[ Правила форума · Обновленные темы · Новые сообщения · Участники · ]
  • Страница 1 из 1
  • 1
Форум » Размышления » Любите ли вы театр? » К ЮБИЛЕЮ ГЕОРГИЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА ТОВСТОНОГОВА
К ЮБИЛЕЮ ГЕОРГИЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА ТОВСТОНОГОВА
Валентина_КочероваДата: Вторник, 06 Окт 2015, 13:33 | Сообщение # 1
Группа: Администраторы
Сообщений: 6039
Статус: Offline
К 100-ЛЕТИЮ ГЕОРГИЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА ТОВСТОНОГОВА



Когда В. И. Немировичу-Данченко представили подающего надежды студента и назвали его имя: «Георгий Товстоногов»,— Немирович ответил: «Нет».

«Что нет?» — спросил Товстоногов. «Нет, не может быть такой фамилии», — сказал Немирович. — Может быть русская фамилия Толстоногов или украинская Товстоног. Фамилии Товстоногов у режиссера быть не может. И ушел.

А Георгий Александрович Товстоногов прожил в театре огромную жизнь. 28 сентября ему исполнилось 100 лет.

О внутренних драмах этой жизни мы можем, скорее всего, только догадываться (нет мемуаров!), как и о драме старости, пережитой им в последних спектаклях.

Он родился и вырос в Тбилиси, пришел в театр еще мальчишкой — шестнадцати лет от роду стал артистом и почти сразу ассистентом режиссера в местном ТЮЗе. Уже через два года он поставил свой первый спектакль. Потом учился в ГИТИСе, был учеником А. Лобанова, А. Попова. Когда в 1937 году его отец был объявлен японским шпионом и репрессирован, Георгия Товстоногова, студента четвертого курса, исключили из института как сына врага народа. Спустя несколько месяцев, когда Сталин сказал, что дети за отцов не отвечают, восстановили. Позже Товстоногов выпустит спектакль «Из искры» к семидесятилетию вождя и даже получит за него Сталинскую премию… И всегда будет ладить с властями. Но никогда не вступит в КПСС. От Большого драматического театра пошлет «представительствовать» во власть смешливого любителя футбола Кирилла Лаврова, никогда к власти не стремившегося…

Товстоногов работал в Русском театре им. Грибоедова в Тбилиси, в Центральном детском театре в Москве. Московская театральная жизнь начала пятидесятых была серой и тоскливой. Еще более тоскливой была театральная жизнь Ленинграда. Товстоногов получил во владение Театр им. Ленинского комсомола — здание эпохи сталинского классицизма со взлетно-посадочной полосой вместо сцены и заштатную огромную труппу. С этой взлетно-посадочной полосы и начал он завоевание Ленинграда.

Наступала оттепель. Своим знаменитым огромным носом Товстоногов почувствовал: пора! В 1955 году, накануне XX съезда КПСС, он поставил в Пушкинском театре «Оптимистическую трагедию» — пьесу 1920-х годов о революционных матросах. Это был блистательный конъюнктурный выбор (очень революционная и коммунистическая, но не по сталинскому канону пьеса) и блистательное театральное решение. За этот спектакль в течение нескольких лет Товстоногов получил в управление второй по значению театр города, стал Народным артистом СССР и удостоился главной награды своей жизни — Ленинской премии, лауреаты которой автоматически входили в обойму официальных художников. В сорок два он достиг вершины советской иерархии: перед ним были открыты двери всех кабинетов и границы страны, его славословили и ему внимали. Ленинград лежал у ног провинциала.

Он ставил пьесу В.Вишневского вослед Таирову. Н.П. Акимову, нашедшему много цитат из таировского спектакля, особенно в оформлении, приписывается язвительная шутка: «Я могу понять Товстоногова: Таиров умер. Но я не могу понять художника Босулаева: Рындин-то жив…».

Были разные театры, но в истории Товстоногов остался художественным руководителем Большого драматического театра, который он принял в 1956 году (Георгию Александровичу был 41 год) и который теперь носит его имя.

Он принял БДТ, когда немногочисленные зрители узкой струйкой заходили в одну-единственную дверь, остальные за ненадобностью были заколочены. Он уволил почти половину труппы (сколько актерских трагедий произошло в этот момент!) и собрал новую, лучше которой нынче трудно себе представить. Он коллекционировал актеров, как вина, он развивал их, вел от роли к роли, от одного легендарного спектакля к другому…

Сначала Товстоногов поставил в БДТ «Шестой этаж» А. Жери, «Безымянную звезду» М. Себастиана и «Второе дыхание» А. Крона. Это были спектакли-манки: зритель должен был вернуться в здание на Фонтанке. А потом пошли спектакли, вошедшие в историю театра, а в БДТ не только раскрыли все двери: зрители дежурили ночами, жгли костры, чтобы быть первыми к открытию кассы. БДТ стал театром интеллигенции, сюда шли за правдой о жизни и о человеке. Билеты спрашивали от Невского — с одной стороны — и Гороховой — с другой. Сколько театральных судеб началось здесь, в страстном желании попасть в БДТ! А как ехали на каждую премьеру москвичи! БДТ внутренне соперничал с московским ефремовским в ту пору «Современником» (там тоже шли «Пять вечеров», «Старшая сестра», М. Горький…). О. Ефремов, О. Табаков (да все они!) вспоминают, как мчались на вечер в Ленинград — попасть, увидеть, сравнить…

Он любил ставить классику — сдирал с нее хрестоматийный глянец и вытаскивал на сцену живое и вечное. Он тяготел к монументальным, эпическим формам, умел быть олимпийски спокойным и трепетным, надвременным и сиюминутным. Он чувствовал магию театра. Он хорошо знал зрителя — и предлагал ему не только Толстого и Достоевского, но и Рацера с Константиновым. Он умел быть веселым, и на комедии в БДТ всегда был лом — «Божественная комедия», «Ханума», «Энергичные люди». Но независимо от того, что он ставил, Товстоногов всегда был верен реалистической традиции. Сочные характеры, узнаваемые ситуации — все это было способом его мышления.

Однажды Товстоногов написал: «Евгения Вахтангова я никогда не видел и видеть, разумеется, не мог». Самое поразительное — мог! Товстоногов родился, когда еще не были поставлены вахтанговские шедевры, когда еще не была придумана биомеханика Мейерхольда, когда Таиров только-только организовал Камерный театр. Конечно, в 1920 годы Товстоногов ходил в школу. Но великое театральное время не могло пройти мимо него — это было его детство. И когда позднее, уже в шестидесятые—семидесятые годы ученые театроведы будут писать о Товстоногове, они без труда разглядят в нем фигуру, соединившую собой театральные эпохи.


Г.А. Товстоногов на занятиях в ЛГИТМиК. 1970-е гг. Из архива БДТ им. Г.А. Товстоногова.

Олег Басилашвили вспоминал: «Гога называл себя апологетом системы Станиславского. Как-то позже в одной очень интимной беседе он признался мне, что всегда мечтал создать подобие Художественного театра, в который влита кровь вахтанговского и мейерхольдовского театров. „И кое-что мне удалось“, — сказал Гога… И это так. Но методом физических действий Г.А. не интересовался или понимал, что это применимо только к работе, которую производил К. С».

И еще: «Вот что случилось однажды на приеме в ЦК КПСС. Это был 70-й год или чуть раньше, когда после оттепели «закрутили гайки». Товарищ Шауро (возглавлял отдел культуры в ЦК) задал Товстоногову вопрос: «Почему так мало молодой режиссуры?» Дескать, Вы, преподаете, обучаете студентов режиссерской профессии, а режиссеров мало. И вдруг Георгий Александрович врезал: «В этом виноваты вы, ваша партия. Потому что вы боитесь любого свежего дыхания. Я, как режиссер, в своем театре, конечно, не потерплю рядом с собой молодой талант, который будет делать все не так, как я. В моем театре я отстаиваю свои позиции. А вы не даете этому молодому таланту развернуться, организовать свой театр — пусть в подвале, в клубе, где угодно. Вы боитесь этого. Я — защищаюсь, а вы — боитесь. Поэтому у нас нет режиссеров». По-моему, это был гражданский поступок».

Товстоногов не производил театральных революций, не создавал новых систем, не экспериментировал в области нового языка, он всегда говорил, что идет от автора, а еще он всегда говорил о необходимости в театре правды. Один из его спектаклей назывался «Правду! Ничего кроме правды!», — и действительно, эстетическая правда долгие десятилетия жила на сцене Большого драматического. Ошеломительное впечатление произвели «Пять вечеров» по пьесе А.Володина. Спектакль обвиняли в «мелкотемье», а это была невиданная правда о людях, рассказанная языком психологического театра.

На одну из репетиций Володин принес песенку, услышанную в гостях. Товстоногов попросил Зинаиду Шарко спеть. «Длинно!» — протестовал Володин. Но Шарко пела так, что на полвека песня стала театральной легендой, как и роль, как и спектакль.

Этапным спектаклем был «Идиот» Ф. М. Достоевского. Начиналась «оттепель», и спектакль об абсолютно прекрасном человеке был воспринят как рассказ о человеке вообще, о праве быть человеком. Еще недавно запрещенный Достоевский становился, как любили тогда говорить, «нашим современником». А «Горе от ума» с Юрским — Чацким! Вот уж кто в 1961 году оказался «нашим современником». Этот Чацкий существовал в пушкинском ритме, он был неловок и некрасив, он падал в обморок и лишь после этого произносил: «Карету мне, карету…», он уходил из фамусовского дома-государства истерзанным, но свободным…

Товстоногов много ставил Горького (театр носил его имя, но и сама природа драматурга была близка режиссеру). «Варвары», «Мещане», «Дачники», «На дне». Великий спектакль «Мещане» о развале семьи Бессеменовых, о непримиримой вражде и стойкой любви отцов и детей, шел много лет. Редкостная подробность, неторопливая жизнь дома. Казалось бы, тишь да гладь… Но минуты мира таили в себе возможность войны. Тишина сменялась бурей. Товстоногов мастерски владел композицией, темпоритмом.

БДТ был театром — «просвещенной монархией». Когда-то это возмущало новые поколения режиссеров и критиков. БДТ возвышался посреди театрального Ленинграда как Монблан на равнине, никто, способный к конкуренции, в Ленинграде не задерживался. Провалить спектакль в БДТ значило получить должность главного режиссера в каком-то другом театре: конкуренция Товстоноговым не допускалась. Сейчас понятно: только так стоят и держатся долговечные, прочные, великие театральные системы. Феномен монархического режима БДТ только спустя годы осознали те, кто когда-то пострадал от него, «выдворенные» из пределов: С.Юрский, К.Гинкас, Г.Яновская.


С труппой. Из архива БДТ им. Г.А. Товстоногова

Кама Гинкас вспоминает: «Я учился у Товстоногова, и ничего другого я не умею и передать не мог. Может, хотел бы знать другое, но знаю только то, что мне внушил Георгий Александрович. И это меня в немалой степени сковывает, потому что я хотел бы заплывать и в другие моря, быть и негром, и китайцем, и женщиной, но я есть мужчина, Кама Гинкас, ученик Товстоногова. И, надо сказать, переломить этот хребет, который он мне вставил (школу, иначе говоря), я не смог. Сознательно старался, но не смог. И хотя люди, которые хорошо знали Товстоногова и знают меня, говорят, что мы очень непохожи, я-то очень точно знаю, что по генетическому коду школы — я его ученик».

Он создал театр-монархию, «Товстоногия» — назвал ее в своей книге Сергей Юрский.

Страна Товстоногия — это Товстоногов и Я. Страна Товстоногия — это страна великих подданных, выдающихся актерских «я»: Е.Копелян, В.Стржельчик, П.Луспекаев, С.Юрский, Е.Лебедев, О.Борисов, Л.Макарова, О.Басилашвили, В.Ковель, К.Лавров, Н.Трофимов, Э.Попова, З.Шарко, Т.Доронина, В.Рецептер, Н.Тенякова, П.Панков… и далее, и далее… Это были настоящие мужчины-герои, настоящие женщины-героини. Когда молодые Доронина и Луспекаев в горьковских «Варварах» играли сцену любовного признания Надежды Монаховой и Доронина — Монахова произносила: «С вами — хоть на крышу…» — это было так откровенно, что целомудренный зал замирал. Не от пошлости, от силы эмоции.

Товстоногов был собирателем. По всей стране, площадь которой тогда составляла одну шестую земного шара, выискивал он таланты — и забирал себе. Уже в семидесятые труппа его театра была признанно лучшей в СССР, а он до конца своих дней так и не мог остановиться — лучшие должны быть у Товстоногова. Ну и гонял же он этих лучших! В театре должен быть порядок, а в театре Товстоногова — тем более. Здесь даже мышь, соберись она перебежать из угла в угол, должна была спросить у него разрешения. Когда Товстоногов по Фонтанке подъезжал к театру, по громкой связи обязательно объявлялось: «Георгий Александрович подъезжает к театру». Потом: «Георгий Александрович входит в театр», «Георгий Александрович идет по коридору»… И все — от гардеробщика до народного артиста — трепетали. Здесь он был богом. Его боялись и любили, за глаза нежно называли Гогой. Он это, конечно, знал. Но попробовал бы кто-нибудь так к нему обратиться!

Первые пятнадцать лет, до конца 60-х годов, Товстоногов вел своих актеров, соблюдая логику их развития. Стал Лавров социальным героем — дать ему Молчалина… Шел диалог, а иногда и борьба, с киношными имиджами, складывающимися амплуа. Товстоногова хватило на «первый актерский призыв»: каждого он вел от роли к роли, выстраивал судьбу. Пришедшие позже (А.Фрейндлих, А.Толубеев, В.Ивченко) стали «первачами», но уже в несколько другом, стареющем театре.

Товстоногов был замечательным строителем театра, его организатором. Его «добровольная диктатура» создала постановочную часть, работавшую, как часы (и до сих пор работает!). Железная дисциплина. Знание текста — на второй репетиции.

В стране «Товстоногия» не было преемников, наследников. Учеников он не привечал, обрубил ветвь, выросшую от ствола БДТ — театр С.Юрского, и тот вынужденно уехал в Москву, оставив в Ленинграде легендарных «Фиесту» (лучший свой спектакль, не разрешенный Товстоноговым в театре и снятый на телевидении), «Мольера», «Фантазии Фарятьева». Почему? Сергей Юрский говорил потом: «Гога категорически выбирал тех, кто не мог предъявить что-то свое. В этом была самозащита, но в этом была и защита театра. Потому что чем кончились театры, в которых не было диктатуры, — мы хорошо знаем. Кто оказался в результате более цельным — Товстоногов или Эфрос? Эфрос, который умер 13 января в состоянии нападения на него его собственных единомышленников, или Товстоногов, умерший за рулем своего мерседеса по дороге из абсолютно своего театра? Товстоногов ревновал меня к Эфросу — и напрасно, потому что, очень любя, любя его спектакли, понимая его величие, из двух направлений театра я всегда выбирал для себя товстоноговское. Для себя. Выбирал. И сейчас так. А он же определенно сказал мне: „Мне не нужны наследники, помощники. Это мое государство. И оно связано с моей жизнью“».

Товстоногов руководил театром тридцать лет и три года. И умер в машине, возвращаясь из театра и переезжая Троицкий мост. Говорят, он хотел умереть именно так — машина, движение были его страстью.


Г.А. Товстоногов за рулем. 1970-е гг. Из архива БДТ им. Г.А. Товстоногова.

Товстоногов ушел в 1989 году вместе с эпохой — и политической, и театральной. С его смертью закончилась история советского театра. Но даже те, кто ушел из БДТ, до сих пор осознают его величие и тоскуют по ТОМУ Большому драматическому театру.

В день его 100-летия прочтем еще раз стихотворение Владимира Рецептера.

…А Гога не выходит в ложу,
от жизни отделен вполне.
Ни я его не потревожу,
ни он не скажет слова мне.

Разделены не смертной датой,
а поздней жизненной чертой…
Я был одной семидесятой
его команды золотой.

И вот гляжу почти в испуге
на жизнь, прошедшую при нем,
и здесь, на поворотном круге,
без десяти минут чужом, —

он сам, его смешки, повадки…
И я, слепец, в его кольце…
И привкус славы, горько-сладкий,
и слезы зрителей в конце…


http://ptj.spb.ru/uncateg....onogova

"Жить, думать, чувствовать, любить". (1988)

Фильм посвящен главному режиссеру Ленинградского Большого Драматического Театра имени Горького Георгию Александровичу Товстоногову.

Участники: Георгий Товстоногов, Алиса Фрейндлих, Олег Басилашвили, Сергей Юрский, Кирилл Лавров, Владислав Стржельчик, Евгений Лебедев.



О.Басилашвили:"дорогой, любимый метр. Товстоногов"



ПАМЯТИ ГЕОРГИЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА ТОВСТОНОГОВА

Огромные очки… большой мясистый нос…
Густой и бархатный, волшебно низкий голос…
Уменье, на любой предложенный вопрос,
Мгновенно дать ответ короткой мыслью голой…

Сквозь сигаретный дым – живой и цепкий глаз…
И пачка «Мальборо» на столике под лампой…
Жест недовольства… всплеск… блистательный показ… –
И вновь он гладит текст своей могучей лапой…

Уверенность в себе, достоинство и страсть
Читаются в его внушительной фигуре…
И пусть Диктатор он!.. но… счастье – эту власть
Принять, и подчиниться этой диктатуре!

Мыслитель!.. чародей!.. – искусно ворожа,
Даря нам миллион находок гениальных –
Он в творчестве шагал по лезвию ножа.
И беспартийным был. Всю жизнь. Принципиально.

Пытались сотни раз враги его сломать…
Кусали критики – назойливые блохи…
Но – гений и тиран (с властями – дипломат) –
Он сделал свой Театр лицом своей эпохи!

А поздним вечером – уставшим, чуть живым,
Давно уже больным и выжатым до капли –
Он шел… пешком… домой… вдоль берега Невы…
Беременный своим очередным спектаклем.

И, наконец, когда спектакль был рожден –
Весной ли, осенью, зимою или летом… –
Стоял весь Ленинград под снегом и дождем,
С одним вопросом: «Нет ли лишнего билета?».

Вл.Безладнов
Прикрепления: 4016524.jpg(10.8 Kb) · 8065047.jpg(15.8 Kb) · 1223930.jpg(177.9 Kb) · 8680327.jpg(11.2 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Суббота, 15 Дек 2018, 12:20 | Сообщение # 2
Группа: Администраторы
Сообщений: 6039
Статус: Offline
ТОВСТОНОГОВСКИЙ МАШИНИСТ



У Георгия Товстоногова была одна фраза, которую боялись исключительно все: «Что-то я вас не понял», – произносил он, если по твоей вине в работе театра была допущена серьезная оплошность. Это означало, что на работу можешь больше не выходить. Крайне редко повышал голос, но и дисциплина при этом была первоклассной.

Питер Брук во время ленинградских гастролей утверждал, что такой слаженной работы закулисных цехов он не видел больше нигде в мире. Художник Эдуард Кочергин предлагал продавать билеты только на то, чтобы все желающие могли прийти и посмотреть, как в БДТ монтируют декорации. Причем помимо Товстоногова в этом большая заслуга Адиля Велимеева, который по нынешний день возглавляет машинно-декорационный цех театра.

Мы встретились днем в большом зрительском фойе БДТ. До спектакля еще несколько часов, но для закулисных работников это самое горячее время. Вот и сегодня идет установка декораций к недавней премьере театра «Три сестры» режиссера Владимира Панкова.

– Я предлагаю не сидеть здесь… Вам, наверное, интереснее будет побывать за кулисами, – сходу говорит Адиль Мунирович. – Идемте, я проведу вас по маршруту, каким ходил Гога из своего кабинета к нам за сцену.

Адиль Велимеев работает в БДТ уже 60 лет, но не утратил свежести взгляда:

– Вот здесь кабинет Георгия Александровича, – говорит он, когда мы из ярко освещенного парадного зала проходим в коридор бельэтажа. На узкой приземистой двери – мемориальная табличка («Кабинет Г.А. Товстоногова»), но она, разумеется, появилась уже после смерти режиссера.



Адиль Мунирович берется за латуниевую изогнутую ручку: – Здесь всё точно так же, как и при жизни Гоги. Даже ручка сохранилась. А кабинет теперь, ясное дело, мемориальный, сюда водят экскурсии. После дневной репетиции он возвращался к себе, садился за рабочий стол, закуривал и трудился до вечера. За кулисами стояла идеальная, я бы даже сказал благоговейная тишина (еще бы: Товстоногов в театре!) и при этом – все работали очень слаженно. Форсмажоры случались редко. А если говорить о моем цехе, то главное беспокойство монтировщиков заключалось только в одном: Георгий Александрович, бывало, затягивал утренние репетиции (по части трудоголизма я не знал ему равных). И вот они подходят ко мне и шепчут: «Адиль, скажи Гоге, что пора заканчивать, мы не успеем собрать вечерний спектакль». Прервать его никто не решался. Тогда я выглядывал из-за кулис: «Георгий Александрович, извините, пожалуйста, вечером спектакль, мы не успеем подготовить сцену». У него реакция была, как правило, одна: «Что же ты раньше не сказал?!»

И после этого он вместе с артистами уходил обедать, но на обратном пути обязательно заглядывал к нам, спрашивал – успеваете ли в срок и как идут дела. При всей своей строгости сердобольный был очень. Но… идемте дальше.




Из бельэтажа спускаемся на этаж ниже – в коридор перед входом в партер. Раньше здесь в левой части был тупик, но еще при жизни Товстоногова в массивной каменной стене старинного театра сделали дверь, ведущую за кулисы.

– Сразу за этой дверью – мой кабинет, – говорит Адиль Мунирович. – Товстоногов спускался ко мне за несколько секунд, и я всегда узнавал его по шагам. Золотое время было: все вроде бы равны между собой (у Гоги никакой звездности, ни грамма апломба), но лидером он был, конечно, бесспорным. Его любили и боялись. А он заботился о каждом. Если ехали на гастроли (а БДТ с триумфом объехал пол мира), то именно Георгий Александрович заботился о том, чтобы и артисты, и цеховые работники жили в равных, достойных условиях, потому что, повторял он, мы все – полноправные участники творческого процесса и успех постановки зависит не только от звездных имен на сцене.



Помнится, когда Гоги не стало и театр возглавил Кирилл Лавров, в одной из поездок нас расселили порознь: артистов – в хорошей гостинице, монтировщиков, помрежей и администраторов – в плохой. Кирилл Юрьевич возмутился: «Как такое может быть! Кому вообще в голову пришло подобное разделение?!» И настоял на том, чтобы всех разместили в хороших условиях. Он держал товстоноговскую марку, делал всё, чтобы БДТ по-прежнему ассоциировался с именем великого режиссера.

Вы спрашиваете: в чем величие Товстоногова? Мы были с «Мещанами» на гастролях в Москве, они проходили в Детском театре
(нынешний РАМТ). И вдруг перед началом спектакля Георгий Александрович слышит, что в зрительском фойе раздаются крики, кто-то бурно выясняет отношения. Оказалось, что билетеры отказываются пропускать группу людей. Товстоногов спрашивает: «У вас нет билетов?» – «Да, ничего не досталось». – «А как же вы в театр попали?» И вдруг один мужик сознался: оказывается, они поднялись по строительным лесам, установленным вдоль фасада (в театре шел ремонт) и проникли через открытое окно. На дворе было лето. Что сделал Гога? Он попросил билетеров обязательно рассадить этих людей хоть как-нибудь, и пока зрители не устроились – спектакля не начинал. Это был, кажется, 1970 год.

Или другой случай. На гастролях в Киеве зрительницы пробирались в театр через окно туалета (мы даже помогали им – очень хотелось, чтобы они посетили спектакль). А в Алма-Ате и вовсе зал брали штурмом и в самом прямом смысле – сломали двери. Думаете, такое только в кино может быть? Нет, я видел это своими глазами.




В кабинете у Адиля Велимеева множество фотографий и афиш с автографами и добрыми пожеланиями. Лебедев, Борисов, Луспекаев, Стржельчик, Лавров, Толубеев… Сколок эпохи. Он и сам является ее частью или, как говорил Товстоногов, сосудом в кровеносной системе БДТ.

– Легендарные у вас были коллеги, – говорю я, кивая в сторону фотографий.
– Они и коллеги, и друзья. У нас же дружба была настоящая. Мы, например, 40 лет дружили семьями с Кириллом Лавровым. Устав от дел, он иногда заходил ко мне домой – просто посидеть, поговорить с глазу на глаз. И дети наши вместе росли.

Удивительный, неповторимый человек. Совсем другим в общении был Олег Борисов. Он никогда меня Адилем не называл, а обращался всегда словно в образе: «Старина, заходи»; «Старина, садись»; «Старина, поговорим». Старина! Хотя я был младше него. Очень дружили мы и с Марией Александровной Призван-Соколовой, потрясающей актрисой. Я был у нее как доверенный соловей и когда она заболела, я регулярно навещал ее дома. Она мне даже квартиру завещала, но я отказался. Боже упаси! Не хватало еще, чтобы в театре считали, будто я помогал ради квартиры. На моих руках она умерла. Ее квартиру я отдал БДТ в служебное пользование и туда, кстати, в конце своей жизни переехал Кирилл Юрьевич: прожил 3 года после смерти своей жены. Там и умер.

– Я знаю, что из своих 78-ми лет, почти 60 вы связаны с БДТ. Как это получилось? Судьба?

– Можно сказать и так. Я родился в Ленинграде. И в блокаду, когда мне было только два годика, меня нашли возле умершей мамы. Я помню это отлично (а отец был репрессирован). Потом началась эвакуация, каким-то чудом вместо детского дома меня определили в семью к одной деревенской женщине. Она жила в Новгородской области. Там я и провел всю войну. А потом уже оттуда меня забрал мой дядя, но заниматься мной полноценно дядя не мог: у него и самого было много детей. До 1959 года мы прожили вместе, а потом я уехал в Ленинград к своему двоюродному брату – в надежде устроиться хоть куда-нибудь на работу. У меня не было ни своего угла, ни профессии, но вдруг к брату зашла в гости женщина, которая работала портнихой в БДТ и, узнав про мою незавидную участь, сказала: «А давай к нам!» И вот я пришел обыкновенным рабочим сцены. Делал самую черновую работу, но был этому рад. Лишь бы устроиться! Лишь бы зацепиться. Начальник говорил: «Все равно сбежит». Но портниха спорила: «Бери, бери – потом спасибо скажешь». И вот сколько лет прошло, а я никуда не сбежал. Правда, бывали сложные времена. Особенно поначалу, когда для оформления трудовых отношений требовалась прописка. С рабочим сцены, разумеется, никто церемониться не будет: нет прописки – возьмем другого. Но БДТ это все-таки БДТ. Я в короткий срок неплохо себя зарекомендовал и меня временно... прописали в театре. В документе так и значилось: «Набережная реки Фонтанки, 65». Жил то в театральном общежитии, то на складах, то в актерских уборных – словом, где придется, потому что родительская жилплощадь в годы войны перешла уже другим владельцам. Это долгий рассказ и так продолжалось годами, но в конечном итоге мне дали жилье и, кстати, недалеко от театра. Спасибо Георгию Александровичу.



- А сейчас вам чего не хватает от того старого доброго БДТ? – интересуюсь я напоследок (через несколько минут начнется вечерний спектакль).

- Много не хватает. Теперь жизнь другая. Все заняты, все бегают, у каждого какие-то срочные дела, а поговорить по душам не с кем. Раньше в конце тяжелого дня даже повод не требовался: у тебя есть? Наливай. У меня всегда для таких случаев было…

Вместо справки:
Марка БДТ


Эдуард Кочергин, сценограф: – Машинист – хозяин сцены, главный человек на планшете. Он знает все особенности театрально-монтировочных работ. Он обучает профессиональным приёмам рабочих-монтировщиков. Организует сборку декораций для спектакля, их разборку, складирование. В случаях гастролей – упаковку и правильную погрузку в машины или вагоны для перевозок.

Опытный, талантливый машинист сцены – огромная ценность на театре. Он отвечает за всё имущество на сцене, за все декорации на складах, за сценическое оборудование, за одежду сцены, за занавес. Он, как дядька-боцман, обязан быть прижимистым, даже скуповатым – иначе нельзя. В его каптёрке находится всё необходимое: болты, петли, коуши, кольца, гвозди, троса, верёвки, запасы холста, бархата и всякого другого.

У него обязательно имеется швейная машинка для пошива половиков, чехлов, для упаковки, всяческих мешков и так далее. Хороший машинист-боцман должен уметь сам заплетать верёвки, троса, должен владеть всеми видами вязки морских узлов, уметь идеально складывать, как паруса, задники, горизонты, падуги, кулисы и другие мягкие декорации.

Мне посчастливилось работать с замечательными представителями этой труднейшей театральной профессии, с настоящими, всезнающими планшетно-палубными крысами. Одним из памятных профессионалов, которого мне довелось встретить ещё до перехода на службу в БДТ, оказался опытный машинист этого театра, кстати, отслуживший пять лет боцманом на советском флоте и овладевший всеми видами боцманского дела, – Алексей Николаевич Быстров.

Из когорты Быстрова вышел Адиль Мунирович Велимеев, сменивший старика на сцене БДТ. С ним я работаю более сорока лет и считаю этого человека самым лучшим машинистом страны в настоящее время, и это не только моё мнение. его коллеги из различных театров России, из-за бугра, где гастролировал БДТ, всегда вспоминают о нём восторженно, как о грандиозном профессионале планшетно-палубной культуры. Мунирыч, между прочим, приучил весь театр лакомиться конской колбасой, присылаемой ему с татарской Волги. Наряду с нашими народными артистами, Адиль Велимеев – марка БДТ.


Из книги «Записки планшетной крысы»

Виктор Борзенко
03.03. 2018. журнал "Театрал"


http://www.teatral-online.ru/news/21124/
Прикрепления: 0014524.jpg(13.4 Kb) · 5950838.jpg(25.4 Kb) · 8663331.jpg(20.5 Kb) · 2073851.jpg(20.6 Kb) · 1714628.jpg(14.6 Kb) · 2570321.jpg(20.4 Kb)
 

Форум » Размышления » Любите ли вы театр? » К ЮБИЛЕЮ ГЕОРГИЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА ТОВСТОНОГОВА
  • Страница 1 из 1
  • 1
Поиск: