я чуть не упала с парапета от такого понимания моей "формулы",
 - усмехнется потом Гиппиус. - Это Толстой интересовался "возвышенным". Я иное разумела. Интересоваться интересным. Это главное..."

Да, она интересовалась интересным, а "интересное" бывает, по словам Гиппиус, "всех размеров и состояний". И Бог, и дьявол, и поросенок, и любовь, и звезды. Интересны даже водяные пауки в ручье, на которых она с мужем загляделась как-то в Альпах; те так работали лапками, что Мережковский закричал вдруг: "Зина! Они - против течения! Они совсем как мы с тобой..."

"Против течения"... Кажется, это было в их жизни всегда. И уж точно было в Петербурге, когда они поселились в знаменитом доме Мурузи на Литейном, 24. Здесь февральской ночью 1892 г. узкобедрая, гибкая 23-летняя женщина с пышными, "спущенными" на ночь волосами зажгла на столе керосиновую лампу (та была в виде совы с желтыми глазами) и, раскрыв тетрадь, вывела по-французски: "Дневник любовных историй"... Дневники Гиппиус будет вести почти всегда. По цвету обложек назовет их: "Синяя книга", "Черная тетрадь", "Серый блокнот". Будет писать о пережитом, о мировой войне, революциях, эмиграции, и почти все тетради сразу же публиковать. Еще бы, ее мнения подхватывались на лету писателями, титулованными особами, министрами, ее оценки в стихах, прозе, драматургии на все лады обсуждались в столичных салонах и в печати, а дела вроде учреждения Религиозно-философского общества приобретали оглушительный общественный резонанс. Всё так! Но вот странность, сегодня именно дневник о любви, который был не для печати ("я сожгу его перед смертью") и который на Родине опубликуют лишь через полвека после ее кончины, читать без истинного волнения нельзя. Ибо о любви размышляла она, "Зинаида прекрасная", "обольстительный подросток", как назовут ее поэты Брюсов и Маковский, а с другой стороны - "панночка Вия", по словам Одоевцевой, или, как совсем уж круто отозвался о ней Л. Троцкий, вообще "ведьма". Тот так и напишет: "Я не верю в нечистую силу. Ни в чертей, ни в ведьм. Впрочем, в ведьм верю - вспомнил Зинаиду Гиппиус..."


Знакомство с будущим мужем произошло, разумеется, самым загадочным образом. Зина увлекалась стихами Надсона. И вдруг в зачитанном до дыр столичном журнале ей среди дифирамбов Надсону попалось имя молодого поэта, друга Надсона, - Мережковского. Имя запомнилось. А летом, когда она с матерью отдыхала в Боржоми, Мережковский, путешествуя по Кавказу, случайно оказался там же. Лил дождь, в гостиницу "Кавалерская" он не попал и решил немедленно уехать. Но на почте, где заказывал лошадей, его узнал молодой почтарь, латыш Якобсон, которого все звали Силой, который тоже писал стихи и, убеждая Зину выйти за него замуж, говорил ей: "Вы sila, и я sila; вместе мы горы сдвинем". Этот Сила и уговорил юного Мережковского остаться, и в тот же вечер через знакомого гимназиста передал Зинаиде, что у него живет буддист из Индии, ходит в халатах и ни с кем не разговаривает. Зина гимназисту расхохоталась в лицо: "Это вздор. Никакого нет буддиста, ни халатов, а живет у него просто Мережковский". Почему "выскочило" это имя, она никогда не узнает: интуиция, провидение, мистика.

Но ровно через 10 дней как-то само решилось, что они с Мережковским поженятся."Он просто говорил весело, живо, и интересно - об интересном". Смущало одно: "Он - умнее меня. Я это знаю, и все время буду знать и терпеть". Из церкви новобрачные пешком отправились домой, где их ждал просто завтрак, только с шампанским, а затем день прошел, ровно как вчерашний. "Мы с Дмитрием продолжали читать в моей комнате вчерашнюю книгу, потом обедали". Вечером он ушел в гостиницу, а она легла спать и, как пишет, забыла, что замужем. Да так забыла, что наутро едва вспомнила; просто мать крикнула ей через дверь: "Муж пришел. Вставай!" "Муж? - пишет она. - Какое удивленье!.."Так что же, и брачной ночи не было? - спросите, возможно, вы. Не было. Ни свадьбы, ни ночи. Комплексы, патология, упрямство, презрение к "общим местам" даже в чувственной сфере? Не знаю. И никто уже не знает! Беспримерный поединок с собой, некое самоисследование, научный опыт и одновременно эксперимент на себе начался у нее прямо из-под венца...

Не ведаю, восстать иль покориться,
Нет смелости ни умереть, ни жить...
Мне близок Бог - но не могу молиться,
Хочу любви - и не могу любить.
Я к солнцу, к солнцу руки простираю,
И вижу полог белых облаков...
Мне кажется, что истину я знаю -
И только для нее не знаю слов...


"Славянский базар" - этот московский дом на Никольской ул. пока еще цел, хотя давно уже не тот. А ведь здесь, в уютном отеле, состоялась когда-то встреча 2-х светил поэзии, 2-х идеологов модерна, 2-х "прокуроров" русской поэзии - З.Гиппиус и В. Брюсова. Было 12 час. солнечного декабрьского дня, вспоминал Брюсов. "Вхожу, и первое, что вижу, раздетой Зинаиду Николаевну. Разумеется, я постучался, получил "войдите", но зеркало так поставлено, что в нем отражается вся спальня. "Ах, мы не одеты, но садитесь"...

Она в этот приезд поразит Брюсова и тем, что ходила только в белых платьях ("у меня иного цвета кожа не переносит!"). И тем, что без московского жеманства прямо призналась, что у нее болит живот ("не удивляйтесь, у нас принято говорить, когда живот болит"). И тем, что на лекции ее мужа о Гоголе, которая состоится в Историческом музее, поймав солнечный луч на блестящую пряжку своего ботинка, пускала "зайчики" на лбы и носы чинного президиума. Она вообще всех поражала - это было сутью ее.  На обеде с иерархами Церкви могла капризно сказать соседу-священнику: "Как скучно! Подают всё одно и то же. Опять телятина! Надоело. Вот подали бы хоть раз жареного младенца!.." Иерарх побагровеет, поперхнется и больше никогда не сядет рядом с ней.

В другой раз, зазвав к себе знаменитого Горького, поставит свой стул посреди комнаты, наведет на мешковато сидящего в углу "Буревестника" золоченую лорнетку и спросит в упор: "Ну, что вы обо мне думаете?.." Горький пробурчит что-то бессвязное, а Мережковский голосом чревовещателя пояснит: "Зинаиду Николаевну понять нелегко. У моей жены душа темная. У моей жены душа чугунная". А Зина, закинув ногу на ногу, наклоняла свое гибкое тело в сторону Горького и, не сводя с него лорнета, светлым, четким голоском будет вторить мужу: "Да, у меня душа темная. Да, у меня душа чугунная..." И, растягивая в змеиную улыбку яркий рот, наслаждаясь смущением классика, будет ждать ответа... Но особенно удивит в Москве Брюсова тем, что в пух и прах разругает петербургского критика, искусствоведа, соредактора журнала "Северный вестник" Волынского. Брюсов и в дневнике запишет: "Гиппиус не хочет даже печататься с Волынским под одной обложкой". Почему? Он не знал, не мог знать, что Волынский еще недавно был самой большой любовью Зинаиды, что Мережковский, муж, уже солидный писатель, даже провожал ее на свидания с ним и что роман этот закончился полным поражением ее...

Революцию встретили в Петрограде. Они жили тогда на Сергиевской, ныне ул. Чайковского. Он стоял в 2-х шагах от знаменитого Таврического дворца - горнила революции. Вот мимо их углового балкона в прямом смысле прошли (и стройными рядами, и безликими толпами) сначала Мировая война и революции, а потом - война Гражданская.

"Черный, грязный, усыпанный шелухой подсолнухов город, с шатающимися бандами расхлястанных солдат" - эти слова Гиппиус равно относились ко всем этим событиям. "Раскрашенная, в парике, оглохшая от болезни, - видел ее здесь К.Чуковский. - Сидит за самоваром - и ругает с утра до ночи большевиков, ничего, кроме самовара, не видя и не слыша"...

Она и муж ее опять были "против течения", иными словами - против всех. Только теперь, увы, и все были - против них. Их как будто никто не любил уже - из недавно любящих. Ни Керенский, и Савинков, ни Блок, ни Вырубова - никто из бывавших у них на Сергиевской. А кроме того, в этом доме закончился, распался фактически и их многолетний союз с Д.Философовым, "брак", как злословили вокруг, "втроем".


Бред! Разумеется, никакого брака не было. Был союз для создания Новой, небывалой еще Церкви: резали при свечах хлеб на белой скатерти, давали друг другу пить вино из одной чаши, молились, целовали в ладонь руки друг другу и обменивались крестами. Из этого обряда родилось знаменитое Религиозно-философское общество - для свободного обсуждения вопросов Церкви и культуры. Но теперь и Философов уходил от них, вернее - от нее. Об их отношениях напишет потом поэт С.Маковский: "Я был свидетелем завязки этой странной любви между женщиной, не признававшей мужчин, и мужчиной, не признававшим женщин. Уточнять не буду. Одно надо сказать: она сделала всё от себя зависевшее, чтобы дружба их стала настоящей любовью, в данном случае женщина победила в ней неженщину".

Она еле уговорила Философова бежать с ними на Запад. На вокзале, говорят, они теряли чемоданы, до последнего не могли пробиться в вагон, и Мережковский кричал, выдумывая на ходу: "Я член Совета. Я из Смольного!.." Но и это не помогало. Потом он взвизгнул: "Шуба!" - с него, очевидно, в толпе срывали шубу. Но потом, скрючившись в купе, куда набилось 12 человек, вместо 4-х, летя в ледяную неизвестность, она, видя перед собой 2-х Дмитриев - мужа и Философова - не могла, наверное, не думать о том, что сформулировала уже для себя: "Да, верю в любовь, как силу великую. Верю, но знаю, чуда нет и не будет... Не буду же просить подставить мне лестницу к облакам, раз у меня нет крыльев... Хочу того, чего не бывает. Хочу освобождения. Я люблю Дмитрия Сергеевича, его одного. И он меня любит, но... как любят здоровье или жизнь. А я хочу... Я даже определить словами моего чуда не могу".

Любовь - неисполнимость - вот что следует и из слов ее, да и из жизни ее. Все видела и, кажется, поняла главное: любовь - это лестница к облакам, или, другими словами, - недостижимое совершенство... В их парижский дом приходило все русское зарубежье: Зайцев, Бунин, Ходасевич, Георгий Иванов, Тэффи. Гиппиус - сухая, сгорбленная, вылинявшая, полуслепая ведьма "из немецкой сказки" - всех встречала на диване, под лампой. Сидела в старой, но еще элегантной кацавейке, курила тонкие папиросы, вышивала гладью, поблескивая наперстком на узком пальце. И по-прежнему "играла с людьми", словно она, как раньше, как всегда, была на сцене. Словно вновь и вновь доказывала: она - "не как все".

Любила смутить гостя бесстыдным вопросом в лоб, прямотой "от земли", вывертом. Гладя кошку по имени "Кошшшка" (с тремя "ш"), смеялась, что в итоге жизни так и не выучилась "готовить суп". Обожала парадоксы, цедила сквозь зубы: "Если надо объяснять... то не надо объяснять". И все опасались лезть с вопросами, ибо никто не хотел выглядеть дураком. Или говорила: "Один человек - это половина человека". И все смотрели на Мережковского в кресле (он и умрет в этом кресле у камина), думая, что он и есть ее "половина". А она, кажется, смеялась внутри, а может, плакала - кто знает. Известно точно: последними, написанными ее рукой, словами были:"Я стою мало. Как Бог мудр и справедлив". И еще известно, что, несмотря на вечного мужа, на постоянную толпу вокруг, она, оказывается, всю жизнь была страшно одинока. Об этом - каждая страница ее интимного потайного дневника. Одинока, как бывает абсолютно одиноким человек, взобравшийся на высочайшую вершину. На ледяной пик, за которым только облака, небо, Бог. Или, как ракета, оторвавшаяся от земли в поисках неземной любви.

Так сказал о ней летописец русской эмиграции Ю.Терапиано: "Она всегда была подлинной русской патриоткой, глубоко любящей свою родину, - написал он и добавил: - В ней есть холодный блеск взлетающей с земли ввысь ракеты - ракеты, обреченной неминуемо разбиться о какое-нибудь небесное тело, не будучи в состоянии вернуться назад и рассказать нам о том, что там происходит..."

Сначала умер Мережковский, а через 4 года - она. В своем парижском доме на ул. Колонэль Боннэ, 11-бис. До последнего дня они ежедневно ходили гулять в Булонский лес ("Гулянье - свет, - любил приговаривать Мережковский, - а не гулянье - тьма"), потом в одно и то же кафе - пить кофе. Он в потертой бобровой шубе, привезенной когда-то из России, она в шубе рыжего меха, розовой шляпке и всегда - на высоких каблуках. Глядя на них, идущих под руку, было непонятно, кто за кого держится. Уже полвека. Да и зачем это было знать другим?

...Там, на земле, я женщиной считался, - напишет она в последней незаконченной поэме. - Но только что заговорю стихами, Вот как сейчас, сию минуту, с вами, Немедленно в мужчину превращался..." И непонятно у кого спрашивала: "Как знать могу, кто я? И было так до смерти. Хотите верьте мне, а то не верьте... Но я другого не могу сказать..."
Перед смертью у Зинаиды Николаевны отнялась правая рука. Та, которой писала всю жизнь. Она не успела закончить ни поэму "Последний круг", ни книгу о муже...


Вячеслав Недошивин
01.03. 2021. журнал "Родина"

https://rg.ru/2021....ka.html
Прикрепления: 1262069.jpg(11.3 Kb) · 3012831.jpg(13.6 Kb) · 3047061.jpg(18.9 Kb) · 1193814.jpg(13.5 Kb) · 3126558.jpg(24.1 Kb)
 

Форум » Размышления » Биографии, воспоминания » ЗИНАИДА ГИППИУС
  • Страница 1 из 1
  • 1
Поиск: