Вы вошли как Гость |
Группа "Гости"
Главная | Мой профиль | Выход

[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
  • Страница 1 из 1
  • 1
Форум » Размышления » Еще былое не забыто... » АЛЕКСАНДР ВЕРТИНСКИЙ
АЛЕКСАНДР ВЕРТИНСКИЙ
Валентина_КочероваДата: Понедельник, 03 Сен 2012, 16:46 | Сообщение # 1
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6281
Статус: Offline


Александр Вертинский родился 9 (21) марта 1889 года в Киеве. Отец Вертинского, частный поверенный Николай Петрович Вертинский (1845—1894), происходил из семьи железнодорожного служащего; помимо адвокатской практики он занимался еще и журналистикой: в «Киевском слове» он публиковал фельетоны под псевдонимом Граф Нивер. Мать, Евгения Степановна Сколацкая, родилась в дворянской семье; Николай Петрович не смог жениться на ней, поскольку его первая жена не давала развода, и «усыновил» собственных детей несколько лет спустя. Когда мальчику было три года, умерла мать, а спустя два года погиб от скоротечной чахотки отец. После смерти родителей Александр и его сестра Надежда оказались в разных семьях у родственников матери, причём брата уверяли в том, что сестра мертва. Позже Александр и Надежда совершенно случайно встретились и очень сблизились.

В девятилетнем возрасте Александр Вертинский на отлично сдал экзамен в Первую императорскую Александрийскую гимназию, но через два года был исключён за неуспеваемость и дурное поведение и переведён в Четвёртую Киевскую классическую гимназию (считавшуюся учебным заведением «попроще»). Здесь он увлёкся театром, некоторое время играл на любительской сцене и был статистом в киевском театре Соловцова, хотя позже признавал свой первый актёрский опыт крайне неудачным.

Постепенно Вертинский приобрёл репутацию начинающего киевского литератора: он писал театральные рецензии на выступления знаменитостей — Ф. Шаляпина, А. Вяльцевой, М. Вавича, Дж. Ансельми, М. Каринской, Т. Руффо, публиковал небольшие (как правило, «декадентские») рассказы в местных газетах; в «Киевской неделе» — «Портрет», «Папиросы Весна», «Моя невеста», в еженедельнике «Лукоморье» — рассказ «Красные бабочки».

На жизнь себе Вертинский зарабатывал разными способами: продавая открытки, работая грузчиком, корректором в типографии, играя в любительских спектаклях; он побывал и бухгалтером в гостинице «Европейской», откуда был уволен «за неспособность». К этому времени относится и его знакомство с поэтами М. Кузминым, В. Эльснером и Б. Лившицом, художниками А. Осмеркиным, К. Малевичем, М. Шагалом и другими гостями литературного салона, созданного С. Н. Зелинской, преподавательницей той самой Александрийской гимназии, из которой Вертинский был исключён (впоследствии ставшей женой Н. В. Луначарского, брата А. В. Луначарского).

В 1910 году Вертинский, в надежде сделать себе литературную карьеру, переехал в Москву, где с сестрой Надей, актрисой, поселился в Козицком переулке, в доме Бахрушина. Здесь он начал выступления в литературных и драматических сообществах, в том числе в качестве режиссёра (поставив «Балаганчик», одну из пьес А. Блока), некоторое время работал в ателье А. Ханжонкова.




О поэзии Блока, во многом сформировавшей его мировоззрение, Вертинский писал позже как о «стихии, формирующей наш мир».

Вертинский не подражал Блоку, но находился под впечатлением от его поэтических образов и собственное тогдашнее жизневосприятие впоследствии называл «очень блоковским».

Кинодебют Вертинского состоялся в 1912 году в фильме Ильи Толстого (сына Льва Николаевича) по рассказу отца «Чем люди живы?», где ему досталась роль Ангела, который обнажённым падал «с небес» в снег. Он снялся в нескольких немых фильмах студии Ханжонкова во второстепенных ролях; известно, что в основу сценария одной из картин легла история, рассказанная Вертинским в стихотворении «Бал Господень». В числе его более поздних киноработ отмечались «Король без венца» (1915, бродяга) и «От рабства к воле» (1916, антиквар).

На съемочной площадке А. Вертинский подружился со звёздами русского кино начала XX века, Иваном Мозжухиным и Верой Холодной. Более того, согласно Д. К. Самину, автору книги «Самые знаменитые эмигранты России», именно Вертинскому Вера Холодная была обязана своим стремительным взлётом. Он первым разглядел «демоническую красоту и талант актрисы в скромной, никому не известной жене прапорщика Холодного» и привел ее на кинофабрику Ханжонкова. Александр Вертинский был тайно влюблен в актрису и посвятил ей свои первые песни — «Маленький креольчик», «За кулисами», «Ваши пальцы пахнут ладаном».


В начале 1912 года А. Вертинский, кроме того, начал выступать на сцене Театра миниатюр в Мамоновском переулке по Тверской, которым руководила М. А. Арцыбушева. Его первый номер здесь, «Танго», был выполнен с использованием элементов эротики: на сцене в эффектных костюмах танцевали прима-балерина и её партнер, а Вертинский, стоя у кулис, исполнял песенку — пародию на происходящее. Премьера имела успех, и начинающий артист удосужился одной строчки в рецензии «Русского слова»: «Остроумный и жеманный Александр Вертинский». Впоследствии, продолжая сотрудничать с театром М. Арцебушевой, Вертинский писал злободневные пародии («Фурлана», «Теплый грех» и др.): они и принесли ему первые заработки.

В 1913 году А. Вертинский попытался осуществить давнюю мечту и поступить в Московский художественный театр, но не был принят из-за дефекта дикции: экзамен принимал сам К. С. Станиславский, которому не понравилось, что экзаменующийся плохо выговаривает букву «р».

В те же дни Вертинский сблизился с футуристами и познакомился с Маяковским. При этом, как отмечалось позже, философия футуристов не была близка Вертинскому; гораздо большее впечатление производили на него «поэзоконцерты» Игоря Северянина.

Впрочем, о поэзии последнего Вертинский писал, что «в его стихах было подлинное чувство, талант и искренность, но не хватало вкуса, чувства меры и неподдельности чувств». Что же касается футуристов, то за исключением Маяковского, талантом которого Вертинский искренне восхищался, они по мнению артиста, просто «эпатировали буржуа, писали заумные стихи, выставляли на выставках явно издевательские полотна и притворялись гениями».

В конце 1914 года, после начала Первой мировой войны, Александр Вертинский отправился добровольцем на фронт санитаром на 68-м санитарном поезде Всероссийского союза городов, который курсировал между передовой и Москвой. Под началом графа Никиты Толстого он проработал здесь до января 1915 года, сделав (согласно данным журнала), в общей сложности 35 тысяч перевязок. Получив лёгкое ранение, Вертинский вернулся в Москву, где узнал о смерти сестры (по слухам — от передозировки кокаина), единственного близкого ему человека.

Дебют Александра Вертинского на эстраде состоялся в 1915 году, в знакомом ему Арцыбушевском театре миниатюр, которому он предложил свою новую программу: «Песенки Пьеро». Арцыбушева одобрила идею: для артиста изготовили экзотическую декорацию, подобрали «лунное» освещение. Вертинский стал выходить на сцену загримированным и в специально сшитом костюме Пьеро, под мертвенным, лимонно-лиловым светом рампы.

Постепенно, исполняя песни как на собственные стихи, так и на стихи поэтов Серебряного века (Марина Цветаева, Игорь Северянин, Александр Блок), Вертинский выработал собственный стиль выступления, важным элементом которого стал певучий речитатив с характерным грассированием; стиль этот позволял стихам «оставаться именно стихами на оттеняющем фоне мелодии». Вертинский и его искусство, как отмечалось, «представляли феномен почти гипнотического воздействия не только на обывательскую, но и на взыскательную элитарную аудиторию».

Основу репертуара А. Вертинского тех лет составил оригинальный материал: «Маленький креольчик», «Ваши пальцы пахнут ладаном», «Лиловый негр» (три песни, посвящённые Вере Холодной), «Сероглазочка», «Минуточка», «Я сегодня смеюсь над собой», «За кулисами», «Панихида хрустальная», «Дым без огня», «Безноженка», «Бал Господень», «Пес Дуглас», «О шести зеркалах», «Jamais», «Я маленькая балерина»(в соавторстве с Н. Грушко), «Кокаинетка» (текст В.Агатова). В том, что это действительно мог быть советский поэт В. Агатов (1901—1967), высказывались сомнения.




Использование «маски» в качестве сценического образа было характерно для того времени. Отмечалось, что на выбор Вертинского оказала влияние поэзия Блока, в частности пьеса «Балаганчик» и цикл «Маски». Сам артист утверждал, что этот грим появился спонтанно, когда он и другие молодые санитары давали небольшие «домашние» концерты для раненых, и «был необходим на сцене исключительно из-за сильного чувства неуверенности и растерянности перед переполненным залом». Эта маска помогала артисту входить в образ. Его Пьеро (согласно биографии Е. Р. Секачевой) — «комичный страдалец, наивный и восторженный, вечно грезящий о чем-то, печальный шут, в котором сквозь комичную манеру видны истинное страдание и истинное благородство».

Позже появился образ «черного Пьеро»: мертвенно-белый грим на лице сменила маска-домино, на смену белому костюму Пьеро пришло чёрное одеяние с белым платком на шее. Новый Пьеро (как пишет Е. Р. Секачева) стал «в своих песенках ироничнее и язвительнее прежнего, поскольку утратил наивные грезы юности, разглядел будничную простоту и безучастность окружающего мира». Каждую песню артист превращал в небольшую пьесу с законченным сюжетом и одним-двумя героями. Певца, который называл свои произведениями «ариетками» стали называть «русским Пьеро».

Вертинский вернулся к эстрадной деятельности, поступив на работу в театр Петровский, которым руководила Марья Николаевна Нинина-Петипа; здесь его гонорар составлял уже сто рублей в месяц. С этой труппой Вертинский провёл многочисленные гастроли по стране, развивая собственный жанр песни-новеллы с кратким, но законченным сюжетом. Рецензии на его выступления — С. Городецкого и Б. Савинича — появились в газетах «Рампа и жизнь» и «Театральная газета».




Как отмечалось позже, циклы стихов Вертинского рождались «вариациями на тему»; в них он «стремился показать, что никем не понятый, одинокий человек беззащитен перед лицом огромного безжалостного мира». Отойдя от традиций русского он «…предложил эстраде другую песню, связанную с эстетикой новейших течений в искусстве и культуре, и, прежде всего, авторскую художественную песню». Вертинскому, как отмечали специалисты, удалось создать новый жанр, которого еще не было на русской эстраде. «Я был больше, чем поэтом, больше, чем актером. Я прошел по нелегкой дороге новаторства, создавая свой собственный жанр», — говорил сам Вертинский.

Яркость сценического образа «субтильного Пьеро» привела к появлению большого количества подражателей и пародистов Вертинского. В частности, были особенно известны пародийные песенки популярного артиста-эксцентрика Савоярова, который до конца 1920-х годов гастролировал по России с концертами. Во втором акте своего выступления он гримировался под лунного Пьеро и выступал «в своём репертуаре» под фамилией «знаменитого артиста Валертинского». Это, безусловно, сослужило добрую службу Вертинскому, который, несмотря на свою краткую карьеру (менее четырёх лет) и долгое отсутствие — в итоге не только не был забыт, но и превратился в символическую легенду дореволюционной российской эстрады.

25 октября 1917 года — в день начала Октябрьской революции — в Москве проходил бенефис Вертинского. Вскоре, сотрудничая с разными антрепренёрами (Леонидова и Варягин, Галантер, Гроссбаум) он снова стал проводить многочисленные гастроли, которые проходили с неизменным успехом.

Между тем, жизнь в Москве для Вертинского становилась всё труднее. Романс «То, что я должен сказать», написанный под впечатлением гибели трехсот московских юнкеров, возбудил интерес Чрезвычайной комиссии, куда автора вызвали для объяснений. Согласно легенде, когда Вертинский заметил представителям ЧК: «Это же просто песня, и потом, вы же не можете запретить мне их жалеть!», он получил ответ: «Надо будет, и дышать запретим!».

К. Г. Паустовский в «Повести о жизни», в книге «Начало неведомого века» рассказывает другую версию происхождения романса. Согласно Паустовскому, исполнение романса состоялось в Киеве во время боёв с петлюровцами.




В конце 1917 года Вертинский выехал на гастроли по южным городам России, вслед за отступающей Белой армией. Почти два года он провёл на юге, выступая в Одессе, Ростове, Екатеринославе, на Кавказе и в Крыму, к этому времени сменив костюм Пьеро на фрак. В 1919 году Вертинский уехал в Киев, оттуда перебрался в Харьков, где дал множество концертов и познакомился с актрисой Валентиной Саниной, затем оказался в Одессе и, наконец, в Севастополе.

В ноябре 1920 года на пароходе «Великий князь Александр Михайлович», вместе с белыми офицерами, Александр Вертинский переправился в Константинополь, где начал снова давать концерты — в основном, в клубах «Стелла» и «Чёрная роза».

Некоторое время спустя, купив греческий паспорт, который обеспечил ему свободу передвижения, Вертинский уехал в Румынию, где выступал в дешёвых ночных клубах и много гастролировал по Бессарабии перед русскоязычным населением. Позже певец говорил, что именно эмиграция превратила его из капризного артиста в трудягу, который зарабатывает на кусок хлеба и кров.

Вскоре (по доносу некой кишинёвской актрисы, любовницы генерала Поповича, в бенефисе которой артист отказался выступить), Вертинский был обвинён в шпионаже в пользу СССР и выслан в Бухарест. Согласно другому источнику, недовольство у местных властей вызвала огромная популярность у русского населения песни Вертинского «В степи молдаванской», которая, как предполагалось, «разжигала антирумынские настроения».

В 1923 году с импресарио Кирьяковым Вертинский переехал в Польшу, где ему был оказан прекрасный приём, за которым последовали многочисленные гастроли. В Сопоте Вертинский встретился с Ирен (Раисой Потоцкой, дочерью русских эмигрантов), своей первой женой; брак их вскоре распался. Тогда же Вертинский обратился в советское консульство в Варшаве с просьбой о возвращении в Россию. Под прошением поставил положительную резолюцию советский посол в Польше П. Л. Войков, по совету которого Вертинский и предпринял эту попытку. В просьбе Вертинскому было отказано.

Накануне визита в Польшу румынского короля Александр Вертинский вынужден был переехать в Германию (как «неблагонадёжный элемент») и поселиться в Берлине. Ещё будучи в Польше, вместе с артистами-соотечественниками Вертинский начал гастролировать по европейским странам и постепенно завоевал популярность за рубежом, продолжая сниматься в кино и выпуская стихотворные сборники.

Европейские гастроли для артиста не были лёгким делом: отношение публики к артистам, выступавшим в ресторанах, было не таким, как в России.

В Берлине А. Вертинский продолжил активную творческую деятельность, но культурная жизнь страны, как и сама она, находились в тот момент в глубоком кризисе. К середине 1920-х годов относится вторая просьба Вертинского о возвращении на Родину, адресованная главе советской делегации в Берлине А. Луначарскому, вновь встреченная отказом.

В 1925 году Вертинский переехал во Францию, где продолжил активную концертную деятельность и создал, возможно, лучшие свои песенные произведения: «Пани Ирена», «Венок», «Баллада о седой госпоже», «В синем и далёком океане», «Концерт Сарасате», «Испано-Сюиза», «Сумасшедший шарманщик», «Мадам, уже падают листья», «Танго „Магнолия“», «Песенка о моей жене», «Дни бегут», «Piccolo Bambino», «Femme raffinee», «Джимми», «Рождество», «Палестинское танго», «Оловянное сердце», «Марлен», «Жёлтый ангел», «Ирине Строцци».

Годы, проведённые в Париже считаются расцветом творческой жизни А. Вертинского. В Париже, выступая в ресторане «Казбек» на Монмартре, «Большом Московском Эрмитаже», «Казанове», «Шахерезаде», он познакомился с представителями Романовых, великими князьями Дмитрием Павловичем и Борисом Владимировичем, европейскими монархами (Густав, король Швеции, принц Уэльский), знаменитостями сцены и экрана: Чарли Чаплином, Марлен Дитрих, Гретой Гарбо. В эти годы Вертинский сдружился с Анной Павловой, Тамарой Карсавиной и особенно Иваном Мозжухиным; с последним он сформировал своего рода тандем, снимаясь в свободное от работы на эстраде время. Близкая дружба связала его на долгие годы и с Фёдором Шаляпиным.

В 1933 году Вертинский покинул Францию и отправился по ангажементу в Ливан и Палестину. Здесь он дал концерты (в Бейруте, Яффе, Тель-Авиве, Хайфе, Иерусалиме) и повстречал некоторых своих давних знакомых. В Иерусалиме Вертинский выступил перед семитысячной аудиторией, которая принимала его очень тепло.

Начиная с осени 1934 года Вертинский надолго обосновался в США, где стал регулярно и много гастролировать по стране, нередко давая по два концерта в день. На первом же концерте Вертинского в Нью-Йорке собрались многие известные представители русской эмиграции: Рахманинов, Шаляпин, Балиев, Болеславский, Рубен Мамулян, а также его парижская знакомая Марлен Дитрих (которой он позже посвятил песню «Марлен»). Здесь состоялась премьера песни «Чужие города». После заключительной вещи, «О нас и о Родине», зал разразился овацией, которая «…относилась, конечно, не ко мне, а к моей Родине», — так говорил позже об этом артист. К этому времени репертуар Вертинского стал меняться: на смену экзотическим сюжетам пришли ностальгические мотивы («Чужие города», «О нас и о Родине»), театральные персонажи, исполненные надрывных страстей, стали уступать место обычным людям, испытывающим простые человеческие чувства. В тридцатые годы впервые Вертинский стал использовать в своих песнях стихи советских поэтов.

Из Нью-Йорка Вертинский отправился на Тихоокеанское побережье. В Сан-Франциско он провёл серию концертов для русской общины. Одно из его выступлений прошло в знаменитом Hollywood Breakfast Club, где собирались миллионеры. В Голливуде Вертинскому предложили сняться в фильме на английском языке; артист хорошо владел немецким и в совершенстве — французским, но (согласно Е. Р. Секачевой) «не переносил английскую речь». Вертинский получил совет от Марлен Дитрих — «преодолеть отвращение любого нормального человека и взять себя в руки», но сделать этого не сумел и потому отказался от съёмок.

Из США Вертинский вернулся во Францию, а оттуда в 1935 году перебрался в Китай, обосновавшись в Шанхае, где проживала большая русская колония. Здесь он познакомился с поэтессой Лариссой Андерсен, в которую одно время был безответно влюблён, и чьё творчество высоко оценивал. Артист выступал в кабаре «Ренессанс», в летнем саду «Аркадия», в кафешантане «Мари-Роуз», но концерты не приносили ему больших гонораров: именно в эти годы впервые в эмиграции он познал нужду.

26 мая 1942 года Александр Вертинский вступил во второй брак с Лидией Владимировной Циргвава, двадцатилетней дочерью служащего КВЖД, разница в возрасте с которой у него составляла 34 года. Вскоре у него родилась первая дочь — Марианна. Чтобы прокормить семью, артисту приходилось давать по два концерта в день.

Вертинский гастролировал на фронте, исполнял патриотические песни — как советских авторов, так и собственного сочинения («О нас и о родине», «Наше горе», «В снегах России», «Иная песня», «Китеж»), в 1945 году написал песню «Он», посвящённую Сталину. Его любовная лирика, несмотря на счастливый брак, была отмечена нотками безысходности и трагизма («Прощание», «Ненужное письмо», «Бар-девочка», «Убившей любовь», «Спасение», «Обезьянка Чарли», «В этой жизни ничего не водится», «Осень»); в качестве исключения рассматривалось лишь стихотворение «Без женщин».


Вертинский (по воспоминаниям дочери Марианны) говорил о себе: «У меня нет ничего, кроме мирового имени». Чтобы зарабатывать на жизнь, ему снова пришлось активно начать гастроли, по 24 концерта в месяц. Только в дуэте с пианистом Михаилом Брохесом за 14 лет он дал более двух тысяч концертов, проехав по всей стране, выступая не только в театрах и концертных залах, но на заводах, в шахтах, госпиталях и детских домах.

Как отмечается в биографии Е. Р. Секачевой, из ста с лишним песен из репертуара Вертинского к исполнению в СССР было допущено не более тридцати, на каждом концерте присутствовал цензор. Концерты в Москве и Ленинграде были редкостью, на радио Вертинского не приглашали, пластинок почти не издавали, не было рецензий в газетах. Несмотря на огромную популярность певца, официальная советская пресса к его творчеству относилась со сдержанной враждебностью. Согласно биографии артиста на сайте «Актёры советского и российского кино», — «Вскоре после окончания войны была развернута кампания против лирических песен, якобы уводящих слушателей от задач социалистического строительства. Напрямую о Вертинском не говорилось, но это как бы подразумевалось. И вот уже его пластинки изымаются из продажи, вычёркиваются из каталогов. Ни одна его песня не звучит в эфире, газеты и журналы о триумфальных концертах Вертинского хранят ледяное молчание. Выдающегося певца как бы не существует».

После войны Вертинский продолжил сниматься в кино. Режиссёры в основном эксплуатировали его характерную внешность и манеры: и то и другое он продемонстрировал в роли князя в фильме 1954 года «Анна на шее». За роль в фильме «Заговор обречённых» (кардинал Бирнч) он и получил свою единственную государственную награду: Сталинскую премию (1951). Была отмечена также его работа в фильме «Великий воин Албании Скандербег», где он сыграл роль дожа Венеции.

Александр Николаевич Вертинский скончался от острой сердечной недостаточности 21 мая 1957 года в гостинице «Астория» в Ленинграде, куда приехал на гастроли. Его последний концерт прошел в тот же день в Доме ветеранов сцены им Савиной. Он был похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве.




Талантливому артисту посвящена одна из витрин Музея Одной Улицы. Здесь представлены автографы А. Вертинского с текстами отдельных песенок, фотографии, коллекция грампластинок 1930-1950-х годов, и фигура грустного Пьеро, которая была сценическим образом Александра Николаевича. В 2009 году музей представлял выставку «Александр Вертинский: Я готов целовать твои улицы…», посвященная 120-летию со дня рождения выдающегося певца-шансонье.

http://liricon.ru/biografii-poetov/vertinskij-aleksandr-nikolaevich
Прикрепления: 7770640.jpg(5.8 Kb) · 0981475.jpg(3.6 Kb) · 1388816.jpg(4.5 Kb) · 6519308.jpg(60.3 Kb) · 7211287.jpg(38.9 Kb) · 6425098.jpg(22.5 Kb) · 5835869.jpg(60.7 Kb) · 3161996.jpg(66.0 Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Понедельник, 03 Сен 2012, 17:26 | Сообщение # 2
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6281
Статус: Offline
Об Александре Вертинском. Репортаж для шанхайской газеты



Рояль на сцене Лайсеума и талантливо аккомпанирует Георгий Ротт. А у рояля — высокая, сильная фигура во фраке, с белым пластроном, с белым цветком в петлице.

ВЕРТИНСКИЙ!

Вертинский — это, в сущности, символ. Это имя так часто видишь в газетах, его мелодии, слова, манеру передачи так часто встречаешь повсюду, слышишь из всех черных жерл радио, что когда его видишь в живых перед собой, то не веришь:

— Неужели — вот это-то и есть Вертинский?

Вертинский — это целая эпоха. Вертинский — это целое поколение, недаром на афише его концерта в углу скромно стояли загадочные три цифры «ХХХ».

Вертинский впервые запел в то душное предгрозье перед Великой войной, когда мир еще не знал, что соскальзывает в бездны истории.

Вертинский тогда в своем печальном образе Пьеро явился контрастом, приговором, предостережением тому жадному, жирному, глотающему семгу благополучному реакционному обществу и прошелся перед всей Россией под ручку с девочкой с бульвара, «в мокрой горжеточке». В сущности, это было тоже «эпатирование буржуа», вроде футуризма, но совершенно по-другому, нежели то делали Маяковский и другие.

Искусство Вертинского — это настоящее, русское искусство, необычайно доброе, немного, я сказал бы, «юродивое». От любовного Вертинского рукой подать к монастырю, к тихому свету лампад, к куполам церквей, что золотыми свечами горят в синем небе. Недаром его «Игуменья» пронизана этой подлинной мистикой Терезы из Неттесгайма. Вертинский необычайно добр по душе: он тогда стал на сторону этой «девушки в горжеточке», как когда-то Достоевский развернул как знамя невыразимо жалкий «драдедамовый платочек» Сони Мармеладовой. С другой стороны он любит жизнь и плоть, и «вкус ея и цвет, и душный, смертный плоти запах»...

Вероятно, Вертинский хотел бы, чтобы на пиру жизни сидели именно потрясенные ею Сонечки, чтобы в этом звучном, жирном, крепком мире была какая-то нежность, чуть надорванная. Нужно ведь хотя бы немного расстроиться, чтобы быть чутким... А потом пришла война... И тот «прапорщик Володя», который садился в вагон —


У меня блестят погоны,
У тебя дрожит рука...
Эти пыльные вагоны
Ждут последнего звонка...


— этот прапорщик слышал песенки Вертинского в мокрых окопах на Равве Русской, и под Барановичами, и под Ригой, и когда широкие просторы Польши озаряли зеленым огнем ракеты и сияли на пятнах снега — в блиндажах граммофоны пели слова Вертинского о том, что жизнь-то, в сущности, прекрасна, что женщины — изумительны, нежны, что на свете и в то время бессмысленной и грубой войны — были и любовь и счастье.

Вертинский связан с толпой, а толпа всегда верит, даже в самой жестокой борьбе за существование, что жизнь прекрасна, ведь иначе и бороться за существование было бы нечего. Прошла революция, и Вертинский шагнул в эмиграцию, говоря все про то же, про чудные плечи принцессы Ирен, про то, что даже бедная прогулка в Булонском лесу с женой — чудесная вещь, что в сущности надо ждать, что все обернется в хорошую сторону.

Вертинский, пожалуй, единственный из эмигрантов, нежный голос которого звучит в Советской России. В Москве, говорят, можно жить месяц в комнате за одну пластинку Вертинского... Московская «Литературная газета» полемизирует с его «упадочническими настроениями», в советских книгах-романах мелькает его имя как нарицательное.

А Вертинский в Шанхае... Роковое «ХХХ»! Но сдался ли Вертинский?

Нет, о нет!.. Его песенки растут, приобретают другой, нигде невиданный, неслыханный характер — каких-то морально-философских и житейски-умных трактатов. Тут и ласковое обличение женщин, и похвала мужской дружбе, и чего угодно... И все это в неслыханной форме стиха, куплета, отточенного, драматизированного чудесной декламацией, оправленного в мелодию, оперенного аккомпанементом Григория Ротта.

«XXX»!.. Стоит ли Вертинский на месте? Нет, он шагает в ногу с настроениями эмиграции, со всем русским народом... Он понимает, что «тот ураган прошел», и он, трубадур, веселый и печальный, насмешливый и наблюдательный, звенит на своей лютне новые напевы. В отчетном концерте появились совершенно новые мотивы — А. Блок, В. Маяковский.




«Вот тебе и «песенки Пьеро», — подумалось мне, когда со сцены Лайсеума грохотали, как падающие скалы, строфы Маяковского. Это «Сумасшедший маэстро» обрушил из оркестра трагический плач медных тромбонов, визг перепуганных скрипок, и так, что деловой человек, аппетитно глотавший семгу, — вдруг побежал из зала в ужасе... Что делать, «девочкам в горжеточках» его, очевидно, пробрать не удалось! Надо средства посильнее. И теперь у Вертинского плачет не девочка в горжеточке, а плачет оглушительно грозными слезами-словами сам медно-горлый оркестр. И неожиданно мощно, оглушительно почти, звучит и сам голос Вертинского...

Вертинский — это то, что думает масса, думает толпа. Толпа вечна, и с ней вечен и Вертинский. Толпа умна, а с ней умен и Вертинский. Надо положительно удивляться, как в нашем городе, среди этого всеобщего «безрыбья», «бесптичья» и «безлюдья» Вертинский в одиночку, в самом себе, вынашивает и решает вопросы, которые предъявляют ход нашей истории.

Прямо удивительно, что о Вертинском не написано книги; эта мощная фигура стоит книги. А то люди, которые случайно бок о бок сидят с ним в «Ренессансе», актеры, которые не умеют отличить театра от балагана, пошлые и злые пародисты, актрисы, тревожно ожидающие, когда будет окончательно расшифровано, что они уже никому не нужны, — все они действительно думают, что они запанибрата с «Александром Николаевичем».

А тут не то. Нет! Тут «талант, талант с головы до ног», талант могучий, великий талант великого артиста, который говорит с народом через головы всех исчезающих претенциозных временных авторитетов.

Вс. Иванов

Источник: А. Вертинский. За кулисами: песни, рассказы, заметки, интервью, письма, воспоминания.

http://www.russianshanghai.com/hi-story/newspaper/post18

№ 535, 15 июля 2007 г.

ИЗЛОМАННЫЙ РУССКИЙ ПЬЕРО



Галич вспоминает о Вертинском
[Из передачи «Галич у Микрофона»]

Началось все неожиданным утренним звонком тридцать уже с лишком лет тому назад. Мне позвонил мой приятель и каким-то странным, слегка насмешливым голосом сказал: "Слушай, у меня есть свободный билет. Ты не хотел бы пойти сегодня вечером в Дом кино, на концерт Александра Вертинского?". Я тоже чуть-чуть хмыкнул, сказал - на чей концерт? Он ответил: "На Вертинского. Ты же знаешь, он приехал, он в Москве". Я действительно слышал, что Вертинский приехал в Москву, и мне даже говорили; что где-то в очень узком кругу; для актеров Художественного театра, он пел, но что он будет выступать публично и то, что я смогу его услышать, казалось мне совершенно невероятным. И вот я пошел на концерт Вертинского. Он должен был выступать в Доме кино, в старом Доме кино, который помещался у площади Восстания, там, где теперь Театр киноактера.

Сама обстановка в фойе и в зале была довольно странная. Люди ходили немножко с недоверчивыми улыбками, переглядывались, говорили: "Ну-ну, неужели же это правда?".

Я хотел бы, чтобы это представили те из вас, которые родились в годы войны или после войны и которые не знают, почему так мы странно отнеслись к сообщению о том, что приехал Вертинский.

Долгие годы Александр Вертинский был не то чтобы под запретом, а был человеком из какой-то другой, фантастической жизни. Он эмигрировал в двадцатые годы, и иногда до нас случайно доходили какие-то его пластинки, стертые-престертые.

Мы слушали их, едва разбирая слова... И то, что вот он, легендарный Вертинский, о котором нам рассказывали наши матери, - то, что он сегодня; сейчас выступит и мы его увидим; казалось нам совершенно невероятным. Уже здесь, в кулуарах, рассказывали такую шутку-анекдот, полуанекдот, может быть; это было и правдой, что граф Алексей Николаевич Толстой, пролетарский писатель, устроил в честь приезда Александра Николаевича Вертинского прием. Гостей почему-то долго томили в гостиной, не звали к столу, - что-то не было готово у хозяек, и тут один из гостей, поглядевший на собравшееся общество: граф Алексей Николаевич Толстой, граф Игнатьев, митрополит Николай Крутицкий, Александр Николаевич Вертинский, - спросил: "Кого еще ждем?". Грубый голос остроумца Смирнова-Сокольского ответил: "Государя!".

И вот мы пришли в зал. Сцена была пуста, открыт занавес, стоял рояль, а потом на сцену, без всякого предупреждения, вышел высокий человек в сизом фраке, с каким-то чрезвычайно невыразительным, стертым лицом, с лицом, на котором как бы не было вовсе глаз, с такими белесовато-седыми волосами. За ним просеменил маленький аккомпаниатор, сел к роялю. Человек вышел вперед и без всякого объявления, внятно, хотя и не громко, сказал: "В степи молдаванской". Пианист сыграл вступление, и этот человек со стертым, невыразительным лицом произнес первые строчки:


Тихо тянутся сонные дроги
И вздыхая бредут под откос...


И мы увидели великого мастера с удивительно прекрасным лицом, сияющими лукавыми глазами, с такой выразительной пластикой рук и движений, которая дается годами большой работы и которая дарится людям большим их талантом. Можно по-разному оценивать творчество Александра Николаевича Вертинского, но то, что он оставил заметный след в жизни не одного, а нескольких поколений русских людей и в Советском Союзе, и за рубежом, - это вне всякого сомнения. Песни его, казалось бы, никак не соприкасающиеся с жизнью, такие, как "Я знаю, Джим", "Лиловый негр вам подает манто", "Прощальный ужин", - казалось бы, - что они там, в Советском Союзе? Что значили для нас эти песни, какое отношение имели к нашей жизни? Я помню стихи Смелякова: "Гражданин Вертинский вертится спокойно, девочки танцуют английский фокстрот; я не понимаю, что это такое, как это такое за душу берет...".

Но он врал, Ярослав Смеляков. Он-то понимал, почему это брало за душу, почему в этой лирической, салонной пронзительности было для нас такое новое ощущение свободы.

Потом, после этого концерта года два или три спустя мне довелось познакомиться с Александром Николаевичем Вертинским. Мы даже жили с ним рядом в соседних номерах, в гостинице "Европейская", в Ленинграде, месяца полтора. Я работал тогда на киностудии "Ленфильм", делал сценарий, а у Вертинского были концерты. Он выступал в саду "Аквариум". И вот по вечерам, после концерта он входил со своим стаканом чая. Он неизменно носил свой стакан чая с лимоном, садился и говорил мне: "Ну, давайте. Читайте стихи". Я читал ему Мандельштама, Пастернака, Заболоцкого, Сельвинского, Ахматову, Хармса, Читал совсем ему уже не известные даже по именам Бориса Корнилова и Павла Васильева, читал все то, что он, долгие годы оторванный от России, не мог знать. Он был не только исполнителем, не только замечательным мастером, он был поразительным слушателем. Сам - актер, певец, поэт, он умел слушать, особенно умел слушать стихи. И вкус у него на стихи был безошибочный. Он мог сфальшивить сам, мог иногда поставить неудачную строчку, мог даже неудачно (если ему было удобней) изменить строчку поэта, на стихи которого писал песню,- но чувствовал он стихи безошибочно. И когда я прочел ему в первый раз стихотворение Мандельштама "Я вернулся в мой город, знакомый до слез", он заплакал, а потом сказал мне: "Запишите мне, пожалуйста. Запишите мне".

У меня с ним был еще один забавный вечер. Мы решили не сидеть в номере, а пойти поужинать в "Европейскую". Летом ресторан работает на крыше, и туда ходят с удовольствием ленинградцы. Я не знаю, как сейчас, но в мое время, - я уже говорю, в мое время, как говорят старики, - так вот в мое время это было довольно любимым местом ленинградцев. И вот мы пошли с Александром Николаевичем поужинать. Мы сидели вдвоем за столиком, и вдруг к нам подбежала какая-то необыкновенно восторженная, сильно в годах уже дама, сказала: "Боже мой, Александр Николаевич Вертинский!". Он встал, я, естественно, встал следом за ним (он был человеком чрезвычайно воспитанным и галантным) и сказал: "Ради Бога, прошу вас, садитесь к нам". Она сказала: "Нет, нет, там у нас большая компания, просто я увидела вас. Я была, конечно, на вашем концерте, но я не рискнула зайти к вам за кулисы, а здесь я воспользовалась таким радостным случаем и просто хотела сказать вам, как мы счастливы, что вы вернулись на родину".

Александр Николаевич повторил: "Прошу вас, посидите с нами, хотя бы несколько минут". Она сказала: "Нет, нет, я очень тороплюсь. Я просто хочу, чтоб вы знали, каким счастьем было для нас, - когда мы получали пластинки с вашими песнями, с вашими или песнями Лещенко...". Вдруг я увидел, как лицо Александра Николаевича окаменело. Он сказал: "Простите, я не понял вторую фамилию, которую вы только что назвали". Дама повторила: "Лещенко".

"Простите, но я не знаю такого. Среди моих друзей в эмиграции были Бунин, Шаляпин, Рахманинов, Дягилев, Стравинский. У меня не было такого ни знакомого, ни друга по фамилии Лещенко".

Дама отошла. Александр Николаевич был человеком с юмором, но иногда он его терял, когда его творчество воспринималось, как творчество ресторанное - под водочку, под селедочку, под расстегайчик, под пьяные слезы и тоску по родине. Он считал, что делает дело куда как более важное, и думаю, что он был прав.


***

Сижу это я как-то в ресторане ВТО, заказал, разумеется, большой джентльменский набор, не могу, признаюсь, при случае отказать себе в удовольствии погурманствовать. Сижу себе, водочку попиваю, икорочкой заедаю, паровой осетринкой закусываю, как говорится, кум королю и благодетель кабатчику. Официанты вокруг меня кордебалетом вьются, в глаза заглядывают, знают, поднимусь — никого не обижу, каюсь, любил я в молодости покупечествовать. Но только я за десерт принялся, слышу: «Разрешите?» Поднимаю глаза от тарелки, батюшки-светы, собственной персоной Вертинский! «Сделайте, — говорю, — одолжение, Александр Николаич, милости прошу!» Садится это он против меня, легоньким кивочком подзывает к себе официанта, доживал там еще со старых времен старичок Гордеич, продувной такой старикашка, но в своем деле мастер непревзойденный, и ласковенько эдак заказывает ему: «Принеси-ка мне, милейший, стаканчик чайку, а к чайку, если возможно, один бисквит». У Гордеича аж лысина взопрела от удивления: от заказов таких, видно, с самой октябрьской заварушки отвык, да и на кухне, надо думать, про чай думать забыли, его, чаек этот, там, наверное, и заваривать-то давным-давно разучились. Но глаз у нашего Гордеича был цепкий, он серьезного клиента за версту чувствовал, удивится-то старый удивился, а исполнять побежал на полусогнутых, сразу учуял, хитрец, что здесь шутки плохи. И ведь, можете себе представить, как по щучьему велению, и чай нашелся, и бисквит выискался.

Пока мне счет принесли, пока я по-царски расплачивался, выкушал это мой визави свой чаек, бисквитиком побаловался, крошечки в ладошку смахнул, в рот опрокинул и тоже за кошелечком тянется. Отсчитывает Гордеичу ровно по счету — пятьдесят две копейки медной мелочью, добавляет три копейки на чай и поднимается: «Благодарю, любезнейший!», а потом ко мне: «Прощу извинить за беспокойство». И топ-топ на выход. Должен сказать, сцена получилась гоголевская: замер наш Гордеич в одной руке с моими червонцами, а в другой с мелочью Вертинского, глядит вслед гостю, а в глазах его восторг и восхищение неописуемое. «Саша, — спрашивает, — да кто же это может быть такой?» — «Что же ты, Гордеич, — стыжу я его, — Вертинского не узнал?»

Тот еще пуще загорелся, хоть святого с него пиши, и шепчет в полной прострации: «Сразу барина видать!»


Важное о Вертинском

В далекой дореволюционной России 1917 года в одном из небольших московских театров, где всего лишь триста мест для зрителей, появился высокий худой юноша, одетый в костюм Пьеро. На белой маске лица - трагические черные брови, алый рот. Он поднял вверх необычайно выразительные руки с длинными пальцами и запел...

Его маленькие песни-новеллы назывались "ариетками", или "печальными песенками Пьеро". То ли темы песен были угаданы молодым артистом, то ли сам юноша понравился публике, но песни эти запели, а тексты передавались из уст в уста. Юного артиста назвали "Русским Пьеро", он стал знаменитым, ему подражали, им восхищались, его ругали газеты и обожала публика, а карьера его обещала быть блистательной. Этой молодой знаменитостью был Александр Вертинский - поэт, певец и композитор.

Стихия Октябрьской революции 1917 года смыла волной лучших детей своей культуры. Бунин, Шаляпин, Мозжухин, Павлова, Вертинский - звезды русской культуры, дети "Серебряного века" России - вынуждены были навсегда лишиться своей родины и обречь себя на долгие годы духовных скитаний. Не приняв революцию, Вертинский эмигрирует, покидает Россию и уезжает в Европу. С этого дня начинается тернистая дорога "Русского Пьеро". Его воздетые вверх худые руки молили уже не о радости души, а о спасении России. Ностальгия стала его музой. Песни превратились в маленькие баллады. Персонажи этих песен: клоуны и кокаинистки, танцовщицы кабаре и кинозвезды, капризные дамы в шикарных манто и бродяги, артисты и сутенеры, пажи и лорды. Все они любят, страдают, мечтают о счастье, тоскуют, мчатся в стремительной погоне за жизнью и горько рыдают от ее пощечин.

Артист теперь стоял перед публикой одетый во фрак, ослепительно белую манишку и лаковые туфли. Его мастерство достигало виртуозности. Его назвали "Шаляпиным эстрады", "сказителем русской сцены".

Вертинский - это театр! Вертинский - это эпоха! Вертинский - это сама Россия! Его голос завораживает, его песни зовут вас в далекие, таинственные страны! Он навсегда остается в памяти! Ему рукоплещет Париж, Лондон, Нью-Йорк. Его слушают русские, французы, англичане. Им восхищаются Фокин, Дягилев, Шаляпин . Слава вторично захлестывает Александра Вертинского.

Парадоксально, но на вершине своего успеха артист неутомимо пишет Советскому правительству: "... пустите меня домой, пустите, пустите! Душа рвется в Россию, на Родину, туда, где сейчас плохо, страшно, где голод и холод".

Только в конце 1943 года Советским правительством Вертинскому было разрешено вернуться в Россию. Еще шла война. Страна с трудом выходила из тяжких лет бессмысленной бойни. Здесь, на своей искалеченной Родине, Александр Вертинский давал много благотворительных концертов в пользу голодающих, солдат-калек, детей-сирот. Он пел по всей России: в Сибири, на Дальнем Востоке, в Азии, пел так много, до хрипоты, словно веря, что его песни отогревают сердца людей. Эта страна не была для него. Советским Союзом, напротив, она по-прежнему была "его Россией", его матерью, его возлюбленной. Здесь пропел он последние годы своей жизни. Слава, баловнем которой он был дважды, пришла к нему в третий и последний раз. Русская культура, в лоно которой он вернулся уже зрелым мастером, приняла его в свои объятия, как истинная мать, не спрашивая, где он был все эти годы.

Имя Вертинского - легенда. Его песни так и не окрасились оттенком революционного пафоса, он остался свободным сыном своей великой культуры. Его не уничтожил Сталин, и это овеяло легендой годы его пребывания в Советском Союзе. Не потому-ли, что и в душе деспота есть тайная дверца, от которой у поэта есть маленький ключик? Его поэзия, музыка, пение - это шедевр эпохи Русского Декаданса, последняя звезда на небосклоне Серебряного века России.

Анастасия Вертинская
Прикрепления: 7439491.jpg(18.2 Kb) · 9117586.jpg(66.6 Kb) · 7586208.jpg(109.7 Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Понедельник, 03 Сен 2012, 17:58 | Сообщение # 3
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6281
Статус: Offline
А теперь, как на самом деле Вертинский возвращался СССР

Ходит легенда, что когда до Сталина дошла просьба Вертинского (о возвращении в СССР), он с присущим ему лаконизмом сказал: "Пусть споет". Не знаю, как это осуществилось технически, но легенда в том и состоит, что Вертинский спел Сталину свою песню "Что за ветер в степи молдаванской". Песня полна ностальгии. Молдавия тогда входила в состав Румынии. Но граничила-то она с Россией. И вот Вертинский гастролировал, очевидно, в Румынии и оказался в Молдавии вблизи границы.

Тихо тянутся сонные дроги,
И, вздыхая, ползут под откос,
И печально глядит на дороги,
У колодцев распятый Христос.


Выслушав эту песню, Сталин с присущим ему лаконизмом сказал: "Пусть приезжает".

Конечно, было перед этим письмо Молотову из Китая.

"Двадцать лет я живу без Родины. Эмиграция — большое и тяжелое наказание. Но всякому наказанию есть предел. Даже бессрочную каторгу иногда сокращают за скромное поведение и раскаяние... Разрешите мне вернуться домой... У меня жена и мать жены. Я не могу их бросать здесь и поэтому прошу за всех троих... Пустите нас домой".

Мне кажется, что письмо не исключает легенды. Ведь именно, когда Молотов докладывал Иосифу Виссарионовичу о письме Вертинского, Сталин и мог буркнуть с присущим ему лаконизмом: "Пусть споет".

Вертинскому разрешили давать концерты, и залы были набиты битком. Один концерт состоялся в театре им. Пушкина (в бывшем Камерном), а это бок о бок с нашим Литературным институтом. Мы ходили на этот концерт. Так я в первый и последний раз видел и слушал живого Вертинского.

Но климат есть климат. Тем более, что Сталин умер, а он был, судя по всему, хоть и не очень рьяным, но все-таки покровителем Александра Николаевича. По крайней мере, Вертинскому дали сыграть в нескольких фильмах: "Анна на шее" по Чехову, где он играл старого князя и... не то "Секретная миссия", не то "Заговор обреченных". За участие в этом фильме Вертинский (вместе с коллективом, разумеется) получил Сталинскую премию. Ведь подумать только: Вертинский — лауреат Сталинской премии!

Тем не менее, уже в 1956 году певец вынужден обратиться с письмом к зам. министра культуры С. В. Кафианову. Вот отдельные строки из этого письма.

"...Я уже по 4-му и 5-му разу объехал нашу страну. Я пел везде — и на Сахалине, и в Средней Азии, и в Заполярье, и в Сибири, и на Урале, и в Донбассе, не говоря уже о Центрах. Я заканчиваю уже третью тысячу концертов... все это мне дает право думать, что мое творчество, пусть даже и не очень "советское", нужно кому-то и, может быть, необходимо. А мне уже 68-й год!.. Сколько мне осталось жить?.. Все это мучает меня. Я не тщеславен. У меня мировое имя и мне к нему никто и ничего добавить не может. Но я русский человек! И советский человек. И я хочу одного — стать советским актером. Для этого я и вернулся на Родину... Вот я и хочу задать Вам ряд вопросов:

1. Почему я не пою по радио? Разве Ив Монтан, языка которого никто не понимает, ближе и нужнее, чем я?

2. Почему нет моих пластинок? Разве песни, скажем, Бернеса, Утесова, выше моих по содержанию и качеству?

3. Почему нет моих нот, моих стихов?

4. Почему нет ни одной рецензии на мои концерты? Я получаю тысячи писем, где спрашивают обо всем этом. Я молчу... А годы идут. Сейчас я еще мастер. Я еще могу! Но скоро я брошу все и уйду из театральной жизни. И будет поздно. И у меня останется горький осадок. Меня любил народ и не заметили его правители!.."

Ну что же, у каждого своя чаша.


ЧАША. Вл.Солоухин

УТЕШИТЕЛЬ АЛЕКСАНДР ВЕРТИНСКИЙ

В 37-м, когда Вертинский жил в Китае, ему предложили вернуться на Родину, предъявив официальное приглашение ВЦИКа по инициативе комсомола. Возвращение Вертинского было бы на тот момент крутым пиаром для Страны Советов, и он сам хотел вернуться, но все как-то не складывалось. Международное признание было очень нужно тогда СССР - Куприна, например, обхаживали два года, угрохали кучу валюты, поселили в шикарной усадьбе, целая рота специально обученных красноармейцев во время «встречи с писателем» задавала вопросы «по творчеству». СССР мечтал заполучить и других «заблудших» с мировым именем - это была задача МИДа, и я пытаюсь представить тогдашнего кремлевского пиарщика, которому поручено заниматься «возвращенцами». Нужно ведь, чтобы человек не просто вернулся, и речь совсем не о том, чтобы он делал какие-то восхищенные заявления - сами сделаем, - но самим возвращением он должен символизировать, воплощать какую-нибудь простую идею. «... Великий русский писатель (певец, актер), в своих произведениях (песнях, образах) увековечивший Родину, вернулся... Тосковал... Всю жизнь стремился...» И т.д. Шаляпин - вернись он в СССР - был бы назван каким-нибудь там соловьем, Рахманинов - певцом русского характера, Бунин - любителем родной природы. Но кто был Вертинский? Несмотря на всю простоту его «песенок», Вертинский почему-то не помещался ни в одну простую русско-советскую схему «страдания» или «неразрывной связи» - за исключением, конечно, романса об убиенных юнкерах. Смешно сказать, но у него в ранних песнях вообще не было «русских мотивов» - наоборот, он был подчеркнуто отстранен: «... все равно, где бы мы ни причалили, не поднять нам усталых ресниц». Под каким соусом подать его возвращение? Что мы представим народу? «Я помню эту ночь - вы плакали, малютка...»? Вертинский был каким-то безыдейным, он ничего собой не символизировал, не выражал. Даже тосковал он не по чему-нибудь конкретному, а так, вообще. Это было едва ли не опаснее идейных расхождений с новой властью, поэтому с его возвращением долго тянули, а потом началась война и было не до него.

Желая как можно скорее разделаться с долгами, чтобы уехать в Советский Союз, Вертинский вступил в рискованное предприятие: стал совладельцем кабаре «Гардения», но уже через месяц кабаре потерпело крах. Чтобы хоть как-то оправдаться за свою «безыдейность», продемонстрировать лояльность, он начал писать в советскую газету «Новая жизнь» в Шанхае, выступал в клубе советских граждан, участвовал в передачах ТАСС, готовил воспоминания о своей жизни за рубежом. Тогда же он написал целый цикл нетипичных, патриотических песен, а чуть позже, уже по возвращении, - две песни о Сталине: «Чуть седой, как серебряный тополь, он стоит, принимая парад...» Сталину доложили. «Это сочинил честный человек. Но исполнять не надо»...


Чуть седой, как серебряный тополь,
Он стоит, принимая парад.
Сколько стоил ему Севастополь?
Сколько стоил ему Сталинград?

И в седые, холодные ночи,
Когда фронт заметала пурга,
Его ясные, яркие очи,
До конца разглядели врага.

В эти черные тяжкие годы
Вся надежда была на него.
Из какой сверхмогучей породы
Создавала природа его?

Побеждая в военной науке,
Вражьей кровью окрасив снега,
Он в народа могучие руки
Обнаглевшего принял врага.

И когда подходили вандалы
К нашей древней столице отцов,
Где нашел он таких генералов
И таких легендарных бойцов?

Он взрастил их.
Над их воспитаньем
Долго думал он ночи и дни.
О, к каким роковым испытаньям
Подготовлены были они!

И в боях за Отчизну суровых
Шли бесстрашно
на смерть за него,
За его справедливое слово,
За великую правду его.

Как высоко вознес он Державу,
Мощь советских народов-друзей.
И какую великую славу
Создал он для Отчизны своей.

Тот же взгляд,
те же речи простые,
Так же мудры и просты слова.
Над разорванной картой России
Поседела его голова.


Позже все это послужило поводом для разговоров о том, что Вертинский был чуть ли не советским шпионом. Интересно, что во время обороны Одессы переделанный в походный марш романс «Ваши пальцы пахнут ладаном...» пели шедшие на передовую студенты из... батальона имени А. Вертинского, хотя за его пластинки официально все еще давали «десятку». Вертинский никакой власти не пришелся по душе - безобидные песни во время большой бойни раздражают одинаково по обе стороны фронта. Харбинская газета с началом оккупации писала: «Надо оградить от яда вертинщины нашу фашистскую молодежь», а в Германии его ругали за песню «Бразильский крейсер» - когда Бразилия объявила войну странам «оси».

В мае 1942 г. Вертинский женился на Лидии Циргвава, 19-летней дочери служащего КВЖД. Она была младше мужа на 34 года, и Вертинский привез ее из Шанхая, пораженный внешностью грузинской княжны. После японской оккупации материальное положение семьи стало очень тяжелым - не на что было купить даже коляску дочери. В 43-м Вертинский предпринял последнюю попытку: написал письмо на имя Молотова. Разрешение неожиданно было получено. Ходит легенда, что, когда на стол перед Сталиным в очередной раз положили список фамилий, вождь сказал про Вертинского: «Этот пусть живет - на родине». В конце 1943 г. семья Вертинских с четырехмесячной дочерью Марианной переехала в Москву. Алексей Толстой, граф и пролетарский писатель, устроил в честь возвращения певца прием.
Сталинскую премию Вертинскому дали в 51-м, на фоне преследований Зощенко и Ахматовой, что породило дурные толки...

Вертинский прожил на родине еще 14 лет, но странная это была жизнь. Его не преследовали, но обращались с ним как с музейным экспонатом, археологической ценностью и в реальность не пускали. Именно поэтому, видимо, у последующих поколений и сложилось такое представление о Вертинском - эдакий дребезжащий сосуд из дореволюционной жизни, законсервированный, заспиртованный советской властью. В этом была своего рода изуверская эксклюзивная выдумка советского строя, но, с другой стороны, для Вертинского единственной приемлемой ролью по возвращении была именно эта - метафорического барина, к ужасу слуг вернувшегося Оттуда.

Власть это, как ни странно, устраивало: многие эстеты, лояльные к советской власти, в качестве последнего аргумента приводили тезис: «Но Вертинского же вернули! Вот он, поет ведь! И квартира трехкомнатная, между прочим». Случай уникальный - другим и мечтать об этом было нельзя. А в сущности вот что это было - из ста с лишним песен из репертуара Вертинского к исполнению в СССР было допущено не более тридцати, на каждом концерте присутствовал цензор, концерты в Москве и Ленинграде были редкостью, на радио Вертинского не приглашали, пластинок почти не издавали, не было рецензий в газетах. Выступал он в основном в провинции, в маленьких отдаленных городках, где были тяжелые бытовые условия, долгие утомительные переезды, концерты шли без афиш. Отчаявшись, он и написал те самые два сверхпатриотических, по советским меркам, стихотворения, но их тоже никто не хотел печатать. Вертинский отправил стихи Поскребышеву, сталинскому секретарю, вместе с письмом, где спрашивал, может ли он чувствовать себя своим на вновь обретенной Родине. «Не стынут печи раскаленные, И работа тяжкая кипит. А над нами Имя озаренное, Как звезда высокая горит. Это Имя Маршала бессонного, День и ночь отчизну сторожит...» Кроме этих, за 14 последних лет Вертинский написал чуть более двадцати стихов.

В конце XIX века родиться вне брака означало массу проблем, тем более если родители принадлежали к разным сословиям. Неравный союз, незаконный ребенок - это был пожизненный крест, однако это случалось все чаще, и в результате внебрачные связи подарили русской культуре XX века целую россыпь, так сказать: король фельетонов и писатель Влас Дорошевич, блестящий юрист Плевако. Вертинский тоже считался внебрачным ребенком, поскольку брак между его отцом Николаем Вертинским и матерью Евгенией Сколацкой оформлен не был, да и не мог, поскольку первая жена Николая Петровича развода супругу не давала. Странным образом внебрачность стала для Вертинского неким метафизическим вектором будущей судьбы и карьеры.

Рожденный в Киеве, который всегда был несколько «внебрачен» по отношению к Москве, Вертинский остался «вне брака» и по отношению к официальной эстраде начала XX века, а позднее и к эмигрантской культуре, отказавшись от главного соблазна середины века -- Голливуда. Вернувшись в Советский Союз и «прожив» с советской официальной культурой 14 лет, он так и не «женился» на ней.

Вертинский. Он не имел музыкальной подготовки и даже по-настоящему не знал нотной грамоты, но понимал, что зритель хочет двух простых вещей: а) мечты, б) правды. С одной стороны - сингапуров-бананов, с другой - рассказов о попрошайках, бедных горничных и несчастных солдатиках. Социальное - то, что считается сейчас на радиостанциях и ТВ непроходной темой, в начале прошлого века (благо отсутствовали тупоголовые программные директора) быстро нашло отклик. Вертинский с грустью пел о ЗЛЕ - и, естественно, был актуален. В качестве своего предтечи Вертинского узурпировали барды и рок-поэты, но фактически он был предтечей и всей эстрады, только очень высокого пошиба: почему-то Вертинского очень надолго полюбили не только богема, но и все-все, даже работники ЧК, которые позже изымали картавые пластинки у нэпманов и не уничтожали, как положено, а долгие годы тайно хранили у себя.

Вертинский давал на чай ровно десять процентов - точно так же в его песнях размеренно, по десяти процентов, было и боли, и жалости, жалеюшки даже такой, и насмешки, и сарказма, и самоиронии. Вертинский не чурался выступать в ресторанах и хотя совсем их не любил, но считал хорошей школой для артиста.

Америка утомляла его суетой. Тем не менее он имел успех и здесь, до такой степени, что ему предложили сниматься в Голливуде. Сценарий был написан на английском. Зная в совершенстве немецкий и французский, Вертинский совершенно не переносил английского. Он промучился с языком несколько месяцев. Марлен Дитрих дала ему «филологический совет» - «преодолеть отвращение любого нормального человека и взять себя в руки». Но и это не помогло, и он отказался от съемок. На тот момент А.Н. был реально действующей, настоящей мировой звездой, хотя пел по-русски, помогая себе только жестами. Кроме него, статус мировых звезд в то время имели только Шаляпин, Бунин, Рахманинов, Стравинский...


Андрей АРХАНГЕЛЬСКИЙ

http://www.lebed.com/2007/art5074.htm
 
Валентина_КочероваДата: Понедельник, 03 Сен 2012, 18:08 | Сообщение # 4
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6281
Статус: Offline
Джимми-пират



Желтый ангел



Я сегодня смеюсь над собой



Только раз...



Пей, моя девочка



Рафинированная женщина



Полукровка



Пани Ирена



Без женщин



Сероглазый король



Ворчливая песенка



Китайская акварель



Моя звезда



Классические розы

Прикрепления: 5431536.jpg(33.6 Kb)
 
Нина_КорначёваДата: Воскресенье, 17 Фев 2013, 00:01 | Сообщение # 5
Генерал-майор
Группа: Проверенные
Сообщений: 326
Статус: Offline
«Киев — родина нежная»

Источник информации: НОВАЯ газета

Автор: Людмила Юшко

Рассказывая об Александре Вертинском, сложно не сорваться на банальности. Имя этого человека обросло множеством эпитетов: «человек-спектакль», «печальный Пьеро», «вечный скиталец». Образ его многогранен. Кем же Вертинский был на самом деле? Об этом рассказали его дочь и внучка — Марианна Вертинская и Дарья Хмельницкая — на открытии в Музее Одной Улицы выставки, посвящённой 120-летию со дня рождения великого шансонье.

Не все киевляне знают, что Александр Николаевич — наш земляк. Родился он и первые годы жизни провёл в доме по ул. Короленко (Владимирская), 43. Увы, родители мальчика рано ушли из жизни, так что его вместе с сестрой Надей забрали к себе тётки по матери. Это стало началом скитаний.

Моя Би-би

— О Киеве отец вспоминал чуть ли не каждый день, — рассказывает Марианна Вертинская. — Думал купить небольшой домик здесь, завести корову, но мама не хотела переезжать из Москвы… Отец хотел выписать старичков каких-нибудь из Киева, мужа и жену, чтобы они могли готовить вкуснятину — кровяную колбасу, окорок свиной запекали. Папа даже построил погреб, такой, как был у них в Киеве, но в нём никогда ничего не лежало.

По словам дочери, Александр Николаевич их с сестрой Настей никогда не наказывал. Считал, что жизнь такая сложная и тяжёлая, и столько будет в ней перипетий, что детство должно быть ясное и светлое.

— Помню смутно, как отец гулял со мной на руках, — продолжает Марианна. — Мы тогда все вместе — я, мама и бабушка — приехали на гастроли в Боржоми. Он показывал мне свинок и говорил: «Хо-хо», я показывала на машины, лепетала «Би-би» и спрашивала, не кусаются ли они. Он меня так и называл — Би-би. Даже стишок сочинил: «Би-би цветы полагаются, они не бодаются, они не кусаются…». А ещё отец называл меня «солнцем в консервах». Потому что таким ребёнком была темпераментным. Если ездила на велосипеде, так прицепившись к кузову самосвала, если на качелях — то исключительно вверх ногами. Увижу белку, так надо на дерево залезть, а потом оттуда свалиться прямо в муравейник.

Перед сном отец частенько напевал своим малышкам колыбельные на украинском языке. А перед концертами распевался песней: «Реве та стогне Дніпр широкий».

Юность

В каменном двухэтажном доме на Подоле был знаменитый Контрактовый зал. Днём там кипела торговая жизнь, а по вечерам помещение сдавали под любительские спектакли по 10 руб. Гимназист Александр всеми правдами и неправдами пробирался туда. Однако первый актёрский опыт поставил крест на дальнейшей театральной карьере. Дело в том, что от рождения Вертинский картавил. (Кстати, это передалось дочери Марианне, и, если прислушаться, то и внучке Даше. Причём, изъян в их дикции невозможно назвать недостатком, скорее, наоборот, он подчёркивает фамильное сходство с нашим героем.)

Так вот, узнав однажды, что Соловцовскому театру требуются молодые статисты высокого роста, Вертинский отправился на «кастинг». Получив роль второго стража у порога дворца, Александру нужно было сказать лишь одно слово «Император!», в котором сразу две такие сложные буквы «р». Его выгнали с первой же репетиции. После, как вспоминал Вертинский, «я окончательно убедился, что искусство требует жертв».

Из гимназии Александр тоже был изгнан, да и с тёткой разладились отношения. Иной раз приходилось ночевать в подъездах. Но уже с 1912-го о Вертинском начали поговаривать как о подающем надежды молодом литераторе. Киевские газеты и журналы печатали его рассказы в модной «декадентской» форме. Параллельно писатель был бухгалтером в Европейской гостинице (откуда его уволили за «неспособность»), продавал открытки, грузил арбузы. Для Вертинского жизнь в Киеве, увы, стала невыносимой. Поэтому делать карьеру он уехал в Москву.

…Он вернётся в Киев только в 1945-м. Свои впечатления опишет в письме Лидии: «Вот я и в Киеве... Был во Владимирском соборе… Вспоминал, как семилетним мальчиком сюда водила меня Наташа (кузина. — Авт.), как я замирал от пения хора и как завидовал мальчикам в белых и золотых стихарях… У меня вечером концерт в том самом бывшем Соловцовском театре, где… открутил бинокль от кресла (хотел его продать — я был вечно голоден) и откуда меня с треском выгнали! Сегодня буду стоять на сцене и колдовать над публикой… Огромные афиши с моей фамилией заклеили весь город. Ажиотаж невероятный… Если Москва была возвращением на Родину, то Киев — это возвращение в отчий дом».

Любовь в эмиграции

— Дедушка всю жизнь шёл за своей публикой, — рассказывает Дарья Хмельницкая. — Его слушателями были белые офицеры, князья — элита. Он был абсолютно аполитичен. Хотя… Наверное, что-то такое почувствовал. Именно 18 февраля 1917 года у дедушки был бенефис в Москве. До этого он выступал в костюме белого Пьеро, а тут вдруг вышел в чёрном… Он не думал эмигрировать. Просто тогда в Одессе оказался. И под общий шум и панику отплыл в Константинополь.

— Ещё дедушка всё время уезжал от войны, — продолжает Даша. — Так он покинул Германию, затем Францию. Оказавшись в Америке, он был там ровно столько, сколько был интересен публике. Почувствовав, что популярность идет на спад, отправился в Шанхай, где была огромнейшая русско-грузинская колония. Здесь он и познакомился с моей бабушкой Лидой. Она может не помнить о том, что было вчера, потому что это неинтересно, но вот о Шанхайском периоде помнит до мелочей. Спроси, что было 17 апреля 1939 года в пять часов дня, она скажет.

…Он был старше её на 34 года. Она пришла с друзьями к нему на концерт. Это была любовь с первого взгляда. Причем обоюдная. Он называл ее Лилой, на грузинский манер, она его — Сандро. Мама Лидии, конечно же, противилась из-за солидной разницы в возрасте. Два года Александр добивался руки юной красавицы. Писал письма, посвящал песни. А потом началась Тихоокеанская война.

Из воспоминаний Лидии Вертинской: «Это был конец 42-го… В Шанхай вошли японские оккупационные власти… Маминых приятельниц, которые были замужем за иностранными подданными… интернировали в японские лагеря… Моя дорогая мама растерялась в этой суматохе и наконец дала согласие на мой брак с Вертинским».


Возвращение

Вскоре после свадьбы чета Вертинских, их крошечная дочь Марианна и мать Лиды получили разрешение вернуться в СССР. Но артиста поставили в жёсткие рамки: никаких публикаций в прессе, пластинок.

— Ему поставили в месяц норму — 26 концертов по самой низкой ставке, — рассказывает Марианна. — Спасибо, что хоть в Магадан не сослали.

Советская публика была ошеломлена. В элегантном фраке, с гвоздикой в петлице он выделялся среди декораций сталинской эпохи — совхозов, парткомов, гимнастёрок и топорщащихся пиджаков «Москвошвея». В глазах идеологов он был вроде булгаковского Воланда, бросающего в зал песенки, как фальшивые ассигнации, где вместо портретов вождей революции — какие-то «пани Ирены» и «лиловые негры». Из ста его песен советская цензура разрешила к исполнению лишь тридцать.

Как вспоминают современники, главным у Вертинского был даже не голос, а руки — то воздеваемые и мучительно заламываемые, то порхающие, как «маленькая балерина». Вообразить в этих руках рабочие инструменты было невозможно. Тем не менее во время Первой мировой войны он служил добровольцем-санитаром в поезде…

— Однажды отцу приснился сон: будто Бог спросил у ангелов: «А кто этот Александр, что поёт песни?» Ему ответили: «Это тот самый санитар, который в войну сделал более 500 перевязок». «Так пусть же каждая перевязанная рана отзовётся ему в три раза большим числом аплодисментов», — вспоминает Марианна. — С тех пор папа перед выходом на сцену думал: «Интересно, не вышел ли лимит на эти аплодисменты?».

Как оказалось, песням Вертинского рукоплещут до сих пор. А перепеть его считает важным каждый уважающий себя артист. По словам Марианны Александровны, Гребенщиков записал целых три диска. Свои силы в этом репертуаре пробовали Алёна Свиридова, Филипп Киркоров, Людмила Гурченко. В театрах делают целые постановки, где актёры поют его песни.


Наследие

При жизни официальная власть относилась к Вертинскому более чем сдержанно. По радио его песен не передавали, первая пластинка в СССР вышла посмертно. Несмотря на три тысячи сольных концертов по всей стране, рецензий практически не было. Теперь же имя Вертинского известно далеко за пределами России и Украины. Во многом благодаря его большой семье.

— Я с детства знала, кто мой дед, — поделилась с «Новой» Дарья. — Недавно лично отсканировала все его фотографии. Кстати, на выставке (в Музее Одной Улицы. — Авт.) есть фото, которых нет у нас, обещали поделиться. Вообще, мне кажется, я похожа на дедушку своим внутренним мироощущением. Вы правильно подметили, рассказываю о нём так, будто были знакомы лично. К сожалению, никто в нашей семье больше не поёт, я могу разве что на кухне затянуть «Жёлтого ангела», «Доченьку», «Женушку». Все песни деда знаю наизусть.

— Отец продолжает опекать нас и с того света, — поделилась в свою очередь Марианна. — Что бы ни случилось, обращаюсь к нему — он какой-то покров держит над нами. Его не стало, когда маме было всего 34 года, а нам с Настей — 13 и 11 с половиной лет. Но никогда никто из нас даже не задумывался о том, чтобы найти ему замену. Мама окунулась в работу. Папа сам настоял, чтобы она получила образование — окончила театрально-декоративный факультет Суриковского института. Шила костюмы, хорошо рисовала. (Кроме этого, Лидия Вертинская сыграла несколько ролей в кино: например, королеву Яемз (змея — наоборот) в «Королевстве кривых зеркал». — Авт.).

Александр Вертинский похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве, хотя всегда хотел быть погребённым в Киеве. Уже после его смерти жена Лидия нашла одно из последних стихотворений: «Киев — родина нежная, Звучавшая мне во сне. Юность моя мятежная, Наконец, ты вернулась мне…».


Свою песню на стихи Вертинского поёт Олег Рубанский:



Родословная: Клан Вертинских родственными узами связан с кланом Михалковых (Анастасия Вертинская — знаменитая Ассоль и Гуттиэре — была замужем за актёром и режиссером Никитой Михалковым, у них общий сын Степан) и Хмельницких (один из мужей Марианны — актёр Борис Хмельницкий, от которого у неё дочь Дарья). Старейшина семьи Лидия Вертинская занималась переизданием книги мужа «Дорогой длинною», выпустила книгу личных воспоминаний «Синяя птица любви». Дочь Анастасия возглавляет фонд имени Вертинского, она занималась очисткой от шумов всех найденных записей отца, формировала диски. Внук Степан открыл в Москве ресторан «Вертинский», в котором исполняют песни дедушки в современной аранжировке. Кстати, кухня там азиатская, в память о Шанхае.

http://www.interesniy.kiev.ua/znameni....ezhnaya


Сообщение отредактировал Нина_Корначёва - Воскресенье, 17 Фев 2013, 00:16
 
Валентина_КочероваДата: Пятница, 29 Мар 2013, 19:39 | Сообщение # 6
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6281
Статус: Offline
Ваши пальцы пахнут ладаном...

Александр Вертинский и Вера Холодная

«Мадонна из мрамора», «капризная девочка», «красная королева». Этой женщине поэты Серебряного века посвящали романсы, а имя ее на афишах гарантировало бешеный кассовый успех и громадные очереди в кассы. Куда бы она ни пошла – за ней всегда следовала толпа поклонников, одним из которых был и начинающий поэт Александр Вертинский, называющий свою далекую и холодную музу и звезду «Королевой экрана».



Считается, что познакомились они, следуя законам жанра, совершенно случайно. Холодная была замужем и, хотя ей и приписывали многочисленные романы с партнерами по фильмам и режиссерами, была счастлива в браке. На момент знакомства с Вертинским муж ее находился на линии фронта. Шла первая мировая война. И вот как-то раз в дверь ее московской квартиры постучали. На пороге стол длинный, худой, нескладный незнакомец, представившийся солдатом санитарного поезда Александром Вертинским. Он отдал ей долгожданное письмо и ушел. До следующего дня. А назавтра снова возник на пороге. И стал приходить в гости каждый день. Странные это были гости. Вертинский проходил в дом, садился и молчал. И так сидеть он мог часами, созерцая то несбывшееся, что «могло бы», да так и не стало. Позже уже, когда известность Вертинского стала набирать обороты, они часто выступали вдвоем. И не случайно самым знаменитым совместным номером в исполнении Холодной и Вертинского было танго. Танго, бьющее по нервам своей невысказанностью, чарующее легким флером невозможности, приправленное горечью «никогда». Они так никогда и не смогли быть вместе.


Осип Рунич, Вера Холодная. "Последнее танго", 1917г.

Вере Холодной Александр Вертинский посвятил немало своих песен, среди которых – и «Лиловый негр», и «Маленький креольчик», и «За кулисами», и, конечно, самая знаменитая и одиозная «Ваши пальцы пахнут ладаном». Дмитрий Самин, автор книги «Самые знаменитые эмигранты России», вслед за самим Вертинским озвучивает версию того, что именно киевскому Пьеро она обязана была своим успехом. В действительности же, Холодная на момент знакомства с Вертинским уже была известна зрителям. Вот что пишет об этом в своих мемуарах сам Пьеро:

«Среди моих тогдашних знакомых была очень красивая молодая женщина — жена прапорщика Холодного (украинская фамилия) — Вера Холодная. Как-то, повстречав ее на Кузнецком, по которому она ежедневно фланировала, я предложил ей попробовать свои силы в кино. Она вначале отказывалась, потом заинтересовалась, и я привез ее на кинофабрику и показал дирекции. Холодная понравилась. Постепенно ее стали втягивать в работу. Не успел я, что называется, и глазом моргнуть, как она уже играла картину за картиной, и успех ее у публики все возрастал с каждой новой ролью.

Я был, конечно, неравнодушен к Вере Холодной, как и все тогда. Посвящая ей свою новую, только что написанную песенку — «Маленький креольчик»,— я впервые придумал и написал на нотах титул — «Королева экрана» — титул утвердился за ней. С тех пор ее так называла вся Россия и так писали в афишах…»




Знаменитую песню Вертинского, пожалуй, обошедшую по популярности даже неоднозначную «То, что я должен сказать», многие и сейчас считают посмертным посвящением знаменитой актрисе. На самом деле песня была создана еще при жизни Веры Холодной, но она сама, увидев посвящение, очень негативно отнеслась к идее такового. В результате Вертинский посвящение снял. А вот как оно обрело свое место, свидетельствует сам автор:

«Я многие свои новые песни посвящал ей. Как-то, помню, я принес ей показать свою последнюю вещь, называлась она — «Ваши пальцы пахнут ладаном». Я уже отдавал ее издателю в печать и, как всегда, посвятил Холодной. Когда я прочел ей текст песни, она замахала на меня руками:

— Что вы сделали! Не надо! Не надо! Не хочу! Чтобы я лежала в гробу! Ни за что!

Она странно разволновалась:

— Это смерть! Снимите сейчас же посвящение!

Помню, я немножко даже обиделся. Вещь была довольно удачная, на мой взгляд (что и выяснилось впоследствии), и меня удивило ее предубеждение и оскорбило до какой-то степени. Я снял посвящение. Потом, через несколько лет, когда Вера Холодная выступала в Одессе, а я пел в Ростове-на-Дону, я снова продавал свои вещи уже другому издательству — «Детлаф». Однажды в номер гостиницы мне подали телеграмму из Одессы: «Умерла Вера Холодная».

Оказалось, она выступала на балу журналистов, много танцевала и, разгоряченная, вышла на приморскую террасу, где ее моментально прохватило резким морским ветром. У нее началась «испанка», как тогда называли грипп, и она сгорела, как свеча, в два-три дня.

Рукописи моих романсов лежали передо мной на столе. Издатель сидел напротив меня, я вынул «Ваши пальцы пахнут ладаном» из этой пачки, перечел текст и надписал: «Королеве экрана — Вере Холодной».

Но «Королевы» моей уже не было в живых! В этом было что-то трагическое. Недаром она так испугалась моего посвящения и с таким упорством отказывалась от него. Точно предчувствовала свою смерть...»


Ваши пальцы пахнут ладаном
И в ресницах спит печаль.
Ничего теперь не надо Вам,
Ничего теперь не жаль.

И когда Весенней Вестницей
Вы пойдете в дальний край,
Сам Господь по белой лестнице
Поведет Вас прямо в рай.

Тихо шепчет дьякон седенький,
За поклоном бьет поклон
И метет бородкой реденькой
Золотую пыль времен.

Ваши пальцы пахнут ладаном
И в ресницах спит печаль.
Ничего теперь не надо Вам,
Ничего теперь не жаль.




http://www.youtube.com/watch?v=dx8MyU4fxME&feature=player_embedded#!

http://www.livemaster.ru/topic....tinskij
Прикрепления: 7523388.jpg(33.0 Kb) · 0221948.jpg(24.0 Kb) · 2578115.jpg(36.8 Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Четверг, 21 Май 2015, 21:05 | Сообщение # 7
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6281
Статус: Offline
Алмазная слеза в короне русского шансона

21 мая исполняется ровно полвека с того дня, когда, допев на полушепоте свою печальную песенку, в последний раз простер лебединые руки в зал Жизни единственный и пока недосягаемый в неподражаемом жанре мимической ариетки наивный страдалец российской эстрады Пьеро - Александр Николаевич Вертинский.

"БРАТ ПЬЕРО"



В эти дни в Киеве гастролирует живая легенда российского романса Алла Баянова. Свои концерты она посвятила светлой памяти великого печальника - маэстро Александра Вертинского. С ним она пела - страшно представить - еще аж в таком далеком теперь 1920 году, в Париже, в ресторане "Большой Московский Эрмитаж", принадлежащем тогда "брату Пьеро", как себя уже несколько лет до того сценически нарек Александр Вертинский.

В ее репертуаре - и знаменитый гимн русской эмиграции первой волны - песня "Молись, кунак", песня, которую написал молодой скиталец Вертинский, когда пришел на пароходе в Константинополь из Севастополя зимой 1920 года.

Как же он попал в наш город? Что и для кого пел у нас? С какими чувствами и по какой причине покидал Севастополь? И вообще как создавался сценический образ певца - тоскующего "брата Пьеро", зацепившего за живое тысячи и тысячи сердец его восторженных поклонников, число которых спустя полвека после его смерти вообще-то не уменьшается...

...Есть резон чуть-чуть - на один штык - копнуть глубже, то есть обратиться к истокам биографии артиста, попытаться понять, почему же он сумел выделиться 90 лет назад из "плакучей кучки" московских опричников декаданса в самом начале Серебряного века?

А для этого окунемся в атмосферу славного града Киева, виртуально свернем на улицу Фундуклеевскую, где 22 марта 1889 года в семье преуспевающего адвоката родился Саша Вертинский. Тут сразу же обозначается пунктирная цепочка некоей путаницы. В одних источниках сообщается, что он вообще-то вырос в бедной семье железнодорожника. Потеряв вначале мать, а потом отца, юноша действительно был взят на воспитание строгой и скаредной тетушкой Марией Степановной, которая держала парня в ежовых рукавицах. Чтобы сколотить собственную копеечку, Саша вне гимназии стал подрабатывать где и как придется: продавал открытки, грузил в порту арбузы, даже держал корректуру в типографии.

Но истинное наслаждение он впервые получил, когда устроился подсобным рабочим при съемочной группе в ателье А. Ханжонкова. Снимался немой фильм "Чем люди живы?" Вертинскому досталась роль... голого ангела. Храбро сиганул он в чем мать родила в снег с двухметровой вышки и гордо ушел, освещенный софитами, прочь...

Будущая маска Пьеро вам ничего не напоминает? Как знать, ассоциация - вещь с глубоко уходящими, чаще в прошлое, корнями...

Впрочем, его мечте о работе в театре так и не суждено было осуществиться. Как-то в начале прошлого века в Киев приехала на гастроли труппа знаменитого Солоцовского театра. Давали спектакль "Мадам Сен-Жен" - из жизни Наполеона Бонапарта. Жорж Зинченко, староста статистов, набирал желающих сыграть роль мамелюков из охраны императора. Сунув Зинченко три рубля "на чай", Саша Вертинский попал-таки на пробный прогон сцены, где он должен был возвещать о приходе Наполеона.

Итак, первый мамелюк громко провозгласил: "Император!" Затем наступил черед Вертинского. И он восторженно выдал нервным фальцетом: "Импеятой!" Импресарио В.Дуван-Торцов пришел в тихий ужас от вопля явно грассирующего мальца. А режиссер - он же ведущий артист - просто-напросто выгнал взашей худющего, красного от стыда пацана...

Но этот случай послужил Вертинскому добрым уроком. Он все-таки вернется через несколько лет на сцены уже московских театров и кабаре, но совершенно в ином амплуа. Сразу же после окончания русско-японской войны театралы Москвы имели возможность лицезреть странную фигуру жалкого, страдающего Пьеро, шута-утешителя в маске из атрибутики итало-французского трагифарса, отчасти навеянной мотивами творчества А.Блока (цикл "Маски").

Вертинский пел о бедных бомжатах столицы, исполнял нагловатые пародии на житье-бытье, высмеивал фатов и бездельников, спиритистов и новоявленных сатанистов, баюкал и пестовал фильтрующий вирус футуризма...

Школу нового жанра - печальной ариетки - он прошел в Первую мировую, будучи санитаром в спецпоезде N 68. Раненые его звали Пьерошей. Он накладывал на лицо густой грим, обертывался простыней, чтобы преодолевать стыд и неловкость, и пел, пел, пел... между перевязками, давая "домашние концерты".

В 1938 году в рижской газете "Сегодня вечером" он так нарисовал свое мироощущение в 1916 году: "Ну как же родился Пьеро? Я был молод, застенчив, боялся глядеть в лицо многоликому страшному зверю - публике. И я скрылся под маской и костюмом печального Пьеро... Мой жанр не всем понятен. Но он понятен тем, кто много перенес, пережил немало утрат и душевных трагедий, кто, наконец, пережил ужасы скитаний..."

Он действительно прошел через горнило многих испытаний. Таскался по Москве с деревянной ложкой в петлице, подражая футуристам Маяковскому и Бурлюку. Пел в ресторанах и мерз в дешевых ночлежках. Пережил безответную любовь к Вере Холодовой (актрисе Вере Холодной, в девичестве - Левченко), с чьим мужем встречался на фронте. Позже, перед эмиграцией, именно ей он посвятит классическую ностальжи-ариетку "Ваши пальцы пахнут ладаном".

В разгар Гражданской войны Александр Вертинский уже получает известность как исполнитель особого рода грустных песенок, сопровождаемых пластичным аккомпанементом мимики и жеста. Он вообще-то по жизни не имел ни голоса, ни начатков нотной грамоты. Но зато обладал особой, неповторимой манерой говоряще-поющего мастера эстрады. Ему, далеко не как площадно-тротуарному барду, будут рукоплескать известные люди России - Александр Жаров, Сергей Юткевич, Лев Никулин, Владимир Маяковский, Федор Шаляпин, Анна Ахматова...

Каждую свою песенку А.Н. Вертинский превращал в сценку (Леонид Утесов? Похоже, но не то. - Авт.). И зрителям это очень нравилось. Его герои - капризные дамы в манто, лиловые негры, шалопутные ротмистры - любители русской рулетки, клоуны, бродяги, пажи, горбатые скрипачи, матросы с тонущего корабля - как нельзя кстати пришлись ко двору как декаденствующей, нервически рыдающей в вонючем стойле революции "позолоченной молодежи", так и людям, все еще стоящим на перепутье, под ветрами зловещих перемен.

У Вертинского в каждом городе, куда он приезжал на гастроли, находились сотни его поклонниц, от которых он порой прятался в платяном шкафу той же Аллы Баяновой. Людей влекли не только его шутовские стенания, эстетизация греха и порока, но и оппозиция к мещанской морали, культ красоты. Просто всем давно "надоело устало дремать под изысканные ритмы символистских корифеев - Сологубов, Кузминых, Чулковых", по выражению Бориса Лавренева.

...Отступали к югу России белые отряды, вместе с ними "отступал" и Вертинский. В конце 1918 года в Одессе у него произошла первая встреча с бывшим "паханом" дикой дивизии, командиром 2-го армейского корпуса Добрармии генералом Яковом Слащевым.

Когда многие исследователи жизни и творчества Александра Вертинского анализируют причины его "исхода" из Севастополя в Константинополь, почему-то сатанинское влияние "генерала Хлудова" на артиста как-то затушевывается. А зря. Ведь он, на наш взгляд, сыграл роль эдакой роковой петарды, ненароком запущенной Судьбой в спину несчастного "брата Пьеро" и реально подтолкнувшей его к мысли о побеге "за два моря".

Он на всю жизнь запомнил ту августовскую ночь 1918 года, когда ординарцы Слащева отыскали его под Овидиополем, заволокли в машину за полночь и привезли на станцию, в штаб-вагон "генерала-вешателя" Яши. Тот являл собой образ законченного обезумевшего наркомана: выпученные ледяные глаза, трясущиеся руки, пена в уголках рта.

"Пойте, господин Вертинский!" - прохрипел он. И тот запел "Желтого ангела", "Джонни", "Оловянное сердце", "Ваши пальцы пахнут ладаном"...

Генерал рыдал и... спонтанно палил из револьвера по плюшевым перилам стойки штаб-вагона.

Потом Слащев находил Вертинского везде, где хотя бы на сотню километров параллелились их жизненные пути-дороги. Артист ему заменял кокаин. Достал Слащев Вертинского и в Севастополе. Об этом - в особой главе.

КУДА ЖЕ ПЛЫТЬ?

...Уже достаточно знаменитый "брат Пьеро" в начале 1919-го попал в Севастополе в настоящий вавилонский бедоворот. Силы краевого правительства, союзников и Добрармии активно подтачивало большевистское подполье. В марте в городе было введено военное положение. В конце апреля весь Севастополь вышел глазеть с Приморского бульвара на французский линкор, севший на мель у Константиновской батареи. Французы-демонстранты, катясь неорганизованной массой по Б. Морской, скандировали "Вив ла Рюсси!", а греческие солдаты в это время неприцельно строчили из пулеметов в моряков в галльских шапочках по указке своих командиров...

В начале июня в городе на короткое время была провозглашена советская власть. Но уже 23 июня деникинцы вновь овладели Севастополем. Погромы. Военно-полевые суды. Разгул анархии...

В своих воспоминаниях А. Вертинский так живописал то дикое времечко: "Белые армии откатывались назад. Последнее, что помню, - была Ялта... Ждали прихода красных. Я уехал в Севастополь... В гостинице Киста собралась вся наша братия. Дезертиры с фронта... бродили по Севастополю. Великосветские дамы, некрасивые и надменные, продавали на черном рынке фамильные драгоценности. Поэт Николай Агнивцев шагал по городу и... читал свои последние душераздирающие стихи о России:

Церкви - на стойла, иконы - на щепки,
Пробил последний, двенадцатый час!

Перекоп еще держался. Его защищал Слащев..."


А кто был в окружении Вертинского в нашем городе, где он прожил, по сути, весь 1919-й год, изредка вырываясь на гастроли в города юга России? Это были весьма известные в богемных гостиных России артисты. Распевала свои "лукавые песенки" Елена Бучинская (дочь Тэффи, на чьи слова спел немало песен и сам Вертинский). "Точил ножи в спину революции" неистовый, мрачный по жизни писатель Аркадий Аверченко. Леонид Собинов, предвосхищая близкий конец белой гвардии, уже мечтал вслух о национализации единственного в городе профессионального театра "Ренессанс" (его туалеты и ныне "скрашивают" лик нашего Приморского бульвара)...

Здесь, кстати, любила цедить через соломинку гренадин и вполне тогда очаровательная Фаиночка Раневская, игравшая в пьесе Сумбатова прелестницу, соблазняющую юного красавца кавказской национальности. Ярким явлением, конечно, были выступления Вертинского - он как бы поворачивал зрителя лицом назад, в мир иллюзионной мишуры...

Город был буквально наводнен труппами и труппочками. Многие артисты, мечтая о визе куда угодно, готовы были наняться кочегарами на любой отходящий за пределы Крыма пароход. Эстетские радения, судя по воспоминаниям Вертинского, порядком ему уже поднадоели. Хотелось чего-то свежего, убаюкивающего сердце, зрело желание какого-то выхода из мрачного обиталища офицеров-дезертиров, забулдыг, вонючих трансвеститов, пьяной матросни и потерявших всякую надежду выжить проституток - бывших фрейлин и высокородий...

По воспоминаниям Вертинского, в театре "Ренессанс" ему предложили гастроли. "Я отказался, - пишет он. - Петь было нелепо, ненужно и бессмысленно". Почему же? Потому что "по ручкам бархатных кресел в театре ползали вши"? Сомнительно. "Брат Пьеро" уже повидал в своей жизни и не такое. Думается, что все-таки Вертинский, помимо кабаре и кафе-шантанов, выступал и в "Ренессансе". В газете "Юг" был помещен отчет за 21 сентября 1919 года о выступлении А. Вертинского в "Ренессансе" с "последним репертуаром". Иначе, кстати, у него не было бы возможности выжить, а тем паче - заявить целую труппу, которую - якобы на гастроли - согласился взять на борт транспортно-посыльного судна "Великий князь Александр Михайлович" его капитан Григорий Кастрояки. Кстати, с Вертинским за море уходил и довольно известный артист Борис Путята. Ирония судьбы - тот самый ведущий актер, который в Киеве изгнал Вертинского за его "импеятоя"...

На этом же судне покидал пределы отчизны и обиженный Антоном Деникиным барон Петр Врангель...

Между прочим, различные компетентные издания советского периода указывают амплитудно-аморфные сроки отплытия Вертинского в Константинополь: 1918-й, чаще - 1919 год. На самом же деле это произошло 17 февраля 1920 года. Ошибался и сам артист: его книга воспоминаний названа "Четверть века без родины". Однако он вернулся в СССР в середине 1943 года...

Так что же подвигло Александра Николаевича на бегство из страны? Сам он писал в мемуарах следующее: "До сих пор не понимаю, откуда у меня набралось столько смелости, чтобы, не зная толком ни одного иностранного языка, будучи капризным, избалованным русским актером, неврастеником, без денег и даже без веры в себя, - так необдуманно покинуть родину? Что меня толкнуло на это? Я ненавидел советскую власть? О нет! Очевидно, это была просто глупость..."

Я так не думаю. "Комплекс колобка" все-таки дал ростки зимой 1920 года в душе этого человека. От кого или от чего же он уходил-убегал? А давайте-ка вернемся в тех же воспоминаниях Вертинского к такой строчке: "С Перекопа бежали. Слащев безумствовал. Однажды утром я получил телеграмму: "Приезжай ко мне, мне скучно без твоих песен. Слащев".

Следующий абзац мемуаров уже был посвящен обстоятельствам отъезда. На первом же попавшемся корабле. Сломя голову... Так что роль маниакальных преследований Слащева все-таки нельзя сбрасывать со счетов. Его "особое внимание" как бы аккумулировало все то гнусное, что мешало артисту жить и дышать...

"Сегодня наш последний день в приморском ресторане..." Эту песню он уже пел в Константинополе, куда пароход прибыл утром 18 февраля 1920 года. А потом потянулись долгие годы его эмиграции. Полуголодное существование в Румынии, Польше. Затем - дягилевский Париж, расцвет славы, а далее - Америка, Китай. В разгар Второй мировой войны Александр Вертинский возвращается на родину.

Скоро день начнется и конец бедам,
И душа вернется к милым берегам...


...Родина его приняла на ура. Она искренне рукоплескала всем его прошлым песням, ибо в СССР он создал лишь одну - "Доченьки". Немалое значение имело и мнение товарища Сталина. Тому доложили, что Вертинский, вернувшись, будет "петь патриотические песни, возможно, сменит амплуа". "Зачем товарищу Вертинскому что-то менять? У него свой репертуар", - жестко отрезал "отец народов", которому, как известно, ну очень по душе была песня Вертинского "Лиловый негр"...

Александр Николаевич чудесным образом избежал участи Эдди Рознера, загремевшего со свинцовой руки Лаврентия Берия на 10 лет в лагеря лишь за то, что джазмен захотел навсегда уехать в Берлин. Не стал он догнивать и заштатным сторожем на галстучной фабрике, как Валерий Ободзинский. Он исколесил всю страну, давал в месяц по 24 концерта, его слава была необъятной.

Последователи у него, конечно, появлялись время от времени. И все же он, выросший из пеленок - лепестков хризантем знаменитого романса киевлянина Николая Харито "Отцвели уж давно...", никому не позволил на протяжении всей своей блистательной карьеры даже на дюйм приблизиться к эпицентру личной славы. Но... красиво петь не запретишь. Под Вертинского косили Петр Лещенко ("У самовара..."), Николай Виноградов ("Девушка из Нагасаки"), Юрий Морфесси ("Купите бублички..."). В наше время - его пианист Михаил Брохес, Жан Татлян, трагически ушедший Михаил Круг, наконец, мало кому известный в качестве автора "Созрели вишни..." днепропетровский стоматолог Григорий Гладков...

Конечно, время российского Пьеро откатилось. Как говорят сегодня, "уже не тот формат". Хиппари "зависают" на рок-группах с нерусскими названиями. Диана Арбенина (сольный сходняк "Ночные снайперы") льет укрупненную слезу и линчует "под Вертинского" неверную подругу надолго ушедшего за окиян морячка. Мисс "Евровидение-2007", отечественная золушка Верка Сердючка, со сверкающей во лбу звездой взывает с экранов телевидения к слушателям в песне с почти криминальным подтекстом: "Люби меня, холодную!"

Кому-то по-прежнему по душе Николай Басков, исполняющий арию Спакоса в "Клеопатре", кого-то "ведут" пасхальные распевы камерного хора "Киев", где дирижирует Н.Гобдич...

Да, пришло новое время... Но Вертинский не забыт. Потому что он всегда нас звал туда, где тишь и благодать. Уводил от стрессов. Хотя бы на миг, ибо понимал, что так - надолго - в жизни не бывает. Но верил, что в театре судьбы каждого человека должны когда-нибудь да прозвучать умиротворяющие звуки его "Палестинского танго", песни, которую он в последний раз пропел в 56-м у нас, в Крыму:

Люди там застенчивы и мудры,
И небо там, как синее стекло.
А мне, уставшему от лжи и пудры,
Мне было б с ними тихо и светло...


Он ушел от нас 50 лет назад, в разгар весны, с чувством все-таки допетой песни:

До свиданья, без руки, без слова,
Так и проще будет, и нежней...
В этой жизни умирать не ново,
Да и жить, пожалуй, не новей...


Почти по Есенину...

Леонид Сомов, газета "Слава Севастополя" 22.12. 2007г.

http://www.slava.sebastopol.ua/2007.12....na.html



Личная песенка



"Черный карлик"



"Маленькие актрисы"



"Не было измены"



"Я вернулся домой" Александр Вертинский (1990)

Авторы сценария: Лидия Вертинская, Анисим Гиммерверт
Режиссеры: Наталия Кожухова, Владимир Белоусов

Главная редакция музыкальных программ ЦТ 1990 год. Эфир 02.04.08
Телеканал "Ностальгия"

Документальный фильм об Александре Вертинском с участием Марианны Вертинской, Анастасии Вертинской, Александра Свободина.

Прикрепления: 8199262.jpg(22.0 Kb) · 9662761.jpg(30.6 Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Четверг, 05 Окт 2017, 09:22 | Сообщение # 8
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6281
Статус: Offline
Вертинские. Наследство Короля

Ему рукоплескали король Густав Шведский, Альфонс Испанский, принц Уэльский, миллионеры Вандербильты и Ротшильды, а он мечтал об одном - вернуться в Россию. К счастью, мечта Александра Вертинского сбылась. Его ждал грандиозный успех на родине, а горечь от отсутствия официального признания ему помогали пережить три его хрупкие и беззащитные "девчонки" - жена и две дочери.

Александр Николаевич предвидел, что его песням суждена долгая жизнь. Он писал: "Утверждают, что Вертинский — не искусство. А вот когда вашим внукам через 50 лет за увлечение песенками Вертинского будут продолжать ставить двойки в гимназиях и школах, тогда вы поймете, что Вертинский — это искусство!". И всё же тягостное молчание вокруг его имени оскорбляло артиста. Концерты его не афишировались, а песни не звучали по радио, не записывались на пластинки. Как бы то ни было, после возвращения на родину у артиста началась новая - и, казалось, по-настоящему счастливая - жизнь.

Вертинский много гастролировал по стране, и залы были переполнены. Теперь у него был свой дом, в который он стремился каждую минуту, потому что его там всегда ждали жена и дочери. Занимался ли Александр Николаевич воспитанием дочерей в общепринятом смысле этого слова? Или он полностью растворялся в мире их интересов и бесконечно их обожал? Правда ли, что девочки не отходили от отца, пока он был дома, и отчаянно ревновали друг к другу? О каких профессиях для них мечтал Александр Николаевич? Об этом в фильме расскажут сами дочери, известные актрисы - Анастасия и Марианна Вертинские.

В фильме прозвучат редкие записи Александра Вертинского, его стихи, письма и дневниковые записи, воспоминания современников.

Вместе со съёмочной группой зрители побывают в разных городах и странах, связанных с жизнью и творчеством легендарного артиста, увидят фотографии из семейного альбома Вертинских, услышат рассказы его родных и близких.

Правда ли, что Александр Вертинский вызывал невероятный восторг у женщин? Почему его молодая жена, красавица Лидия Владимировна ревновала мужа, а не наоборот? Был ли у Александра Николаевича роман с Марлен Дитрих? Какой неизгладимый отпечаток оставили в его судьбе любовные отношения с королевой экрана Верой Холодной?

В фильме участвуют: А.Вертинская, М.Вертинская, А.Вертинская, Д.Хмельницкая, С. Михалков, А.Ф. Скляр, С.Садальский, Ю.Купер, Б.Гребенщиков и другие.



https://www.youtube.com/watch?v=z31hPI9_QHI
 
Валентина_КочероваДата: Четверг, 29 Ноя 2018, 10:01 | Сообщение # 9
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 6281
Статус: Offline
ОРФЕЙ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Киев. Славная Первая Александровская гимназия. Здесь учились Константин Паустовский и Михаил Булгаков. Здесь учился Александр Вертинский. Учился недолго и плохо. Сирота, которого строжила сверх меры тётка, сестра покойной матери, не желала да и не могла видеть, а тем паче предвидеть: мальчик – избранник богов, который воспоёт и российскую горькую землю, и чужие города признают его феномен – единственный и неповторимый. Если нет пророков в своём Отечестве, то что же говорить о тётке с её мелочными заботами и желанием видеть в мальчике среднестатистического гимназистика – как все.

…И он вырвался . Попросту – удрал. И из второй гимназии, попроще, но такой же ему ненужной – никогда не умел быть частью толпы, и от тёткиной опеки, и от быта, его удушающего и требовавшего жизни по ранжиру. Нет, он играл в самодеятельных спектаклях, но это было еще даже не пробой пера, а почти неосознанным в ту пору желанием найти самого себя в жизненной круговерти.

Москва. Полуголодный Тощий. Долговязый. Бледная немочь. И ни кола ни двора. Чрезвычайно быстро он становится он популярным в среде таких же, как он, богемьенов, и они называют его почему-то Антошей ( по другим источникам Алёшей) Бледным. Что же, для псевдонима никому не известного, вечно голодного , подрабатывающего чем придется, и это сойдёт. Ночные бдения, где все «бражники и блудницы», кафешантаны, жёлтые блузы и разрисованные физиономии футуристов и бедствие времени и знак его – кокаин. Было ли «явление Пушкина» Вертинскому или это он придумал задним числом – кто знает? Кокаин и не то может. Но Пушкин сошёл с пьедестала и легко впрыгнул в трамвай, в котором ехал «немножко сумасшедший и больной» юноша. Кто знает, кто ведает, может быть, на какой-то момент их души соприкоснулись, и Александр Сергеевич решил взять под своё покровительство человека, о котором заговорит весь мир. То ли профессор напугал будущего маэстро, сказав, что через год он умрёт, и жажда жизни навсегда покончила с пагубным пристрастием, то ли действительно в тонком мире собратья-поэты послали Пушкина как вестника и ангела-хранителя, но с кокаином было покончено раз и навсегда. Огнекрылый Серафим повелел выбросить губительную дрянь за окно, и он родился заново.

В доме Арцыбушевой, владелицы маленького Театра миниатюр, ему было предложено самое скромное, незаметное место статиста. Гонорар? Борщ и котлеты. И он запел. Безо всякой, как сейчас говорят, раскрутки. Запел под оглушительные аплодисменты и освистывание. Студенты, курсистки, модисточки и молодая богема – ниспровергатели старого, и разгромные статьи в прессе – буквально за месяц создали ему имя. Он ещё только ищет себя. Своё лицо. Как искал, когда писал небольшие заметки для газет или подрабатывал корректором. Как искал, когда снимался в синема, и жаль, что те фильмы не сохранились. Но фильмы с той, кого он привёл за руку на студию Ханжонкова, взорвали киномирок, считавшийся развлечением не лучшего свойства, сохранились Королева экрана – ведь это он подарил королевский титул Вере Холодной. И ей он посвящал свои ариетки, которые переписывались от руки и продавались в музыкальных магазинах, за текстами и нотами гонялись гимназистки румяные, потому что… Да потому что накануне великих потрясений, когда воздух отравлен еще не смертельными газами войны, но ожиданием чего-то грозного, неминуемого, - он нёс людям утешение, и мечту, и сказку. Ей, жене скромного прапорщика, посвятит он «Маленького креольчика», и её же безумно напугает своим пророчеством, когда она прочитает после посвящения ей название: «Ваши пальцы пахнут ладаном». Всё сбылось. Королева ушла от нас в возрасте 26 лет – сгорела за три дня от «испанки», свирепой формы гриппа.

Маска и облик Черного Пьеро сменялась Белым Пьеро, но не отпускала долго. Он стеснялся своего лица, и грим позволял ему точно спрятаться, отойти от своего «я», и уйти в мир декаданса, где всё зыбко, безнадёжно, бессмысленно. Где самоубийство – страшная мода, где не бывает солнечного света, где Метерлинк и символисты, где полумрак на сцене и ночные загулы в подвальчиках, и кабаретьеры старются перещеголять друг друга, пародируя буржуазную косность и неприятие новых форм в искусстве.

Он поражал. Оглушал. Изумлял. Сладкий гипноз. Уход в иные миры. Где попугай Флобер плачет по-французски, где мерзнет и погибает на мокрых бульварах Москвы кокаинеточка, и никому-то нет дела до загубленной маленькой жизни, где малютка-безногая замерзает на кладбище и видит счастливый сон, в котором Господь дарит ей новые ноги, где весёлым лукавым маем резвится мальчик-пай, любовь которого оказалась «минуточкой», а маленький карлик в голубой далёкой спаленке остановил часы жизни ребёнка. Он поёт песни на стихи Блока, Тэффи, Ахматовой, Иннокентия Анненского. И на свои слова, конечно же. У него могут быть соавторы, как это случилось с «Маленькой балериной». Но главное даже не слова. Голос – небольшой, нот он вообще не знает, сказать, что композитор гениальный тоже нельзя. Магия голоса. И тот, «недостаток», из-за которого его не приняли в Школу Художественного театра – он грассировал – придавал его исполнению особенный шарм.

И «поющие руки». Крупные, скульптурно-выразительные кисти рук, которые становились руками «сумасшедшего шарманщика», или маленькой балериной, этими руками он правил похоронным экипажем, провожавшем мечтательницу к Богу на бал, где она будет танцевать с мертвым принцем менуэт, а жизнь… жизнь героини прошла в захудалом городишке, где и карет-то никогда не бывало. Он заставлял страдать сытых и довольных и утешал униженных и оскорблённых. Он дарил красоту небывалую и заставлял жалеть отверженных.



Война 1914 года. Медбратом служил Есенин. Медбратом же был Паустовский. Медбратом был Печальный Пьеро. Брат Пьероша, как ласково его называли, умел всё, что полагалось брату милосердия. Тридцать тысяч перевязок в санитарном поезде. Но не это было его главной гордостью. Ночь. Раненый офицер. До Москвы живым не довести. Хирурга нет. Да и операция представляется бессмысленной. До утра не доживет. Врач «умывает руки» и уходит спать. И брат Пьероша решается на невозможное. Не иначе как ангел-хранитель, столько раз оберегавший его и спасавший в самых страшных ситуациях, шепнул: «Ты должен!» Пуля была извлечена корнцангом, и раненый был спасён. Миф? Но у Бога всего много. Вертинский не нуждался в мифах - мифом была вся его жизнь. И у читателя нет оснований не доверять Александру Николаевичу, оставившему нам свои воспоминания.

О революционном бедламе он говорит мало и неохотно, что и понятно – книга «Дорогой длинною» вышла в Советском Союзе. Но не упомянуть песню, за которую его могли в своё поставить к стенке, он не мог. «То, что должен сказать» Триста мальчиков. Триста юнкеров. Триста гробов.

Я не знаю зачем, и кому это нужно,
Кто послал их на смерть недрожавшей рукой,
Только так безнадежно, так зло и ненужно,
Опустили их в вечный покой.


В зале начиналась истерика. Выводили рыдающих женщин. Мужчины темнели лицами и смахивали слёзы. А Вертинского вызывали на допрос. «Я жалею этих мальчиков. Вы же не можете запретить мне жалеть». - «Мы и дышать можем запретить». И тогда он понял. Надо бежать.

Об одиссее Вертинского сняты документальные фильмы. О нем написаны книги - сборник «За кулисами» с песнями и нотами, в серии «Человек-легенда» вышел большой том Анатолия Макарова «Александр Вертинский». О его жизни в Шанхае и Харбине, о встречах с ним в Москве написала Наталья Ильина в книге «Дороги и судьбы». Издана богато иллюстрированная «Синяя птица любви» -его переписка с женой Лидией Владимировной. И подарочное издание «Желтый ангел». О нем пишет и знаток старой эстрады Борис Савченко.

А спектакль одного актёра «Желтое танго» петербуржца Сергея Федотова? Моноспектакль, где мы встречаемся и той самой Арцебушевой, приветившей когда-то будущего Маэстро в своем маленьком театрике, и со Слащовым, - адъютанты генерала Яши – будят в ночь-полночь усталого артиста, и везут к тому, кто потом предстанет в булгаковском «Беге» в образе Хлудова. И в «Вечерних ресторанах, парижских балаганах, в дешёвом электрическом раю» мы тоже побываем – жёлтый ангел истаял без следа, но песня осталась.

…В 2014 году в Доме-музее Щусева была организована выставка 125-летию со дня рождения. Вертинский – портрет во весь рост. Тот Вертинский, который уже не нуждался в маске. Выступал в безукоризненно сшитом фраке. Иногда угольно-чёрном. Иногда в тёмно-синем. Фотографии той, которой была посвящена его песенка «Оловянное сердце» – Савиной. Фото Чарли Чапли и Марлен Дитрих, Греты Гарбо – все они были его поклонниками. И не зря же, не зря, Марлен, приехав с гастролями в Москву, посетила его могилу. Ведь это именно ей он посвятил песенку о диве-капризнице «Гуд бай». И всё, что он видел на её роскошной вилле, а прожил там около полугода, войдёт в эту легкую, шутливую, написанную с юмором и лёгким кокетством ариетку.

Сказка странствий, где было всё, что можно и нельзя вообразит. Кофейни и русские рестораны Константинополя. Измученные галлиполийским стоянием офицеры. Кабаре и городские сады. Дамы, продающие за бесценок фамильные драгоценности. Бессарабия, где румынский офицер заподозрил в нем красного шпиона. Воровской авторитет Вацек, выправивший ему документы на имя Александра Вертидиса, чтобы дать возможность бежать куда подальше. Париж, где прожил около десяти лет. Берлин перед началом Второй мировой и унизительная проверка документов (а не еврей ли этот гастролёр?) Шанхай и Харбин, где пытался он организовать своё кабаре «Гардения», и, конечно, разорился. И он, и его компаньонка, дама полусвета Буби, отнюдь не были прирожденными рестораторами – всё проугащивалось, пускалось на ветер и разворовывалось.

«Какие звания?» - скажет он наивной девушке, заполнявшей анкету уже в СССР. «Всё, что у меня есть, - это мировое имя». Никакого преувеличения. Принц Уэльский просил его принять приглашение на ужин. Его слушали коронованные короли – Густав Шведский и Альфонс Испанский, Кароль Второй, еще не севший тогда на трон в Румынии. Слушали и аплодировали короли американской мечты – Ротшильды и Вандербильты, и короли Великой Иллюзии – голливудские кинозвезды.

Он дружил с Иваном Мозжухиным и Федором Шаляпиным, но при этом обрастал молодыми друзьями (не любил общаться с ровесниками), причем далекими от бомонда. За ним готовы были идти дорогой длинною красавцы Лёвка и Гига, бывшие шаферами на его свадьбе, когда он женился на юной княжне Лидии Циргвава.

Все эти «Ренессансы», «Черные розы» с пряным ароматом ночной жизни (А днем он маялся, был нелюдим, раздражителен, капризен) давали средства к существованию, но не приносили творческого удовлетворения. Немыслимо петь под звяканье ножей и вилок про степь молдаванскую, пани Ирэну (его первую жену, настоящее имя которой Рахиль), сероглазочку – его золотую ошибку, и про ту, что назовёт он «Ваше ничтожество! Полукровка, ошибка опять!» Про сероглазого короля и «дорогую пропажу».

Скромные гонорары превращались в огромные, но всё уходило сквозь пальцы. Легкомыслен. Щедр. Расточителен. Живущий сегодняшним днем. Не умеющий откладывать на черный день. Пьеро с поющими руками умел покорять сердца тысяч и тысяч поклонников, но быть деловым человеком не умел никогда. И как донести до людей не знающих русского языка, боль русской души и тоску по Родине? Зачем им чужая боль? Он был для французов – интересным необычным шансонье, американцы называли его «крунером» - потому что это в какой-то степени мелодекламация. И всё неизгладимое впечатление, производимое на русских жён (а всё русское было в моде) было лишь снисходительно воспринято их состоятельными мужьями-иностранцами.

Да и сам эмигрантская диаспора была неоднородна. Кто-то мгновенно объявил его изменником, узнав о желании вернуться на Родину. Кто-то поливал грязью за нежелание давать благотворительные концерты, в то время, когда у него на руках была семья – жена, теща, крохотный ребенок.

Жалел ли он о том, что вернулся? Кто знает. Если и жалел, то не посмел бы даже намекнуть об этом в своих дневниках. В переписке с женой тем более. Его не расстреляли. Не упекли в лагерь. Не сослали в тмутаракань. Напротив. Дали роскошную по тем временам квартиру в центре Москвы. Дали возможность петь перед соотечественниками. Но за всё надо платить. Гастролями на Севере, где зимой -57, и в Средней Азии в убийственную жару. А в домах колхозника и захудалых гостиницах то воды нет, то света, то «удобства» на улицах. А в год таких поездок по 100, а то и 150. Отвратительная еда. Хамские выкрики где-нибудь в глубинке «Давай лимончики!» Унизительное амикошонство «товарищей» - местное начальство понятия не имело о хорошем воспитании. И ни одной записи на радио. Ни одной пластинки до семидесятых годов. Ни одной рекламы, интервью, статьи в прессе. Будто его и не существовало.

А он пел, и залы не могли вместить всех желающих. И пластинки, которые пограничникам полагалось изымать, все-таки просачивались. И автор этих строк (да простят меня за сумбур) слушал эти пластинки – трофейные. Но ведь и во время войны, в часы затишья, русский мальчик танкист, мой отец, ходил и напевал песенки Вертинского. И после войны родители считались счастливчиками, когда им друзья-артисты доставали билеты на его концерты.

Вертинский вернулся к своему слушателю позднее. И когда стали мгновенно расхватываться его диски во времена застоя. И позднее, в перестроечные годы, и в в постперестроечные, когда вернулась мода на Вертинского, и его запели и Дарья Ловать, И Татьяна Кабанова, и Александр Домогаров, и ДмитрийПевцов, Александр Ф. Скляр. Дивную программу – с куклами – сделал Андрей Свяцкий. Выпустила диск с его песеями Татьяна Савранская. И даже Жеглов - Высоцкий в маленьком эпизоде – в «Месте встрече» отдал дань восхищения Александру Николаевичу.

Но по-настоящему вернул песни Вертинского на сцену ОЛЕГ ПОГУДИН.

Серебряный голос России имел право петь про серебряные руки в тройке, улетевшей навсегда. И Серебряный век с его манерностью, декадансом, надломом облагораживался и очищался, представляясь слушателю землей обетованной, на которую мы никогда не возвратимся. А все трагедии и бури, сотрясавшие мир в прошлом, словно бы покрывались патиной времени.

Но разве и сейчас, слушая самого Вертинского, и современных певцов, не видим мы того, что случилось с нами со всеми, с нашей страной, с опустошенностью наших сердец и оскудением духа? «Я не знаю зачем, и кому это нужно» - пел во времена Афгана БГ. И по-прежнему Желтый ангел будет жалеть старых артистов, вынужденных петь в дешёвом электрическом раю, где «звенят-гремят джаз-баны, танцуют обезьяны и скалят искалеченные рты». И чужие города так и не станут своими.

Анна Иванова

https://vk.com/search?....209_132
Прикрепления: 3457886.jpg(13.7 Kb)
 
Форум » Размышления » Еще былое не забыто... » АЛЕКСАНДР ВЕРТИНСКИЙ
  • Страница 1 из 1
  • 1
Поиск:

Савченкова Анастасия © 2018
Сайт управляется системой uCoz