Вы вошли как Гость |
Группа "Гости"
Главная | Мой профиль | Выход

[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 3123»
Форум » Размышления » Пост с молитвой сердце отогреет... » ПРАВОСЛАВНАЯ БИБЛИОТЕКА
ПРАВОСЛАВНАЯ БИБЛИОТЕКА
Валентина_КочероваДата: Пятница, 10 Авг 2012, 21:58 | Сообщение # 1
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5141
Статус: Offline
Новую книгу архимандрита Тихона «”Несвятые святые” и другие рассказы» уже назвали современным патериком. Однако сам отец Тихон не согласен с такой классификацией. Его книга – не жизнеописание святых. В ней он пытался рассказать об обычных людях. Эта книга – о промысле Божием и о жизни христиан в конце XX – начале XXI века.


Архимандрит Тихон (Шевкунов). «Несвятые святые» и другие рассказы. — М.: Изд-во Сретенского монастыря; «ОЛМА Медиа Групп», 2011.

Предисловие

Как-то теплым сентябрьским вечером мы, совсем молодые тогда послушники Псково-Печерского монастыря, пробравшись по переходам и галереям на древние монастырские стены, уютно расположились высоко над садом и над полями. За разговором мы стали вспоминать, как каждый из нас оказался в обители. И чем дальше слушали друг друга, тем сильнее удивлялись.

Шел 1984 год. Нас было пятеро. Четверо росли в нецерковных семьях, да и у пятого, сына священника, представления о людях, которые уходят в монастырь, мало чем отличались от наших что ни на есть советских. Еще год назад все мы были убеждены, что в монастырь в наше время идут либо фанатики, либо безнадежно несостоявшиеся в жизни люди. Да! — и еще жертвы неразделенной любви.

Но, глядя друг на друга, мы видели совершенно иное. Самому юному из нас исполнилось восемнадцать лет, старшему — двадцать шесть. Все были здоровые, сильные, симпатичные молодые люди. Один блестяще окончил математический факультет университета, другой, несмотря на свой возраст, был известным в Ленинграде художником. Еще один основную часть жизни провел в Нью-Йорке, где работал его отец, и пришел в монастырь с третьего курса института. Самый юный — сын священника, талантливый резчик, только что завершил учебу в художественном училище. Я тоже недавно окончил сценарный факультет ВГИКа. В общем, мирская карьера каждого обещала стать самой завидной для таких юношей, какими мы были тогда.

Так почему же мы пришли в монастырь и всей душой желали остаться здесь навсегда? Мы хорошо знали ответ на этот вопрос. Потому, что каждому из нас открылся прекрасный, не сравнимый ни с чем мир. И этот мир оказался безмерно притягательнее, нежели тот, в котором мы к тому времени прожили свои недолгие и тоже по-своему очень счастливые годы. Об этом прекрасном мире, где живут по совершенно иным законам, чем в обычной жизни, мире, бесконечно светлом, полном любви и радостных открытий, надежды и счастья, испытаний, побед и обретения смысла поражений, а самое главное, — о могущественных явлениях силы и помощи Божией я хочу рассказать в этой книге.

Мне не было нужды что-либо придумывать — все, о чем вы здесь прочтете, происходило в жизни. Многие из тех, о ком будет рассказано, живы и поныне.


http://www.pravoslavie.ru/sm/48308.htm

Архимандрит Тихон (Шевкунов) о "Несвятых святых"



Здесь можно бесплатно скачать книгу:

http://vipbook.info/hudozh....ov.html
Прикрепления: 8793648.jpg(54Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Понедельник, 08 Окт 2012, 22:11 | Сообщение # 2
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5141
Статус: Offline
Священник Ярослав Шипов



В книгу вошли рассказы современного писателя священника Ярослава Шипова. Ненадуманность историй, глубокое переживание трагического жития русского человека и вместе с тем замечательный юмор и высокое профессиональное мастерство отца Ярослава не оставят равнодушным читателя предлагаемого сборника.

Отрывок из книги.


Равелин

Дом этот сохранился. И доныне пассажиры дальних поездов, непрестанно снующих в обе стороны, могут через окошки вагонов наблюдать диковинное сооружение, напоминающее собою мощный дот, которому дерзкий зодчий постарался придать черты классического европейского коттеджа.

Перед домом — а фасадом своим он обращен к железной дороге — один ряд тополей — ровесников дома, давно переросших его двухэтажную высоту. И более ничего рядом нет: ни строений, ни столбов с электричеством. Посему внимательный наблюдатель не может не удивиться и не задуматься: какая жизнь возможна в этом фортификационном сооружении, когда расположено оно в таком нежилом и даже пустынном месте?.. Прав будет внимательный наблюдатель: нет здесь никакой жизни.

Но она была. Было электричество, был колодец, баня, сарай, была дорога, переезд, шлагбаум, будка стрелочника, стрелка, ветка на торфоразработки, еще стрелка и тупичок... А в самом доме частенько собирались битые жизнью, веселые люди, называвшие дом равелином. И был у равелина хозяин: военлет Ермаков, вдосталь налетавшийся над германской землей и после войны вознамерившийся построить дом наподобие немецких, но покрепче. Без проекта, так, по одному лишь творческому произволению, но этого оказалось достаточно.

Военлет Ермаков, прозывавшийся для краткости Ермаком (при этом имя его за ненадобностью забылось), всегда был притягателен для меня. Вероятно, потому, что в жизни его воплотилось нечто, чего бы и мне хотелось, да вот не сподобился. Жизнь эта разделялась в моем восприятии надвое: самолеты и охоту. Была, впрочем, еще одна часть, может, даже эпоха, длившаяся всего три дня, однако она существует особняком, потому что в ней — запредельное чудо. Что же до архитектурных изысканий героического военлета, то они, при всей их несомненной художнической дерзости, на самостоятельную часть претендовать не могут, хотя и отражают некоторые черты этой оригинальной личности.

В кругах авиаторов Ермаков был человеком довольно известным. Некоторые военные историки как раз с его именем связывают случай, раскрывший неожиданные возможности штурмовика Ил-2. А дело было так. Возвращаясь с задания, новехонькие, только что поступившие на вооружение штурмовики попали под обстрел. Один из них получил значительные повреждения, отстал от своих и еле-еле тянул над лесной дорогой к линии фронта. Впереди показалась колонна пехоты противника, направлявшаяся на передовую. Боезапас был израсходован, и пилот, снизившись до двух с половиною метров, так и прошел над колонной... Когда он вернулся, обнаружилось, что в полк прибыла группа конструкторов, желавших узнать, как показывает себя новый самолет в боевых условиях. Они уже расспросили других пилотов, вернувшихся раньше, и теперь набросились на изрешеченную машину, которую уже и не чаяли дождаться.

С пробоинами им все было понятно, но непонятно было, почему фюзеляж заляпан какими-то ошметками и отчего лопасти винта оказались наполовину обгрызенными. Летчик был вынужден доложить всю правду и, надо полагать, ожидал наказания, потому что обычно за правду бывает от начальства неуклонное наказание, но против ожидания и вопреки всякому смыслу на сей раз наказания не случилось: и генералы, и дядечки в черных штатских пальто молчали, — и неведомо было, какие технологические соображения свершались в их конструкторских головах. Потом один спросил:

— И как же машина вела себя при этаких параметрах?

— Как утюг, — понуро отвечал летчик. И, похоже, в его ответе содержалась некая научная точность, потому что лица и генералов, и штатских вмиг просветлели.

— Да это еще что! — летчик воспрянул духом. — Мы тут, когда праздновали день рождения нашего комэска... — он собирался рассказать нечто еще более впечатляющее, но командир полка судорожно перевел разговор на другую тему.

Теперь, конечно, достоверно не установишь: Ермаков ли воевал таким образом или не Ермаков. А может, и Ермаков, и кто-то другой, и третий... Но воевал он много и довоевался до Золотой Звезды.

После войны он освоил другой редкостно замечательный самолет — Ил-28, на котором возросло множество военных и гражданских летчиков. Самолет был послушен и прост в управлении, как трактор, однако судьба его оказалась печальной: все машины были изведены во время разоружения, затеянного Никитой Хрущевым — первым в череде безблагодатных правителей, не умевших вместить в себя ни географию России, ни ее историю. Ермаков служил летчиком-инструктором, пока не исчезли «двадцать восьмые», потом вышел в отставку и впредь уже занимался только охотой.

Собственно, в основном для охоты и строился равелин. Дело в том, что торфяные карьеры, выработанные в тех местах, со временем наполнились водой, обросли кустарником и превратились в замечательнейшие охотничьи угодья. Писатель Пришвин, знавший, как известно, в охоте толк, наведывался в те края и, по слухам, не раз останавливался в равелине. Надо сказать, что настоящими охотниками в тогдашние времена почитали лишь избранных, то есть тех, для кого охота — неодолимая страсть, вроде любовной, а может, и посильнее, словом — пуще неволи. Были еще «мясники», гонявшиеся за мясом, обычно за лосем, и, наконец, промысловики, профессионально занимавшиеся добыванием пушного зверя. Если к «пушнякам» настоящие охотники относились хоть и без восторга, но с уважением, то «мясников» откровенно презирали: охота — праздник страсти, а страсть всегда расточительна... Какие уж тут могут быть поиски выгоды? И «мясник» ни при какой погоде не мог попасть в компанию к любителям вальдшнепиной тяги или, скажем, к гончатникам. То есть путь в приличное общество был ему навсегда заказан. Ермаков, понятное дело, принадлежал к числу охотников настоящих, потому-то и построил свой равелин в этом месте: утиная охота — дело азартное, только успевай мазать да перезаряжать. Общество ему составляли самые разные люди, но главных приятелей было двое: друг детства, ставший известным писателем, и дальний родственник, вышедший в большие железнодорожные начальники. Без этого родственника, кстати, равелин бы и не построился — поди-ка завези в этакую глушь цемент, кирпичи, доски... А ему все это было легко — он и на охоту ездил в отдельном вагоне: в Москве вагон подцепляли к скорому поезду, на ближайшей к равелину станции — отцепляли, и далее паровозик-кукушка доставлял вагон в тупичок.

Построив равелин, Ермаков стал пропадать в нем сначала неделями, а потом, по мере ухудшения отношений с женой, и месяцами. Жена приезжала «на дачу» только однажды и сразу же возненавидела и тянувшуюся до самого горизонта сырую низину, столь милую сердцу Ермакова, и сам дом, который, при всей своей наружной замысловатости, был внутри необыкновенно уютен. Думается, однако, что причиною оказался не унылый пейзаж и не мрачность равелина, а то, что в отношениях этих людей доброжелательность стала сменяться неприязненностью.

Отчего уж так дело складывалось — не знаю, знаю только, что жена Ермакова была мало того что красивой, она была — величественной женщиной. Хотя я видел ее только весьма пожилой, когда о прежней ее красоте оставалось только догадываться, величественность сохранялась в походке, осанке, в манере садиться, в повороте головы — в каждом движении...

Познакомились они после войны, быстро расписались, а потом все пошло как-то нескладно, не так... Была у нее дочь от первого брака, заводить второго ребенка она не хотела, и, прожив вместе лет десять, супруги незаметно для себя разбрелись. Даже не разводились, просто Ермаков в конце концов перебрался в равелин на постоянное жительство. Сначала он помогал им деньгами, но потом дочь ее удачно вышла замуж и необходимость в Ермакове совсем отпала.

И вот тут началась у него такая жизнь, какую и самое мечтательное воображение придумать не сможет: он охотился едва ли не круглый год. Скажем, десятидневный весенний сезон растягивался у него на четыре месяца: начинал он в марте на Сальских озерах, потом перемещался в залитые половодьем заволжские степи, где сезон открывался чуть позже, потом в Мещеру, из Мещеры — в свой равелин... Затем ехал в Костромскую область на тетеревиные тока, оттуда — в Вологодскую за глухарями... А заканчивал где-нибудь на Ямале, где охота открывалась в июне.

Конечно, никакой пенсии на такие путешествия не хватило бы, но Ермаков воспитал столько пилотов, что во всяком месте непременно обнаруживал кого-то знакомого, а кроме того, любой профессионал сразу чувствовал в нем матерого, и потому всюду, куда только летали самолеты или вертолеты, Ермакова доставляли бесплатно. Интересно, что добытую дичь он почти никогда не ел — отдавал тем, у кого останавливался, мог даже приготовить — и очень неплохо. Каких-либо кулинарных предубеждений у него не было, просто он считал, что достаточно ему удовольствия от охоты, а уж дичью пусть побалуются другие. Сам же потреблял хлеб и консервы. Хирург, который впоследствии делал ему операцию, очень ругал Ермакова, мол, эти дрянные консервы его и погубили. Но Ермаков только посмеивался в ответ: ему было жалко доктора, который ничем не мог помочь, и хотелось как-то утешить его...

Узнав, что Ермаков смертельно болен, жена, с которой они не виделись двадцать лет с лишком, забрала его из больницы и ухаживала за ним. С полным, впрочем, равнодушием. Собственно, никакого особого ухода он и не требовал: есть не мог вовсе, принимал иногда обезболивающую таблетку да запивал ее глоточком воды. И так, претерпевая мучительные боли, Ермаков умирал.

Если о предыдущих событиях я знал в основном от охотников, то о чуде последних дней его мне рассказывал знакомый священник, а кое-что довелось свидетельствовать и лично.

Однажды, зайдя к нему в комнату, жена обнаружила его сидящим на кровати. Это поразило ее, так как у больного давно уже не оставалось сил, чтобы подняться. Но еще более поразили ее глаза Ермакова: они сияли тихим радостным светом. Да и весь вид его был каким-то новым, неожиданным, просветленным: небритый и нечесаный доходяга превратился вдруг в седобородого старца с ясным взором. Впоследствии, рассказывая об этом, она говорила: преобразился, — и вспоминала сказку о гадком утенке.

Твердым голосом, исполненным силы и спокойствия, он сообщил, что через три дня умрет, и попросил пригласить для исповеди священника.

— Так ты, поди, и некрещеный, — возразила жена. — Ты ж сам говорил, что не знаешь, крестили тебя или нет.

— Крещеный, — улыбнулся Ермаков. — Теперь точно знаю: крещеный.

— Откуда ж ты все это взял?

— Господь открыл, — сказал Ермаков.

Она махнула на него рукой.

Явился священник. Пробыл у больного с полчаса и вышел в состоянии блаженной задумчивости. Следом за ним вдруг вышел и причастившийся Ермаков: попросил накрыть на стол и принести водки. Супруга вопросительно посмотрела на батюшку.

— А чего? — пожал он плечами. — Можно.

И они вполне по-праздничному посидели за столом, и Ермаков выпил целых три рюмки водки. Настроение у него было возвышенное и радостное — он сам говорил, что никогда в жизни не чувствовал себя таким счастливым.

— Да ты чему радуешься? — испуганно недоумевала жена. — Тут хоть у тебя этот каземат есть...

— Равелин, — улыбнулся он. — В равелине хорошо, но и он — временный. А там, — Ермаков указал взглядом сквозь потолок, — вечный...

Он рассуждал непривычно, и женщина совсем не понимала его.

Ермаков прожил отпущенные ему три дня в счастливом состоянии духа и совершенно неболезненно. Тот же батюшка, пришедший без всякого дополнительного приглашения, но в заранее оговоренное время, прочитал отходную, а когда Ермаков умер, поведал, что Ермакову являлся Господь, открыл ему время кончины и велел исповедаться и причаститься. Причем, по словам священника, ему за его многолетнюю практику еще не доводилось слышать такой полной и искренней исповеди.

— За что же ему такие чудеса? — неприязненно поинтересовалась супруга.

Батюшка сурово посмотрел на нее, словно хотел высказать нечто нелицеприятное, но сдержался и лишь холодно промолвил, что пути Господни неисповедимы.

Я присутствовал при сем в качестве пономаря — разжигал угольки в кадильнице, и, когда мы вышли из дома, тоже, признаться, не сдержал любопытства. Однако и мне священник отвечал точно так же, добавляя разве, что и год жизни с такою бабою можно приравнять к мученическому подвигу... Так что тайна чуда осталась в неприкосновенности.

Похороны были бедными. Большинство приятелей Ермакова давно уже оставили этот мир, а если кто и жив был, так жена ермаковская никого из них не знала и никому ничего сообщить не могла. Присутствовали только дочь с мужем да еще какие-то родственники. Проводив Ермакова на кладбище, священник ехать на поминки отказался и денег за отпевание не взял.


Содержание

Равелин
Ужин у архиерея
Любовь к авиации
Печное дело
Строители
Дрова
Пшеница золотая
Крестины
Пчелы
Письма к лешему
Волки
Лютый
Далеко от Венеции
Долг
Летят утки
Александр
«Святое дело»
Поминки
Мусульманин
На крыльце
Соборование
Крест
Земля и небо
Кошка
Старшой
Переправа
Кабаны
Милиционер
Райские хутора
Коровы
За что?
Власть
Медведи
День рыбака
Учительницы
Кардан
Праздник
Лодки
Елизавета
Ракетчики
Иордань
Лесная пустынь
Новая Москва
Доктор философии
Письма митрополита
Африканский брат
Совсем немного геополитики
Ночная служба
Дикий Запад
Дахау
Неслучайность всего
День медика
Сила немощи
Святой
Одна забота
Указание
Овсяное печенье
Интенданты в ночи
Авария
Новый ревизор
Карцер
Медаль
Великая формула
Три рыбы от святителя Николая
Освящение
Разве мальчик виноват?..
Высоты большой науки
Тоскующие по небесам
Бизон и Фуфунчик
Ручеек
Иеромонах Севастиан
Свет
Три главных счастья
Несокрушимая и легендарная
Счет
Уездный чудотворец
Великая тайна войны
«Ехал я из Берлина…»
Лестница
Западная окраина
За тенью
Должник
Первые послевоенные
Туда и обратно
Венец творенья
Царственная
Новоселки
Наводнение
Лаврюха обыкновенный
На овсах
Дядя Вася
Шел третий день...
Охотники
Сапоги из Трапезунда
Краузе
В пустыне, на берегу озера
Рыбалка в Финляндии
Первая молитва
Драма
Пеликан

http://pravoslavie.ru/sm/34883.htm

Прочитать книгу можно по этой ссылке:

http://af0n.ru/Yarosla....sskazov



В сборник вошли рассказы священника Ярослава Шипова, члена Союза писателей России. В основе большинства историй — личный пастырский опыт. Рассказы пронизаны глубоким состраданием к непростой жизни простых людей. Ряд произведений публикуется впервые.

Приводим отрывок из книги.


Рюшечки

Мы никогда друг друга не видели. Она присылала мне письма: корявым почерком, на тетрадных страницах в клетку. Сбивчиво и суетливо пыталась пересказать историю своих духовных шатаний, падений и, смею надеяться, некоторых прозрений. Там было много всего — мне оставалось только расположить события правильной чередой.

Помнила себя Евдокия с первых послевоенных лет. Просыпаясь, видела перед собой в красном углу бабушкины иконки — бабушка, стоя на коленях, молилась. Солнечный свет заливал комнату, вкусно пахло желудевыми лепешками. Теперь, в старости, она понимала, что была в те времена так близка к Богу, как никогда впоследствии.

«Я любила тогда всех людей, особенно, конечно, родных. Любила до замирания сердца. Все любила: речку, небо, родительский дом. День начинался с бабушкиной молитвы и бабушкиной молитвой заканчивался».

А дальше женщина вспоминает, когда же это все стало уходить. Она помнит момент, как увидела на своей подружке новое платьице с рюшечками. И этим рюшечкам позавидовала. А рюшечки, если кто не знает, это сборчатые полоски материи, которые пришиваются к плечикам, рукавчикам, — чепуха в общем. Потом девочка позавидовала новым коричневым туфелькам другой подруги. А через зависть в нее вошли и прочие погибельные для души страсти.

Она выросла, вышла замуж. Родила трех дочерей. Работала в сельсовете. И вся остальная ее жизнь была посвящена тому, чтобы жить не хуже других. А по возможности — и лучше. Приобретались мебельные гарнитуры, ковры, холодильники, телевизоры, магнитофоны… Когда они устаревали, их заменяли новыми. И ради этих приобретений, вспоминала Дуся, она и взятки давала, и документы подделывала, приходилось лукавить, лгать, льстить, лицемерить…

А денег недоставало. Стали выращивать скот на продажу, разводили кур, уток, индеек. В этих трудах муж ее стал инвалидом. Но все у них было — не хуже. «Дом — полная чаша». Его достраивали, расширяли. Так дожила до семидесяти лет. И вдруг дом за одну ночь сгорел. Дотла.

Все село помогало его тушить. Никакого имущества спасти не удалось. Успели только выпустить из сараев всю живность. Сами на улицу выбежали — она в халате босиком, а он в тренировочных штаниках. И вот утром супруги сидят на скамеечке напротив пожарища. Рядом с ними кот. Корова пришла и коза. А остальные — разлетелись и разбежались. И тут ветерок донес слабый запах желудевых лепешек: за огородами была дубовая роща, и, вероятно, желуди попали в огонь. Это был запах из детства…

А мимо шел батюшка в храм — готовиться к службе. Он тоже всю ночь помогал тушить пожар. Евдокия за ним увязалась, пришла босиком в церковь. Батюшка занимался своими делами, а потом спрашивает: «Тебе чего?» Она подумала-подумала и сказала: «Поблагодарить Бога». Дуся боялась, что священник решит, будто она с ума сошла. А он спокойно и понимающе кивнул: «Отслужим благодарственный молебен». Вышла она после молебна на улицу. И стало ей легко-легко. Взрослые спешили на работу, дети — в школу. «Как же я люблю этих людей!» — осенило вдруг Евдокию. Между тем еще вчера она едва ли не со всеми была в раздорах.

Соседи пригласили попить чайку. Сидят они с мужем за столом, и вдруг заходит землячка, которая дав-но переселилась в город. А в селе у нее был родительский дом. И он пустовал, потому что родители умерли. Кто-то сообщил ей о пожаре по телефону, и она сразу примчалась на большом красивом автомобиле. Говорит: «Идите живите в этом доме! Вот ключи. А чтобы не было недоразумений, давайте я вам его сейчас продам за символическую цену! Мне он, честно, совсем без надобности». Супруги возразили: «У нас денег нисколько нет, даже символических». Но все же пошли в администрацию. А там уже приготовлена материальная помощь: «Получите и распишитесь!»

Открыли хату, и оказалось, что она очень похожа на ту, в которой Дуся провела детство. Даже иконы — словно бабушкины. И женщине стало радостно. Тут начали приходить соседи, приносить еду, одежду. Возвращать кур, уток, индюшек. Но Евдокия сказала: «Куда улетели, там пусть и живут». Оставили козу — для молочного пропитания, а корову в тот же день и продали. Так и обустроились.

Внучки у Евдокии — взрослые девушки. Живут в городах, учатся. И вот она пишет: «Увижу по телевизору шубку какую-нибудь, думаю: “Надо, чтобы и у моей внучки такая была!” И тут же словно током: “Опять рюшечки!” Этим пожаром мне указание было дано, чтобы я поняла свою жизнь. Он для меня — специальный. Шифер ведь от пламени взрывался и разлетался, соседские дворы были усыпаны этим шифером, но ни у кого ничего не загорелось. Так что это мне — указание, мне — знак. Как же я благодарна Богу, что никто больше не пострадал! Из-за меня и моих рюшечек».


Содержание

Рюшечки
Чуркин — герой
Русалки
Кино
Усадьба
Заказник
Маша
Премия
Дебаркадер
Боковое зрение
Дорожные святцы
Отпуск
Самая секретная база
Центр
Доктор философии
Письма митрополита
Африканский брат
Совсем немного геополитики
Ночная служба
Дикий Запад
Дахау
Неслучайность всего
День медика
Сила немощи
Святой
Одна забота
Указание
Овсяное печенье
Интенданты в ночи
Авария
Новый ревизор
Карцер
Медаль
Великая формула
Три рыбы от святителя Николая
Освящение
Разве мальчик виноват?..
Высоты большой науки
Тоскующие по небесам
Бизон и Фуфунчик
Ручеек
Иеромонах Севастиан
Свет
Три главных счастья
Несокрушимая и легендарная
Равелин
Ужин у архиерея
Любовь к авиации
Печное дело
Строители
Дрова
Пшеница золотая
Крестины
Пчелы
Письма к лешему
Волки
Лютый
Далеко от Венеции
Долг
Летят утки
Александр
«Святое дело»
Поминки
Мусульманин
На крыльце
Соборование
Крест
Земля и небо
Кошка
Старшой
Переправа
Кабаны
Милиционер
Райские хутора
Коровы
За что?
Власть
Медведи
День рыбака
Учительницы
Кардан
Праздник
Лодки
Елизавета
Ракетчики
Иордань
Лесная пустынь
Новая Москва
Счет
Уездный чудотворец
Великая тайна войны
«Ехал я из Берлина…»
Лестница
Западная окраина
За тенью
Должник
Первые послевоенные
Туда и обратно
Венец творенья
Царственная
Новоселки
Наводнение
Лаврюха обыкновенный
На овсах
Дядя Вася
Шел третий день…
Охотники
Сапоги из Трапезунда
Краузе
В пустыне, на берегу озера
Рыбалка в Финляндии
Первая молитва
Драма
Пеликан

http://www.pravoslavie.ru/sm/56345.htm

Прочитать книгу можно по этой ссылке:

http://www.golden-ship.ru/load....-0-1051
Прикрепления: 3544911.jpg(193Kb) · 4245427.jpg(26Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Суббота, 24 Ноя 2012, 18:42 | Сообщение # 3
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5141
Статус: Offline
Антология русской поэзии
«Круг лета Господня»

Вышла в свет антология русской поэзии «Круг лета Господня. Времена года. Православные праздники», подготовленная в рамках первого издательского проекта кафедрального соборного Храма Христа Спасителя.

Уникальное собрание, охватывающее поэтические тексты XVII-XX веков — от Симеона Полоцкого до Иосифа Бродского (94 автора и более 700 стихотворений), представляет, по словам известного литературоведа В.С. Непомнящего, «образ русской поэзии как поэзии православного народа», «небывалое доныне по объему и охвату».

Антология для семейного чтения состоит из четырех томов («Осень», «Зима», «Весна», «Лето»), каждый из которых включает два раздела — «Времена года» и «Православные праздники», сообщает Патриархия.ru.

В раздел «Времена года» вошли лучшие стихи русских поэтов о природе. Иллюстративный материал раздела состоит из репродукций десятков картин русских художников-пейзажистов. Репродукции воспроизводятся на полный разворот, а сотни увеличенных фрагментов этих картин, тщательно подобранные по сюжету и атмосфере к каждому из стихотворений, служат фоном для поэтических текстов.

Раздел «Времена года» является естественно-природным введением ко второму — «Православные праздники». Поэтические тексты, посвященные датам церковного календаря, сопровождаются подробными авторскими комментариями, в которых изложена история и духовное содержание главных православных праздников. В художественном оформлении раздела использованы тысячи специально отреставрированных и впервые представленных читателю фрагментов Хлудовской и Киевской Псалтырей (IX и XIV вв.), а также редкие иконы из собрания Центрального музея древнерусской культуры и искусства им. Андрея Рублева.

«Публикуя антологию русской поэзии, мы надеемся на возрождение традиции семейного чтения, которая послужит не только делу укрепления семьи, но и приобщит молодежь к нравственному опыту прежних поколений, а также будет способствовать формированию православного образа жизни, — говорится во вступительном слове блаженнопочившего Святейшего Патриарха Алексия II, благословившего проект в 2006 году. — Мне хочется пожелать читателям духовной радости от соприкосновения с русской поэзией, являющейся бесценным сокровищем нашей национальной культуры».

Автор-составитель антологии и комментариев — Ольга Нерсесова.

Научный консультант издания и автор предисловия — В.С. Непомнящий, доктор филологических наук, заведующий сектором Института мировой литературы РАН.


http://antologia.xxc.ru/



Читателям антологии русской поэзии «Круг Лета Господня»



Для всякого человека, знакомого с русской культурой очевидно огромное влияние, которое оказало Православие на формирование мироощущения наших предков.

Наиболее яркое свидетельство этого представляет русская литература, являющая замечательное поле духовных исканий и творческих дерзаний великих писателей и поэтов нашего Отечества.

К сожалению, история российского народа XX века, знает печальные примеры насильственного разделения веры и культуры, когда эти две области духовной жизни искусственно противопоставлялись друг другу.

Тем не менее, даже в суровые времена богоборчества великая русская литература оставалась живым свидетельством важнейшего значения веры для всякого человеческого общества. В эпоху государственного атеизма обращение к авторитету классиков русской литературы способствовало сохранению нравственных ценностей, помогая сохранить ценностные ориентиры в сложнейших условиях гонения на всякое проявление духовной жизни.

Долгие годы христианские воззрения многих великих деятелей культуры оставались неизвестными широкому кругу читателей, произведения духовного содержания замалчивались по идеологическим соображениям.

Милостью Божией ныне отношения Церкви и общества приобрели новое содержание, храмы наполнились молящимися, а в произведения поэтов возвратились изъятые цензурой строфы.

Тем не менее сегодня в эпоху натиска секуляризма вопрос сохранения христианских духовных и нравственных ценностей остается в высшей степени актуальным, особенно в связи с необходимостью достойного воспитания детей и подрастающего поколения в духе уважения к традициям, истории и культуре своей Родины.

Очевидно, что достижение значительных результатов невозможно без противостояния порокам, разрушающим жизнь и здоровье молодежи, проповеди «здравого учения» (2 Тим 1,13) и заботы о формировании у молодых людей целостного христианского мировоззрения, дающего человеку твердое жизненное основание.

Хочется верить, что издание антологии русской поэзии «Круг лета Господня» станет еще одним шагом на пути познания духовных оснований нашей культуры.

Надеюсь, что настоящая публикация послужит возрождению традиций семейного чтения и приобщению молодежи к нравственному опыту прежних поколений.



Святейший Патриарх Московскийи Всея Руси Алексий II

Благословение блаженно почившего Святейшего Патриарха Московского и Всея Руси Алексия II на это издание было полученов2006 году.

К читателю этой книги



Когда, в незапамятные времена, человек обнаружил, что его слова и фразы могут быть организованы ритмически и в этом новом качестве обретать новые свойства: облегчать тяжелый труд, успокаивать и убаюкивать ребенка, выражать то, что казалось невыразимым, рождать мелодию, помогать играть, радоваться и молиться, — он вряд ли мог сразу осознать масштабы события. Еще не родилась рифма — как свойство и признак стиха она появится позже, — но открытие поэзии совершилось; и значение его оказалось не меньшим, если не большим, чем, в физической сфере, изобретение колеса — этого подобного Солнцу или Луне круга, вращением преодолевающего пространство, движением вперед побеждающего время. Изобретя стихи, открыв для себя чудо поэтического творчества, человек тем самым соприкоснулся с чудом Бытия, интуитивно ощутил, что система гармонически устроенной речи являет отзвук и образ Творения как великого Устроенного Целого, божественной Системы, имеющей начало в Слове.

В самом деле, чем совершеннее произведение поэзии, тем адекватнее воспроизводит в нем себя само Бытие: свою подчиненность определенным ритмам, свои законы необходимости и свободы, свою пронизанность красотой, «музыкой сфер», как говорили древние, свой кругообразный порядок гармонической симметричности — все эти бесчисленные в жизни соответствия, созвучия, совпадения различных черт, положений и событий, эти переклички ситуаций, их сходства и повторы, «рифмы» во всем, что происходит в природном и человеческом мире («как аукнется, так и откликнется»); все — и физическая конечность тварного мира, и вечность истинной Жизни — отзывается в произведении подлинной поэзии: в физической конечности его текста при внутренней бесконечности содержания, той поэтической бездонности, что в родстве с бессмертием.

Когда Пушкин называет религию «вечным источником поэзии у всех народов», речь идет не о тематической стороне поэзии, то есть не о перенесении в нее религиозных сюжетов и идей (которые в разных верованиях различны, тогда как истинная поэзия может быть внятна и близка людям разных культур и религий), а о собственной специфике и природе поэтического, вообще художественного дара; дар этот «вечным источником» своим имеет, с одной стороны, пусть не осознанную, как в религии, а интуитивную, «уверенность в невидимом» (которая, по апостолу Павлу, есть одно из определений веры), — уверенность нашего духа в гармонической устроенности мира, в его обращенности Творцом к человеку; а с другой — ответную творческую, и совестную, по существу молитвенную, потребность человека отозваться на эту обращенность.

И то высокое и чистое чувство, то волнение, порой до комка в горле и слез, что вызывает в нас подлинная поэзия, пусть даже внешне непритязательного содержания, есть — как и все лучшие человеческие переживания — всплеск глубинной памяти нашего духа о его бессмертии, о его включенности в таинственную поэзию Творения и высокой в ней предназначенности. Эта память нашего духа о его сыновстве Духу Животворящему дарована нам раньше всяческих наших собственных мыслей и убеждений, это знание неистребимо никакими свойственными людям заблуждениями, оно противостоит как извращениям, самым соблазнительным, так и профанациям, самым благообразным, оно сказывается в любом произведении настоящей поэзии, о чем бы оно ни было и чего бы ни хотел автор.

Таковы самого общего характера размышления, приходящие в голову пишущему эти строки при чтении настоящей — небывалого доныне объема и охвата — антологии русской поэзии как поэзии православного народа.

Составляющие ее произведения — разного художественного достоинства; среди авторов — и гении, и крупные, и просто хорошие поэты, и рядовые таланты: те, у кого выражение религиозного чувства освещено искрой поэзии. Существует немало рифмованных текстов на религиозные темы, в которых поэзия по существу отсутствует, — они остались за пределами данной антологии.

В каждом из ее четырех томов — два раздела. Один — «Времена года» — состоит из стихов, которые, в большинстве своем, не заключают никакой собственно религиозной тематики, а просто представляют картины природы в разных ее состояниях: величественные и трогательные, радостные и грозные, печальные и забавные, но в совокупности своей воссоздают — в слове, ритме, звуке, смысле стиха — космический ритм жизни мира в его заданных Творцом законах природной необходимости — образ грандиозного колеса годового цикла, полный красоты и невольного, порой не осознаваемого авторами, благоговения перед Премудростью Творения.

Этот первый круг служит естественно-природным фоном для второго, в центре которого — человек, в его отношениях к Богу и с Богом, в его положении единственного в тварном мире существа, которое, будучи, как и вся природа, подвержено законам необходимости, в то же время наделено божественным даром свободы. Таков раздел «Православные праздники». Тема его — целеустремленная свобода в мире природной необходимости, а именно — свободное стремление человека к сверхприродному совершенству Того, по Чьему образу он сотворен; свободная воля — осуществлять свое богоподобие на пути веры, борьбы с грехом, внутреннего совершенствования.

При чтении этого кругообразного собрания русских стихов приходят на память вдохновенные слова одного из отцов Церкви о сотворении мира: «До того, как мы при-шли на свет, Он уготовал нам вечное наследие Царства, как Он Сам говорит, — „прежде сложения мира“... Прежде нас, ради нас Он простер над всем этим чувственным миром небо... Ради нас, прежде нас Он сотворил великое светило в начале дня, и — меньшее в начале ночи, и установил их и прочие звезды на тверди небесной... Ради нас до нас Он основал землю, простер море, над ним богато излил воздух... Он вложил в нас врожденный закон и непогрешимого судью и не заблуждающегося наставника — собственную совесть в каждом из нас...» Так говорит свт. Григорий Палама о том, что весь мир создан Богом для человека, человек же призван созидать себя лучшего.

И тут же вспоминается русское стихотворение — пушкинский «Пророк», где дело поэта — глаголом жечь сердца людей, будя в них совесть, которая есть наше богосыновство, где человек внимает все Творение разом, ибо является его центром, — и призывается соответствовать этому высокому назначению: «и внял я неба содроганья... И Бога глас ко мне воззвал...»

Валентин Непомнящий

Вступительная статья к приложению



Настало время возвращения обществу православного культурного достояния, от которого наш народ на протяжении десятилетий был искусственно отторгнут. Антология русской поэзии «Круг лета Господня» призвана помочь восстановлению истинного облика отечественной культуры как культуры христианской, культуры православной. Прежде всего, мы обращаемся к душам молодых людей. Именно им мы хотим показать красоту созданного Богом мира, запечатленную в слове и в красках отечественными поэтами и художниками, дать почувствовать и осознать дух и смысл русской поэзии, неотделимой от высоких идеалов, рожденных христианской верой, мощь и красоту русской речи.

Это особенно важно сегодня, когда в языке сложилась угрожающая ситуация, произошло очевидное падение речевой культуры. Выдающийся русский педагог К.Д.Ушинский предостерегал: «Православие, как и язык, то последнее, после чего начинается гибель народа, если оно будет разрушено». Между тем литературная речь ныне вытесняется из средств массовой информации и, соответственно, исчезает из разговоров людей, в особенности молодежи. В школьных программах сокращаются часы, отведенные на изучение гуманитарных дисциплин и прежде всего — на русский язык и литературу. Телерадиоэфир, вещающий на многомиллионную аудиторию и фактически осуществляющий сегодня формирование языка, его словарного запаса и норм, наносит непоправимый, быть может, ущерб качеству русской речи. Речь в эфире часто испорчена косноязычием, скороговоркою, исковеркана чуждой русскому языку интонацией и просто безграмотностью. Утрата высокой культуры литературной речи, эталона произношения русского слова ведет к вымиранию языка. Этому разрушительному процессу необходимо противостоять — в чем и состоит еще одна задача нашей антологии. Научить любить русскую речь может помочь русская поэзия, которая есть по самой природе, звучащее слово, торжество русского языка. Звучащее слово есть великая сила, помогающая людям и в радости и в печали. Вот почему в памятные для Отечества дни, в дни православных праздников, в юбилейные годы наших российских поэтов — в детских садах, в гимназиях, в воскресных школах, в Университетах — звучит поэтическое слово. Однако любое публичное озвучивание поэтического текста требует не только вдохновения, но и подготовки. Всякому делу нужно учиться, другого пути нет. Во все времена занятия красноречием, литературой, поэзией, музыкой, живописью являлись важнейшими составляющими общественного и домашнего образования в традиционной православной семье. Изучение этих предметов было не только формой познания мира, просвещением ума, но и способствовало формированию доброты души, возбуждению благочестивых чувствований сердца.

Настоящее «Приложение» к антологии русской поэзии представляет собой пособие по основам красноречия, методической разработкой, основанной на многолетней практике преподавания в специальных учебных заведениях технологии произношения слова и устранения речевых недостатков. Навыки, которые поможет приобрести данное пособие, будут способствовать умению произносить все звуки речи не просто четко, ясно, громко, но и красиво, «стремясь усладить слушателей звучанием речи», как говорил лицейский учитель Пушкина Н.Ф.Кошанский. Для публичного произнесения поэтического текста нужны не только предварительная мыслительная и духовная работа по осмыслению произведения, не только твердое знание его наизусть, но необходима и верная техника артикуляции слова для того, чтобы скрытая в буквенных сочетаниях музыкально-речевая гармония обрела свое неповторимое звучание. Для тренировочных упражнений по устранению речевых недостатков не случайно отобраны поэтические миниатюры-пословицы, в которых заложен опыт и мудрость народа, свод правил жизни и многовековая историческая память. Со времен Крещения Руси в самобытной культуре народной речи нашли отражение перефразированные евангельские истины, ставшие пословицами. Эти пословицы живут в сознании каждого, кто говорит на русском языке, они звучат в устах и тех, кто и не ведает источника народной мудрости:

«Как аукнется, так и откликнется» —
«Какою мерою мерите, такою же отмерится и вам» (Лк. 6,38)
«Шила в мешке не утаишь» — «Ибо нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано» (Мф. 10,26)
«Кто не работает, тот не ест» — «Ибо когда мы были у вас, то завещали вам сие: если кто не хочет трудиться, то и не ешь» ап. Павел (2Фес. 3,7-12)

Евангельские истины, органично и естественно вошедшие в живую ткань русской речи, придают ей духовную силу и глубину, возвышают и просветляют человеческие души.

Надеемся, что предлагаемый гармонический синтез технических навыков, способствующих устранению речевых недостатков, и упражнений-пословиц, одухотворяющих и облагораживающих русскую речь, поможет вам в кропотливой, усердной работе по совершенствованию собственной речи и напомнит о необходимости бережного и ответственного отношения к культуре родного слова.

Ольга Нерсесова

http://antologia.xxc.ru/ru/ob_izdanii/Introductory_article/



С ноября 2012 года на сайте antologia.xxc.ru начинается публикация уникальной мультимедийной книги «Антология русской поэзии. Круг лета Господня». Тысячи иллюстраций, музыка, десятки оригинальных мультфильмов, авторский интерфейс, более 700 стихотворений прочитанных лучшими артистами страны.

http://vk.com/club21245411
Прикрепления: 7887747.jpg(13Kb) · 2998733.gif(1Kb) · 8911175.jpg(29Kb) · 5665348.jpg(11Kb) · 0546446.jpg(51Kb)
 
Нина_КорначёваДата: Четверг, 17 Янв 2013, 00:23 | Сообщение # 4
Генерал-майор
Группа: Проверенные
Сообщений: 319
Статус: Offline
Александр Дмитриевич Шмеман

ДНЕВНИКИ 1973-1983



ПРЕДИСЛОВИЕ

После кончины протопресвитера Александра Шмемана в столе его кабинета в Свято-Владимирской семинарии, где он был деканом, были найдены восемь тетрадок, исписанных его рукой. Этот дневник отец Александр вел с 1973 года с небольшими перерывами вплоть до начала последней болезни. Писал он по-русски, на языке, который был ему родным с детства, проведенного в "русском" Париже.

Дневник отца Александра – нечто гораздо большее, чем простая регистрация событий последних десяти лет его жизни. Он отражает всю его жизнь (кадетский корпус в Версале, французский лицей в Париже, Свято-Сергиевский богословский институт, переезд в Америку, Свято-Владимирская семинария в Крествуде, церковная деятельность…), его интересы (при огромной занятости он поразительно много и широко читал, выписывая в дневник целые абзацы из особенно заинтересовавших его книг), "несет" его мысли, сомнения, разочарования, радости, надежды. Всякий дневник, особенно такой последовательный, как у отца Александра, вызван не внешними побуждениями, а внутренней необходимостью. Перед нами – часто сугубо личные, сокровенные записи. Декан Свято-Владимирской семинарии, под его руководством превратившейся в одну из наиболее крупных богословских школ православного мира, почти бессменный секретарь Совета епископов Американской Митрополии (ставшей, опять же под его воздействием, в сотрудничестве с отцом Иоанном Мейендорфом, автокефальной Православной Церковью в Америке), проповедник и богослов, отец троих детей с многочисленными внуками, отец Александр к тому же находился в беспрестанных разъездах для чтения проповедей и лекций, еженедельно вел ряд программ на радио "Свобода" для России. Трудно себе представить более наполненную жизнь, и дневник в первую очередь был для него возможностью оставаться хоть на краткое время наедине с самим собой. Сам отец Александр так написал об этом: "Touch base (соприкоснуться с самим собой, – англ. ) – вот в моей суетной жизни назначение этой тетради. Не столько желание все записать, а своего рода посещение самого себя, "визит", хотя бы и самый короткий. Ты тут? Тут. Ну, слава Богу. И становится легче не раствориться без остатка в суете". И еще: "…записать хочется не для "рассказа", а, как всегда, – для души, то есть только то, что она, душа, ощутила, как дар, и что годно, следовательно, для "тела духовного"".

Дневник отца Александра неизменно поражает широтой своего охвата. Им увлечется и ценитель литературы, и любитель политики, встретив тонкость суждений на самые разные темы, но прежде всего поражает глубина религиозного осмысления жизни. Все повседневные, частные явления, все многочисленные впечатления и оценки возведены к главному, к тому высшему смыслу, который вложен в замысел Божий о творении. И над всеми противоборствами и огорчениями, над всей критикой и обличениями основная тональность дневника – радость о Господе и благодарность Ему.

В дневнике упоминаются очень многие люди – это и учителя в кадетском корпусе, и профессора Свято-Сергиевского института, его друзья и наставники, коллеги по Свято-Владимирской семинарии, студенты, знакомые, представители всех "трех эмиграции" – круг общения отца Александра был чрезвычайно широк. Ему были интересны все люди. Он следил за событиями в России, радовался начинающемуся там духовному возрождению, которому и сам способствовал – регулярными передачами на радио "Свобода" и, конечно, своими книгами. Свою последнюю книгу, "Евхаристия. Таинство Царства", он сразу писал по-русски как дань земле, которую никогда не видел, но всегда считал своей. И, конечно, дневник позволяет увидеть глазами отца Александра его близких – жену Ульяну Сергеевну (в дневнике он так написал о ней: "В субботу – Льяне пятьдесят лет! Целая жизнь, и какая счастливая жизнь, вместе!"), дочерей Анну, Марию и сына Сергея (опять приведем его слова: "Каких удивительных, хороших детей дал мне Бог") и их семьи, брата Андрея и многих других.

Диагноз смертельной болезни был поставлен отцу Александру в сентябре 1982 года. В течение нескольких месяцев в дневнике не появлялось новых записей, и только 1 июня 1983 года отец Александр последний раз открыл свой дневник. Он написал о той "высоте", на которую подняла его болезнь, о любви и заботе близких и закончил дневник словами: "Какое все это было счастье!" Шесть месяцев спустя, 13 декабря 1983 года, окруженный близкими, отец Александр умер у себя дома в Крествуде. Последние слова, которые он ясно произнес, были: "Аминь, аминь, аминь".

Сергей Шмеман

Читать и скачать книгу:

http://lib.rus.ec/b/164087

«СВЯЩЕНСТВО НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ ПРОФЕССИЕЙ»: протопресвитер Александр Шмеман

11 декабря 2008 г.

Четверть века прошло со дня кончины одного из известнейших православных богословов XX века протопресвитера Александра Шмемана (13.12.1983). Что представляет собой его творчество – «посягательство на устои», апофеоз «розового христианства» или трезвую, искреннюю оценку реального состояния религиозно-общественной жизни и собственного пастырского пути? В своей статье профессор МДА Н.К.Гаврюшин делает попытку раскрыть внутренние мотивы богословских построений Шмемана и дать ответы на вопросы, которые они вызывают.

http://www.bogoslov.ru/text/361386.html
Прикрепления: 3160515.jpeg(12Kb)


Сообщение отредактировал Нина_Корначёва - Четверг, 17 Янв 2013, 00:16
 
Нина_КорначёваДата: Воскресенье, 24 Фев 2013, 17:03 | Сообщение # 5
Генерал-майор
Группа: Проверенные
Сообщений: 319
Статус: Offline
Более тридцати лет – с 1953 года почти до своей кончины в 1983 году – отец Александр Шмеман еженедельно выступал в эфире «Радио Свобода». Его беседы были посвящены самому главному, центральному в христианской вере – отношениям Бога и человека, мира и Церкви, веры и культуры, свободы и ответственности.

В этом году портал «Православие и мир» совместно с издательством ПСТГУ предлагают вам вновь окунуться в атмосферу тех лет, когда сквозь глушение и помехи слушатели в СССР неделю за неделей включали свои приёмники, чтобы услышать эти возвращающие к вере беседы. Неделю за неделей, одно за другим литургические события Великого поста – вплоть до Светлого Воскресения Христова.

Беседа «Зов великопостной весны» посвящена евангельской притче о мытаре и фарисее, с которой Церковь начинает подготовку к Великому посту.




Зов великопостной весны

Одна из главных, единственных в своем роде особенностей Евангелия – это короткие рассказы-притчи, которыми пользуется Христос в Своей проповеди и общении с народом. Поразительно же в этих притчах то, что, сказанные почти две тысячи лет назад, в совершенно других, чем наши, условиях, на совсем другом языке, они остаются, так сказать, актуальными, бьют и сегодня в ту же цель, а значит – в наше сердце.

Ведь вот устарели, забыты, канули в небытие книги и слова, созданные совсем недавно – вчера, позавчера. Они уже ничего не говорят нам, они мёртвые. А эти, такие простые с виду, бесхитростные рассказы по-прежнему живут полной жизнью. И слушая их, мы не только каждый раз узнаём что-то о себе, о мiре, о жизни, но чувствуем, как с нами нечто происходит, словно заглянул кто-то в самую глубину нашей жизни и произнёс слова, только к нам, только ко мне относящиеся.

Прослушаем же сегодня притчу, которую испокон веков предлагает нашему духовному слуху Церковь с приближением Великого поста. Великий пост есть время покаяния – переоценки всех своих мыслей и дел, углубления в себя, усилий что-то изменить, улучшить, очистить в собственной жизни.

В этой притче рассказывается о двух людях – мытаре и фарисее. Мытарь был сборщиком налогов – представителем профессии, окружённой в древней Иудее всеобщим презрением, ибо она сопряжена была с взяточничеством, притеснениями, коррупцией и всевозможной неправдой. Фарисеями же назывались ревнители религиозного благочестия, составлявшие очень влиятельную часть иудейского общества. На теперешнем языке мы сказали бы, что притча эта – символический рассказ о важном представителе «ведущего слоя» и мелком, презренном «аппаратчике».

Итак, Христос говорит: Два человека вошли в храм помолиться: один фарисей, а другой мытарь. Фарисей, став, молился сам в себе так: Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи или как этот мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю. Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо, но, ударяя себя в грудь, говорил: Боже! Будь милостив ко мне, грешнику! Сказываю вам, что сей пошёл оправданным в дом свой более, нежели тот: ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится (Лк. 18:10–14). Вот, следовательно, всего три строчки в Евангелии, а сказано в них нечто вечное – то, что действительно относится ко всем временам и ситуациям.




Но возьмём только наше время и себя самих. Если и есть в основе нашей государственной, общественной, да и частной жизни нечто неизменное, то это, конечно, безостановочное самопревозношение, самоутверждение, или, говоря древним, но опять-таки вечным языком, гордыня. Вслушайтесь в пульс нашей эпохи. Неужели не ужаснёмся мы этой чудовищной саморекламе, бесстыдству самовосхваления, которые так вошли в нашу жизнь, что мы уже почти не замечаем их? Всякая критика, пересмотр, переоценка, всякое проявление смирения – разве не стали они уже не только недостатком, пороком, но, хуже того, общественным и даже государственным преступлением?

Оказывается, любить Родину – значит всё время бесстыдно восхвалять её, унижая родину чужую. Оказывается, быть лояльным – значит провозглашать всё время правоту и безгрешность власти. Оказывается, быть человеком – значит попирать других людей, возвышать себя путем их унижения.

Проанализировав свою жизнь, жизнь своего общества, самые основы его устройства, придется признать, что мiр, в котором мы живём, настолько пронизан грубым бахвальством, что сам того не замечает, ибо оно стало его природой. Да так и сказал один из самых больших и тонких поэтов нашего времени Пастернак: «Всё тонет в фарисействе». И страшнее всего, конечно, что фарисейство это признаётся добродетелью. И, быть может, пора ужаснуться этому, вспомнить слова Евангелия: Всякий, возвышающий сам себя, унижен будет.

Сейчас тех немногих, которые исподволь, шёпотом говорят и напоминают об этом, влекут в суды или заключают в психиатрические лечебницы. И на них науськивают всех остальных: «Посмотрите на этих изменников и предателей! Они против величия и силы своей Родины, против её достижений! Они сомневаются в том, что наша Родина – самая лучшая, самая сильная, самая свободная, самая счастливая страна! И благодарите её за то, что вы не такие, как эти несчастные отщепенцы!»

Но поймём, что этот бой, этот спор, ведомый сейчас ничтожным меньшинством, есть бой и спор о духовных источниках жизни. Ибо фарисейская гордыня – это не только слова. Рано или поздно она оборачивается ненавистью к тем, кто не согласны признать моё величие, моё совершенство, оборачивается преследованием и террором, ведёт к смерти.

Итак, притча Христа, такая, казалось бы, далёкая от нас и простенькая по смыслу, ножом врезается в самую страшную опухоль современного мiра – опухоль фарисейской гордыни. Ибо пока опухоль эта будет расти, в мiре будут царить ненависть, страх и кровь, что и происходит сейчас. Только вернувшись к смирению – к этой всеми забытой, презираемой и отвергнутой силе, можно очистить мiр. Ибо смирение есть, в первую очередь, признание другого, уважение к нему и, сверх того, умение признать своё несовершенство, раскаяться и тем самым – встать на путь исправления.

От бахвальства, лжи и тьмы фарисейства – к свету и целостности подлинно человеческого, к правде, смирению и любви. Вот призыв этой притчи Христовой, вот зов, первый зов великопостной весны, к которой мы отныне начинаем приближаться.


http://www.pravmir.ru/besedy-....y-audio

Cмириться перед правдой

Первый признак приближения Великого поста в Церкви – чтение за четыре недели до его начала евангельской притчи о мытаре и фарисее. Мытарем в Палестине евангельского времени назывался сборщик налогов, должность которого была cвязана с взятками и всякого рода нечестностью, а потому пользовавшаяся очень плохой репутацией; фарисей же был представителем ведущего общественного слоя.

И вот Христос, Который часто излагал своё учение в кратких символических рассказах, или притчах, сказал следующее: Два человека вошли в храм помолиться: один фарисей, а другой мытарь.

Фарисей, став, молился сам в себе так: Боже! благодарю тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю. Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо, но, ударяя себя в грудь, говорил: Боже, будь милостив ко мне, грешнику! Сказываю вам, что сей пошёл оправданным в дом свой более, нежели тот, ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится (Лк. 18:10–14).

Так записана эта притча в Евангелии от Луки, так передаётся она из поколения в поколение. Главная тема её, конечно, смирение. Но вот произносишь это слово и сразу же сознаёшь, что оно уже фактически не принадлежит к словарю современного человека как обозначение нравственной ценности. Наоборот – вчитайтесь в современную литературу, печать, вслушайтесь в то, что день и ночь преподносится современному человеку по радио, и вы сразу почувствуете, что наш мiр, мiр XX века не хочет смирения. Воздух, которым мы дышим, пропитан хвастовством: каждый стремится возвысить себя, приписать себе то, что ему не принадлежит, и, главное, всегда и во всём быть правым.

Но зачем далеко ходить за примерами? Вот совсем недавно с шумом и грохотом пронеслись над нами юбилейные торжества (имеются ввиду торжества по случаю 50-летия советской власти, проходившие в СССР в 1967 году — ред.), и, подводя им итоги, хочется спросить: почему все в них построено было на лжи, и притом на лжи элементарной и общеизвестной?

Ни одного поражения, ни одной неудачи, ни одного провала, только успехи, только достижения, только победы! Но ведь даже малому ребёнку известно, что такого непрерывного роста, такого непрерывного улучшения на самом деле не бывает. А если тому же ребёнку известно, сколько за эти пятьдесят лет пролито было крови, сколько миллионов людей умерло от голода, в тюрьмах и концлагерях, то хвастовство это выглядит проявлением какой-то зловещей болезни. И хочется снова спросить: почему же оно так необходимо?

Здесь мы подходим к самому главному. Христианство потому и ставит так высоко смирение, что оно в последнем счете не что иное, как правда, или, точнее, любовь к правде. Хвастовство же необходимо там, где основа всего – ложь, где правды боятся. Ибо система, провозгласившая себя самой совершенной и непогрешимой, не может признать за собой никакого зла, никаких преступлений. И самое страшное в ней то, что она отучает человека от поиска правды, вовлекает его в общую ложь, не допускающую возможности иного.

Вот почему Христова притча о мытаре и фарисее так актуальна: в ней раз навсегда представлены два человеческих пути. Первый воплощен в фарисее – человеке всеми уважаемом и внешне безупречном, второй – в человеке сомнительной нравственности. Между тем, именно фарисей неспособен узнать правду о себе, ибо всецело и до конца отождествил её с собою, со своей добродетелью, возвеличивающей себя и унижающей других. Повинный же во множестве грехов мытарь смиренен, т.е. видит себя в истинном свете, и потому для него всегда возможен путь, закрытый для фарисея, – раскаяние, возрождение, исправление.

Повторим снова: мiр наш пропитан фарисейством, всё в нём держится на обвинении других и на утверждении собственной правоты, но именно потому уходит из него правда, уходит сама возможность увидеть себя в её неподкупном свете, и можно опасаться, что скоро уйдёт совсем. Но христианство всегда знало об этой опасности, ибо оно основано на покаянии, на смиренном приятии всей правды о себе, которым только и возвеличивается по-настоящему человек. И нет для современного человека более спешной, более насущной задачи, чем всеми силами бороться с ложью, захлёстывающей мир.

Для нас, верующих, приближается теперь Великий пост – время переоценок, время возврата к правде о себе и о мiре. И любовь к этой правде нужно восстанавливать прежде всего в себе, в своём сердце. Воцарившемуся в мiре фaрисею мы должны противопоставить мытаря – человека, осознавшего ложь своей жизни и смирившегося перед правдой. И пусть вечные слова притчи Христовой: Всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится (Лк. 14:11; 18:14) окажутся призывом к каждому из нас разрубить узел собственного самопревозношения и гордыни.

Публикуемые проповеди представляют слушателю сохранившиеся и отреставрированные записи бесед о. Александра из архивов «Радио Свобода». Они содержатся в вышедших параллельно в печатном виде и на аудиодисках «Беседах о. Александра Шмемана», подготовленных к изданию в России издательством ПСТГУ.

http://www.pravmir.ru/protopr....m-audio
Прикрепления: 1595618.jpg(59Kb) · 4483361.jpg(67Kb)


Сообщение отредактировал Нина_Корначёва - Воскресенье, 24 Фев 2013, 17:06
 
Нина_КорначёваДата: Суббота, 02 Мар 2013, 22:58 | Сообщение # 6
Генерал-майор
Группа: Проверенные
Сообщений: 319
Статус: Offline
Откровение о блудном сыне



Второе подготовительное к Великому посту воскресенье издревле посвящено в Церкви евангельской притче о блудном сыне.

Вот как излагает ее Евангелие от Луки: У некоторого человека было два сына; и сказал младший из них отцу: отче! дай мне следующую мне часть имения. И отец разделил им имение. По прошествии немногих дней младший сын, собрав всё, пошёл в дальнюю сторону и там расточил имение своё, живя распутно.

Когда же он прожил всё, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться; и пошёл, пристал к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней; и он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему.

Придя же в себя, сказал: сколько наёмников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода; встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; приими меня в число наёмников твоих! Встал и пошёл к отцу своему.

И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и побежав, пал ему на шею и целовал его. Сын же сказал ему: отче! я согрешил против тебя и против неба и уже недостоин называться сыном твоим. А отец сказал рабам своим: принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного телёнка, и заколите; станем есть и веселиться! ибо этот сын мой был мёртв и ожил, пропадал и нашёлся. И начали веселиться.

Старший же сын его был на поле; и возвращаясь, когда приблизился к дому, услышал пение и ликование; и, призвав одного из слуг, спросил: что это такое? Он сказал ему: брат твой пришел, и отец твой заколол откормленного теленка, потому что принял его здоровым. Он рассердился и не хотел войти. Отец же его, выйдя, звал его.

Но он сказал в ответ отцу: вот, я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего, но ты никогда не дал мне и козлёнка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими; а когда этот сын твой, расточивший имение своё с блудницами, пришел, ты заколол для него откормленного телёнка. Он же сказал ему: сын мой! ты всегда со мною, и всё моё твоё, а о том надобно радоваться и веселиться, что брат твой сей был мёртв и ожил, пропадал и нашёлся (Лк. 15:11–32).

Как и другая притча Христа – о мытаре и фарисее, притча о блудном сыне заключает в себе не просто благочестиво-назидательный рассказ, но главное измерение христианской антропологии, т.е. христианского учения о человеке. И измерение это нужно почувствовать, ибо тут – христианская интуиция человека, его конечной судьбы и назначения. Эта интуиция непримиримо противостоит тому пониманию человека, которое давно уже пытается навязать нам казённая материалистическая идеология.

В христианском понимании человека подлинная его человечность начинается с момента, когда он осознаёт, что удалился от истинной своей природы, с воспоминания его о потерянном рае. Речь идёт, конечно, не о каком-то месте в физическом пространстве, откуда человек был изгнан, а о некоей духовной реальности, которую он ощущает как утраченную. В его душе возникает вдруг светлая печаль о чём-то, быть может не вполне осознанном, – о том лучшем в нём самом, что все время попирается и растлевается в повседневной жизни.

Лучше всего, пожалуй, выразил это Лермонтов в своем бессмертном «Ангеле». Вы помните, конечно, эти строки об ангеле, который нёс душу и воспевал хвалу Богу: «О Боге великом он пел, и хвала Его непритворна была». И далее о душе, запомнившей эту песнь, сказано так:

И долго на свете томилась она,

Желанием чудным полна.

И звуков небес заменить не могли

Ей скучные песни земли.


Так вот, главное столкновение христианства с казённым материализмом происходит именно здесь, в этой точке. Никакой смутной памяти о небе, никакой тоски по высшему и небесно-чистому, никакой печали, никакого чувства утраты казённый материализм не знает и знать не может. Для него никакой раздвоенности в человеке нет.

А между тем только с ощущения этой раздвоенности и начинается для христианства человек, только этой светлой печалью о лучшем в себе он истинно высок, истинно человечен. «Образ есмь неизреченныя Твоея славы, аще и язвы ношу прегрешений». Разбойник на кресте, способный сказать «Помяни мя, Господи, во Царствии Твоем» (ср.: Лк. 23:42), падшая женщина, волосами своими отирающая ноги Учителя, слёзы несчастного отца, восклицающего: Верую, Господи! помоги моему неверию! (Мк. 9:24), Пётр, отрекающийся от Христа в ночь предательства, но и заплакавший горько – всё Евангелие, всё христианство есть от начала до конца сплошной рассказ, сплошное откровение о блудном сыне, который ушёл на страну далече, прожёг жизнь и вдруг вспомнил об отчем доме: «Встану, пойду, вернусь!» (ср.: Лк. 15:18).

Если христианство говорит так много о падшем человеке, то потому, что знает и помнит высоту, откуда он ниспал, знает и помнит о божественной его природе, об «образе неизреченной славы в нём». И как далеко всё это от плоского и самодовольного оптимизма материалистической идеологии, в которой нет даже места падению, ибо не может падать и изменять своей природе тот, в ком она целиком определена законами экономики и «способом производства».

Мы слышим иногда громкие слова о гуманизме. Но гуманизм начинается с особого определения или, вернее, с особой интуиции, с особого восприятия человека. И в конечном итоге возможны только две его интуиции – религиозная и материалистическая. Первая выводит человека сверху, вторая – снизу; первая подлинную природу человека видит в глубоком вздохе его о потерянном рае – вздохе, которым наполнена всякая подлинная религия, всякое подлинное искусство, где всё и всегда в конечном итоге мольба: «И возжеленное отечество подаждь ми»; другая же всё это отрицает.

И вот в эти подготовительные к посту недели мы снова оказываемся перед выбором, от которого зависит всё.

Публикуемые проповеди представляет слушателю сохранившиеся и отреставрированные записи бесед о. Александра из архивов «Радио Свобода». Они содержатся в вышедших параллельно в печатном виде и на аудиодисках «Беседах о. Александра Шмемана», подготовленных к изданию в России издательством ПСТГУ.

http://www.pravmir.ru/protopr....e-audio
Прикрепления: 0722054.jpg(166Kb)


Сообщение отредактировал Нина_Корначёва - Суббота, 09 Мар 2013, 18:23
 
Нина_КорначёваДата: Суббота, 09 Мар 2013, 18:33 | Сообщение # 7
Генерал-майор
Группа: Проверенные
Сообщений: 319
Статус: Offline
Мы будем судимы любовью

Беседа «Мы будем судимы любовью» посвящена евангельской притче о Страшном суде, которая читается за две недели до Великого поста, и месту человеческого измерения в мире.



За две недели до Великого поста читается в Церкви евангельская притча о Страшном суде. Враги религии часто ссылаются на неё, да и на само выражение «Страшный суд», как на доказательство того, что религия вообще и христианство в частности держится только страхом, только боязнью загробного воздаяния, что христианин живёт «из-под палки».

Совсем недавно один молодой и, главное, необычайно идеалистически настроенный человек, готовый всю жизнь свою отдать человечеству, сказал мне: «Для чего мне религия? Религия — это костыли, а я могу и должен ходить сам, без костылей». Он, этот молодой человек, под костылями разумел, конечно, саму идею посмертного воздаяния в примитивно-антирелигиозном восприятии. Но так ли это?

Прежде всего выслушаем саму эту притчу, как излагается она в 25-й главе Евангелия от Матфея:


Когда же приидет Сын Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним, тогда сядет на престоле славы Своей, и соберутся пред Ним все народы; и отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов; и поставит овец по правую Свою сторону, а козлов — по левую.

Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мiра: ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне. Тогда праведники скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, и накормили? или жаждущим, и напоили? когда мы видели Тебя странником, и приняли? или нагим, и одели? когда мы видели Тебя больным или в темнице, и пришли к Тебе? И Царь скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне.

Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его: ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня. Тогда и они скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице и не послужили Тебе? Тогда скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне. И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную (Мф. 25:31–46).


Вот что сказано в Евангелии. И не требуется никакой натяжки, никаких ухищрений, чтобы сразу расслышать в сердцевине этой притчи всё ту же заповедь, всё то же откровение, что и в сердце всего христианства — заповедь и откровение любви. Мiр судится, мiр будет судим любовью — вот смысл слов Христа. Но дело в том (и тут-то и ошибаются, вольно или невольно, все разоблачители Евангелия и христианства), что заповедь любви нельзя навязать. Нельзя любить по приказу.

Государство, общество могут насаждать справедливость, но не любовь. Как полюбить не человека вообще, не человечество в целом, а вот этого живого человека на больничной койке, раздетого, голодного, находящегося в заключении? На это ни одно учение, будь то политическое или философское, ответа не даёт. И вот в обществе, которое кричит о свободе, равенстве и братстве, миллионы людей томятся в тюрьмах, призывы к освобождению соединяются с проповедью классовой ненависти и даже слово «любовь» всегда означает одновременно ненависть к кому-то.

Но единственность учения Христа в том, что оно, не призывая ни к свободе, ни к «научной» организации общества, ни к справедливому распределению земных благ, говорит о любви к конкретному человеку, без которой невозможен никакой закон, никакая справедливость. Не случайно великий антихристианин Ницше заявлял: «Любовь к ближнему мы заменим любовью к дальнему». И здесь — главный нерв всей борьбы с религией, источник ненависти к ней всех, кто готовы любить «дальнего», однако во имя этого «дальнего» кровью заливают землю, сея на ней ненависть и страх.

Но как всё же полюбить своего ближнего? На этот вопрос и даёт ответ притча о Страшном суде. Она как бы говорит: «Если вы в распятом Учителе узнали образ подлинного Человека, если в словах Его услышали истину о жизни, если в жизни Его увидели свет, то сумеете в каждом человеке всегда, при всех обстоятельствах разглядеть единственное и неповторимое лицо Христово. «…Я был в темнице, и вы пришли ко Мне, Я был болен, и вы посетили Меня…» Отождествление Христа с каждым человеком, которое любого из людей наделяет особой, исключительной ценностью и открывает для нас возможность его полюбить — вот главный смысл притчи о Страшном суде и одновременно — сердце христианства.

Спор между христианством и отвергающими его учениями есть спор о человеке. Для этих учений, обещающих рай и свободу на земле, человек — всегда только средство и никогда не цель, а отсюда — полное подчинение, полное сведение человека к целям, которые лежат вне его. Для христианства же человек — всегда цель, всегда центр, всегда то, ради чего существует мiр, всегда то, что не может быть сведено к средству. И Страшный суд — всего лишь конечный вопрос, обращенный к каждому и судящий нас судом любви: «Кого ты любишь, какой любовью наполняешь свою жизнь?»

Вот почему когда наступает время, приближающее нас к переоценке жизни, раскаянию и исправлению, когда вновь оказываемся мы на пороге Великого поста, этой весны обновления, Церковь предлагает притчу о Страшном суде.

Публикуемые проповеди представляет слушателю сохранившиеся и отреставрированные записи бесед о. Александра из архивов «Радио Свобода». Они содержатся в вышедших параллельно в печатном виде и на аудиодисках «Беседах о. Александра Шмемана», подготовленных к изданию в России издательством ПСТГУ.

http://www.pravmir.ru/protopr....u-audio

И нет суда страшнее

Беседа посвящена евангельской притче о Страшном суде, которая читается за две недели до Великого поста, милосердию и любви к ближнему.



За неделю до Великого поста читается в церкви притча Христова о Страшном суде.

Прослушаем её. Христос говорит:

Когда же приидет Сын Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним, тогда сядет на престоле славы Своей, и соберутся пред Ним все народы; и отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов; и поставит овец по правую Свою сторону, а козлов — по левую.

Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мiра: ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне. Тогда праведники скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, и накормили? или жаждущим, и напоили? когда мы видели Тебя странником, и приняли? или нагим, и одели? когда мы видели Тебя больным или в темнице, и пришли к Тебе? И Царь скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне.

Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его: ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня. Тогда и они скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице и не послужили Тебе? Тогда скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне. И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную (Мф. 25:31–46).


Вот притча Христова. Теперь зададимся вопросом: что сказано нам в ней, в чём сущность этого суда, который от века называют Страшным? В слово «суд» мы привыкли вкладывать вполне определённый и именно устрашающий смысл: суд для нас — это грозный трибунал, применяющий к нам безличный и отвлечённый закон; суд — это наказание или оправдание. Но ничего этого нет в этом последнем суде Христовом, и если он, как мы всегда называем его, Страшный, то по какой-то другой причине. Ибо не ясно ли, что судьёй и законом оказывается здесь не какая-то абстрактная норма, а только одно: любовь.

В самом деле, с обыденной точки зрения можно преспокойно прожить всю жизнь, быть уважаемым членом общества, иметь чистую совесть, не знать даже, где помещается суд и судьи, и при этом ни разу не накормить голодного, не одеть бедного, не посетить больного или заключённого в тюрьме. Ибо никакой человеческий закон не требует от нас ничего подобного.

Напротив, нам со всей определённостью говорят сегодня, что это дело не наше, а соответствующих органов или инстанций, которые занимаются голодными и бедными, больными и заключёнными: «Не вмешивайтесь, себе дороже станет!» Закон, следовательно, ничего не говорит о любви, он просто игнорирует её. Больше того: любовь может привести нас к тому, что считается иногда нарушением закона. Об этом хорошо знал Пушкин, который в своем «Памятнике» поставил себе в заслугу то, что он «милость к падшим призывал».

Нет, здесь, очевидно, другой суд и другой закон. И первое, что говорит нам своей притчей Христос, — это то, что любовь выше всякого закона, выше всякого суда. В этом беспощадная правда Евангелия. Можно всю жизнь прожить, не нарушив ни одного закона, и всё же быть преступником в глубочайшем смысле этого слова, ибо не закон делает нас людьми и мiр наш человеческим мiром, а любовь, и только любовь.

Законом может прикрыться любой мерзавец и им оправдать своё равнодушие к людям, безучастие к их страданию, страх перед начальством и, наконец, простой эгоизм. И вот эту маску псевдозаконности и срывает Христос, устанавливая в мiре высший закон любви, с которым отныне соизмеряется всякий закон и всякий суд.

Второе, о чём говорит нам притча Христова, то, что мерилом всего в нашей жизни является человек, человеческая личность. Не отвлечённое «человечество», не призрачное «общество», не интересы государства, партии и коллектива, а живой человек. Всё остальное можно уважать, признавать из страха или послушания, но любить настоящей любовью можно только живого и конкретного человека, который был голоден, был болен, был в темнице.

И снова перевёрнуты все наши привычные взгляды и представления. Мы судим человека во имя и от имени отвлечённых начал — государства, общества, коллектива. Но на суде, о котором рассказано в притче Христовой, всё это судится в свете личности. Человек, сидящий в темнице, может быть преступником, но остаётся человеком и на него направлена любовь Божия. И так во всём.

Наконец, последнее: почему, откуда эта любовь, это сострадание, эта невозможность оставить любого человека в беде? Христос отвечает и на это: «Я был, — говорит Он, — в темнице; Я был болен; Я голодал, и вы помогли Мне». Никакое государство, никакое общество, никакой земной коллектив не может быть источником этой личной любви. Но если мы однажды увидели Христа, вслушались в Его слова, вдумались в Его жизнь и Его учение, то мы знаем несомненным и абсолютным знанием, что каждый человек — Его брат и друг и потому — мой брат, мой друг.

Он перестал быть для меня безымянным незнакомцем, ибо его вечной любовью возлюбил Тот, Кого люблю я. Любя Христа, я не могу не любить Его любовью. И вот всё в мiре становится личным, все в мiре светится и судится любовью, и эта Божественная любовь есть действительно самый страшный из всех судов.

Публикуемые проповеди представляет слушателю сохранившиеся и отреставрированные записи бесед о. Александра из архивов «Радио Свобода». Они содержатся в вышедших параллельно в печатном виде и на аудиодисках «Беседах о. Александра Шмемана», подготовленных к изданию в России издательством ПСТГУ.


http://www.pravmir.ru/protopr....e-audio
Прикрепления: 9756725.jpg(46Kb) · 5270680.jpg(36Kb)


Сообщение отредактировал Нина_Корначёва - Воскресенье, 10 Мар 2013, 13:28
 
Нина_КорначёваДата: Пятница, 15 Мар 2013, 20:53 | Сообщение # 8
Генерал-майор
Группа: Проверенные
Сообщений: 319
Статус: Offline
Ставка на высшее



Снова приблизились мы к Великому посту — к тем семи неделям, что предшествуют радостному и светлому празднику Пасхи и в которые призываемся мы углубиться в себя, в своё сокровенное «я» и там, на глубине, оценить свою жизнь, увидеть её в свете истины, добра и красоты, извечно изливаемых образом Христа.

Пост — время покаяния. Но покаяние в самом глубоком смысле и означает именно такую переоценку, способность увидеть себя по-новому, оглянуться на свою жизнь. Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное (Мф. 4:17) — с этих слов, с этого призыва началась проповедь Христа. И это потому, что именно Его пришествие и наша встреча с Ним делают возможными настоящее раскаяние, настоящее обновление. Только в свете абсолютно чистого и прекрасного способны мы по-настоящему разглядеть собственную нечистоту и безобразие. А пока сидим в темноте и грязи, пока воспринимаем их как норму, истинная переоценка жизни невозможна.

Вот приближается к нам время, которое Церковь в своих молитвах называет «весною постною», временем очищения, временем собирания каждым из нас самого себя для проверки, для суда над собой, для нового раскрытия внутреннего нашего взора свету и истине. И начинается оно с Прощёного воскресенья. Ибо в самый канун Великого поста верующие просят друг у друга прощения, по слову Христову: «Если не будете прощать друг другу, не простит и Отец ваш Небесный прегрешений ваших» (ср.: Мф. 6:15).

Что это — форма, обычай, один из бесчисленных религиозных обрядов, совершив который человек с чувством исполненного долга возвращается к прежнему? Мы так далеко отошли от духовного видения жизни, что не понимаем уже, в чем смысл этого прощения и почему всегда составляло оно непременное условие всякого настоящего обновления и одухотворения жизни.

Итак, что значит простить? Ибо есть разные виды прощения. Бывает, что на какую-нибудь гадость, сделанную нам другим человеком, мы реагируем приблизительно так: «Ну что, в сущности, с него спрашивать? Он не заслуживает даже моей обиды, и потому я охотно прощаю его». Здесь, конечно, нет никакого прощения, но лишь чувство презрения, основанное на сознании своего нравственного превосходства, т. е. на гордыне. И, конечно, не к такого рода прощению, вытекающему из низкой оценки людей, призывает нас Христос.

Но иногда прощаем мы по-другому: «Я вас прощаю, — говорим мы тому, кто так или иначе обидел нас, — и ничего против вас не имею, но видеться и поддерживать с вами какие бы то ни было отношения больше не желаю». Но и это, конечно, не прощение, ибо вычеркнуть человека из собственной жизни («Вы для меня отныне не существуете!») сравнимо в духовном плане ни больше ни меньше как с убийством. И потому, чтобы уразуметь силу и глубину истинного прощения, нужно начать не с прощения нами чужих грехов, а с прощения наших грехов Самим Богом, ибо весь смысл христианства именно тут — в прощении Божием, воссиявшем человеку от Христа.

Но почему же Бог прощает нас, почему Христос простил нас? Ведь не в силу же того презрения, о котором мы только что говорили; не потому, что по сравнению с Ним мы и в самом деле малы, низки, не заслуживаем никакого внимания! Нет, нам сказано: Так возлюбил Бог мiр, что отдал Сына Своего единородного (Ин. 3:16). Прощение — от любви, но любовь исключает, конечно, и то вычёркивание человека из нашего сердца, в котором мы часто видим сущность прощения.

И вот важно, бесконечно важно понять, что настоящее, полное, истинно Божие прощение возможно лишь там, где человек признаётся носителем Божественного образа, объектом Божественной любви. Бог любит и прощает грешника не потому, что тот мал, слаб и ни на что доброе не способен, а потому, что никакой грех не способен до конца затемнить в человеке его божественное происхождение и призвание. Прощение направлено не на грех, не на зло, ибо христианство никогда не признавало их неизбежности и «нормальности», а на человека. И вырастает оно из веры в то, что человек — не то, чем он стал, а нечто бесконечно высокое и к высокому призванное.

Поэтому, когда мы в начале поста просим друг у друга прощения, это означает не то, что мы махнули рукой на чужие грехи и недостатки, а то, что мы не соглашаемся свести человека к его грешной видимости и верим, что зло и неправда не есть подлинная его сущность. Вот почему прощение несёт в себе силу возрождения и обновления, вот почему оно возвышает и прощающего, и прощённого, вот почему в нём зажигается огонь новой и светлой жизни. Ибо прощение — это вера в непобедимость добра и света, это ставка на высокое и чистое в человеке, это призыв к себе самому и к другому подняться над тем, что стало, увы, «нормальным» состоянием нашего бытия, встретиться там, где мы обычно уже не встречаемся, это акт истинного творчества. И как не хватает в нашем мiре силы и победы прощения! Как не хватает в нем освобождающего огня веры в человека — веры, из которой только и может по-настоящему родиться прощение!

Публикуемые проповеди представляет слушателю сохранившиеся и отреставрированные записи бесед о. Александра из архивов «Радио Свобода». Они содержатся в вышедших параллельно в печатном виде и на аудиодисках «Беседах о. Александра Шмемана», подготовленных к изданию в России издательством ПСТГУ.

http://www.pravmir.ru/protopr....e-audio

Приступая к подвигу

Если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный, а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших (Мф. 6:14–15). Эти слова Христа слышим мы в канун Великого поста. Ими призывает нас Церковь начать подвиг самоуглубления, внутреннего очищения, покаяния, возврата к Богу.

Эти слова о прощении мы слышали столько раз, что как бы оглохли к ним. Но вот стоит только на секунду вдуматься, вслушаться, стряхнуть с себя внутреннюю к ним привычку, как они снова поражают нас, ударяют прямо в сердце и совесть, становясь устрашающими. Ибо здесь необычайно просто и при этом неумолимо сказано, что от нашего прощения всецело зависит и прощение нас Богом. Если не простим мы — не простит нас Бог. И тогда ненужным и бессмысленным становится всё остальное — молитвы, посещение храмов, отвлечённые размышления о Боге и жизни, или, иными словами, сама религия.

А если так, то первое, о чём следует задуматься в дни, когда к такой вдумчивой самопроверке призывает нас Сам Бог, — это о прощении. «Прощение» — такое простое как будто слово. Всё здесь, казалось бы, так ясно: простить — значит больше не сердиться, не желать отомстить, «ничего не иметь», как мы часто говорим, против другого. Но стоит опять немного подумать, и окажется, что можно всего этого достичь — не сердиться, не желать отомстить, не жить обидой и т. д. — и всё же не простить, как призывает к этому Христос. В чём же тут дело? В чём истинная сущность прощения?

Заметим для начала, что все внутренние состояния, которые я только что перечислил и в которых мы обычно видим прощение, определяются нами в отрицательных выражениях, через не — не сердиться, не хранить обиды в сердце и пр. Но в том-то и дело, что даже тысяча отрицаний не даст хотя бы одного утверждения. Или, иными словами, отсутствие одного ещё не означает присутствия другого. Отсутствие ненависти не есть любовь, как и отсутствие гнева не есть примирение. Разве не знаем мы на страшном и горьком опыте собственной жизни, что равнодушие, например, может быть страшнее вражды и ненависти?

Апостол Павел начал с того, что возненавидел Христа и боролся с Ним. И вот сама эта ненависть, которая на деле была порождена слепотой и блужданием впотьмах, обернулась в нём такой верой, такой любовью ко Христу, что они до сих пор обжигают нас словами его посланий. Но сколько было тогда и таких, кто, не испытывая ненависти к Христу, были, тем не менее, заняты лишь собой и попросту не заметили Его, а если и заметили, то отвернулись. В Пилате, который предал Христа на распятие, не было ни ненависти, ни мстительности, ни обиды, но лишь безмерное равнодушие.

Но как часто именно равнодушие, именно внутреннее отчуждение выдаётся нами за прощение! Как много в нашем языке слов и выражений, кажущихся безобидными, но являющих, если вдуматься, страшную сущность такого псевдопрощения. «С него взятки гладки, — говорим мы про кого-нибудь. — На нём можно поставить крест, на него можно махнуть рукой, на него даже сердиться не стоит» — и т. д., и т. д. Или ещё так: «Я вас прощаю, но никакого дела с вами иметь не желаю. Я вычеркнул вас из своей жизни».

Но разве это то прощение, о котором говорит, к которому призывает нас Христос? Разве к такому равнодушию, вычёркиванию из жизни, отсечению призваны мы? Нет, конечно. И даже можно сказать больше: пока есть гнев — есть ещё надежда. Даже ослеплённый гневом, я всё ещё принимаю человека всерьёз, он всё ещё существует для меня, и потому сам гнев может быть претворен в примирение, воссоединение и обновление. Но где начинается равнодушие, там воцаряется смерть. Ад — это равнодушие всех ко всем, уход каждого в себя и тем самым — в страшное одиночество духовной смерти. Поэтому нужно со всей твёрдостью сказать: прощение от равнодушия и презрения — уже не прощение, а карикатура на него.

Настоящее прощение есть прежде всего приятие человека до конца и всерьёз, возврат к той глубине, на которой познаётся единственность и потому неповторимая ценность каждого человека как Божия творения, как носителя образа Божия, за кого умер на Кресте Сам Христос. Настоящее прощение — в том, чтобы увидеть человека таким, как видит и любит его Бог.

«Всякий из нас за всё перед всеми виноват» , — сказал Достоевский. Всякий из нас, увы, повинен прежде всего в том страшном равнодушии всех ко всем, которое превращает всю жизнь, весь мiр в одиночество, вражду, недоверие, страх. И этому смерть несущему равнодушию как раз и противостоит преодолевающее и побеждающее его прощение. И потому оно — всегда от Бога, ибо Бог прощает нас не оттого, что «с нас взятки гладки», не оттого, что Он махнул на нас рукой, а оттого, что Бог есть любовь (1 Ин. 4:8) и ничто не может любовь эту разрушить, она же, напротив, может победить, воссоздать, обновить и воскресить собою всё. И только когда узнали мы эту обращённую на нас, на меня, на каждого всепрощающую любовь Божию, рождается и в нашем сердце чудо всех чудес — прощение. И каким светом, каким небесным счастьем загорается тогда наша жизнь!

Публикуемые проповеди представляет слушателю сохранившиеся и отреставрированные записи бесед о. Александра из архивов «Радио Свобода». Они содержатся в вышедших параллельно в печатном виде и на аудиодисках «Беседах о. Александра Шмемана», подготовленных к изданию в России издательством ПСТГУ.

http://www.pravmir.ru/protopr....1-audio
Прикрепления: 6353008.jpg(15Kb)
 
Нина_КорначёваДата: Понедельник, 18 Мар 2013, 23:19 | Сообщение # 9
Генерал-майор
Группа: Проверенные
Сообщений: 319
Статус: Offline
Основано на любви



Последнее воскресенье перед Великим постом искони называлось в Православной Церкви Прощёным. Вечером этого дня верующие, по обычаю, просят прощения друг у друга, чтобы вступить в пост примирёнными, свободными от всех недоразумений и обид. В евангельском чтении того же дня звучат слова Христа о прощении: «Если не простит каждый из вас, то и Отец ваш Небесный не простит вам прегрешений ваших» (ср.: Мф. 6:15; 18:35).

Прощение… Слово это привычное. Но вот повторяешь его мысленно несколько раз, и оно вдруг начинает звучать странно и непривычно. Внезапно понимаешь, что прощения почти и нет совсем в нашем мiре, в нашей жизни; что слово это мало чему теперь соответствует. Взять хотя бы для примера всю область международных отношений, всё, о чём ежедневно пишут газеты, о чём безостановочно вещает радио. Сколько во всём этом псевдоправедного гнева, сколько воплей о правах и их защите, о врагах и угрозах со стороны, сколько самолюбования, самоутверждения, самовосхваления!

Никому, я думаю, в голову не пришло бы сказать от имени государства, страны, народа примерно следующее: «Мы виноваты, простите нас, забудем прошлое, начнём все заново!» Такое предложение показалось бы неслыханным, невозможным как умаляющее национальную гордость, наносящее урон нашей чести. Никто никогда не бывает неправ, ибо никогда никого не обижает, не утесняет. Виноват всегда кто-то другой. Но и этот другой тоже надрывается, доказывая свою правоту.

Если внутренне отстраниться от всего этого шума, от всего этого словоизвержения, к которому мы так привыкли, мiр покажется сплошной вакханалией праведного негодования. Но ясно, что всё это ложь и что ложь эта заводит в нравственный тупик, в котором и пребывает сейчас человечество. Нет прощения между народами, но нет его и между людьми. И тут тоже сама возможность и необходимость, сам дух прощения постепенно выветриваются из человеческих отношений. Тут тоже царствуют голый формализм прав и их защиты. И всё это ещё дальше заводит в какую-то ледяную пустыню, где не остаётся места простоте и теплоте, живой встрече человека с человеком.

Поэтому христианское благовестие о прощении, сама мысль о прощении как краеугольном камне человеческой жизни снова оказывается чем-то новым, неслыханным. В это нужно вдумываться, это нужно заново раскрывать в себе усилием совести, усилием воли. «И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим» – в этой мольбе о прощении, в этой тоске по примирению и воссоединению заключено сердце христианства.

Что такое прощение? Это вовсе не обычная наша снисходительность: «Ты, мол, так плох и слаб, что уж с тебя требовать!» Снисходительность основана на презрении, в лучшем случае – на равнодушии. Но прощение не есть и оправдание зла. С этой точки зрения, пословица «Все понять – все простить» – не христианская пословица. От того, что мы понимаем причины, приведшие к злу, зло не перестаёт быть злом, не становится добром. Зло никогда нельзя оправдать. Это значило бы снять с человека ответственность, лишить его свободы. Каковы бы ни были объяснения и оправдания, сколько бы ни было так называемых «смягчающих обстоятельств», свободный человек не хочет такого прощения – прощения, которое означало бы, что он всего лишь игрушка каких-то сил и причин, над которыми сам не властен.

Таким образом, христианскую идею прощения очень важно не смешивать с унижающими человека установками: презрением, равнодушием, детерминизмом. Глубина, красота и, можно сказать, парадокс христианского прощения в том, что в нём нет как раз ни йоты презрения и снисходительности. Оно основано на убеждении, что, сколько бы ни падал, сколько бы ни порабощал себя злу человек, не в этом падении и порабощении настоящая его сущность. Иными словами, христианское прощение основано на любви. А любовь – это и есть, прежде всего, вера в человека, и притом в каждого, вера в то, что каждый имеет в себе – пусть глубоко погребённое и забытое – светлое стремление, чистую первооснову личности.

В Евангелии есть рассказ о том, как к Христу привели женщину, застигнутую в прелюбодеянии, которую по обычаю того времени собирались побить камнями. Её привели к Христу, чтобы попытаться поймать Его на слове. С одной стороны, закон требовал наказания за преступление, а с другой – люди, желавшие поймать Христа на слове, знали, что Он учил о любви и прощении. Итак, что же Он сделает? Если поступит по закону, то где же любовь и прощение? Если пойдёт против закона, то где же Его учение о чистоте, несовместимой с преступлением против нравственности?

А Христос сказал: «Кто из вас без греха, пусть первый бросит в неё камень». А Сам, нагнувшись, чертил что-то на земле. Никто не бросил камня, и все один за другим ушли. Оставшись наедине с грешницей, Христос спросил: «Где же те, кто осуждали тебя?» И услышав, что все ушли, сказал: «И Я не осуждаю тебя. Иди и больше не греши» (ср.: Ин. 8:7–11). Поразительно в этом евангельском рассказе то, что Христос не принял ловушки, которую готовили для Него враги. Он не нарушил закон, ибо не сказал, что женщина эта невиновна и не заслуживает наказания. Но Он не нарушил и заповеди любви. Христос перенёс весь вопрос из плоскости закона и отвлечённой морали в плоскость личного отношения к этой женщине, к этому человеку. Он простил её и тем самым как бы сказал: «Я верю, что этот грех, это преступление – не настоящая твоя сущность, Я верю, что ты сама осудила их, Я верю, что ты хочешь и можешь исправиться». Это прощение было актом веры в неё, и эта вера была началом не только её возрождения, но и возрождения тех, кто во имя формального принципа готовы были осудить и убить.

Вот такое прощение, основанное на таком подходе к человеку, на вере в него и любви к нему, необходимо нам сейчас, как воздух.

О нём говорит, к нему призывает нас Прощёное воскресенье – к тому, чтобы каждый из нас перенёс своё отношение к другому на ту глубину, где оно только и становится подлинно человеческим. О, если бы в наш мiр самоутверждения и псевдоправедности ворвался благостный и освобождающий дух прощения!

Публикуемые проповеди представляет слушателю сохранившиеся и отреставрированные записи бесед о. Александра из архивов «Радио Свобода». Они содержатся в вышедших параллельно в печатном виде и на аудиодисках «Беседах о. Александра Шмемана», подготовленных к изданию в России издательством ПСТГУ.

http://www.pravmir.ru/protopr....poverit

Дверь в иное измерение



«Если вы не простите друг другу прегрешений, то и Отец ваш небесный не простит вам прегрешений ваших» (ср.: Мф. 6:15, 18:35; Мк. 11:26). Эти слова звучат в храмах Прощёным воскресеньем – в последний день перед Великим постом. Но если есть на свете поступок или состояние наименее распространённые, то это, вне всякого сомнения, прощение. И если не читать Евангелие, если не иметь никакого представления о Христе и Его учении, если ограничить свое мировосприятие тем, о чём пишут газеты, то можно, наверное, прожить жизнь, так и не узнав, что такое прощение, почему оно хорошо и так необходимо.

Итак, почему же из всего, что вошло в мiр с христианством, способность прощать, призыв к прощению были на протяжении веков самой сердцевиной христианского мироощущения?

В той системе мыслей и чувств, которую нам стараются всеми силами привить с колыбели на протяжении более чем пятидесяти лет, прощению не только нет места, но оно отождествлено с изменой и подлостью. «Классовый враг», «враг народа», «враг прогресса» – этими выражениями пестрит любой печатный текст (и теоретические труды по марксизму, и газеты, и агитационные брошюры), они стали ключевыми, обосновывающими подход ко всему на свете. И, конечно, не случайно, что в обществе, построенном на этих понятиях, на этой идеологии, донос возведён в ранг добродетели, слежка всех за всеми приравнена к патриотическому долгу, а вражда стала принципом и двигателем жизни.

Но тогда неудивительно, что общество это (или, вернее, те фанатичные идеологи, которые держат это общество в ежовых рукавицах) больше всего на свете боится именно Евангелия и Его провозглашает главным своим врагом. Ведь чуть ли не с первых страниц этой книги входят в сердце наше неслыханные слова: «Вы слышали, что сказано древним: око за око и зуб за зуб. А Я говорю вам: любите врагов ваших! Благословляйте ненавидящих вас! Прощайте проклинающим вас! Если вы не простите, и вам не будет прощено» (ср.: Мф. 5:27, 38, 44). И с этими словами входит образ совсем иной жизни, иных взаимоотношений между людьми, иной основы всего.

В романе Лескова «Соборяне» есть удивительное место. В маленьком городе, измученном голодом, какой-то таинственный злоумышленник грабит могилы на кладбище. Наконец его ловит тамошний дьякон Ахилла, человек богатырской силы и крайнего легкомыслия, весельчак и балагур. Злоумышленником оказывается мещанин Данилка, бездельник и плут. Отвергнутый всеми, он с голодухи принялся грабить могилы. Местные власти, полиция, даже духовенство в восторге от поимки преступника и уже собираются отправить его в тюрьму, но тут появляется всё тот же Ахилла и почти насильно освобождает Данилку. Ахилла болен, в жару; он, может быть, не понимает, что делает и что ему самому потом грозит суд. Но сейчас, сквозь захватившую его лихорадку, он повторяет одно: «Надо простить!»

Тут вскрывается та трагическая глубина жизни, которой никогда не понять людям, упорно твердящим о классовых и иных «врагах». Да, конечно, враг, да, конечно, преступление, да, конечно, общество должно себя ограждать, защищать – всё это справедливо и бесспорно. Но помимо всех этих утверждений есть и другое, которое, не отрицая их, поднимает нас на какую-то сияющую высоту – простить! Ибо в том-то и дело, что по таинственной логике Христовой прощение нужно не столько прощёному, сколько самому прощающему. Оно нужно мне, потому что возвышает меня, а следовательно и мой мiр, в иное, духовное измерение, которое одно может вывести человека из страшного детерминизма вины и мести, привести виновного не только к законному наказанию, но и к нравственному возрождению.

В 1881 году после убийства императора Александра II молодой доцент философии Владимир Соловьёв с кафедры Московского университета, говоря о цареубийцах, произнес эти знаменитые слова: «Царь, – сказал он, – может их простить. Царь должен их простить». Этими словами он требовал от царя и общества, чтобы они поднялись на недосягаемую нравственную высоту и таким образом изнутри разрушили ту ненависть, последний довод которой – всегда кровь и смерть, «око за око, зуб за зуб».

Соловьёв знал, что он требует невозможного. Но важно то, что этот призыв прозвучал; важно то, что именно им, этим призывом, жила и светилась вся великая русская литература, насквозь пронизанная состраданием и прощением. Важно то, что этот призыв к прощению определил мировоззрение целой эпохи, целого общества. Пусть он был малодействен, пусть жизнь, реальная жизнь так часто изменяла ему. Пока он не отрицался официально, пока можно было сослаться на него как на высший закон жизни, мiр оставался человечным, в нём ясно ли, тускло ли, но светился свет, которым мiр этот жил, сам того зачастую не зная.

И потому так страшно и так холодно жить теперь, когда прощение выброшено из обихода даже как самый отвлечённый принцип, когда открыто и официально провозглашается, что в основе жизни и прогресса – только вражда, что только отрицанием всякого прощения и держится общество.

И вот, несмотря на все это, наступает опять Прощёное воскресенье. Пусть в храме малая горстка людей, но она услышит вечные слова: «Прощайте! Если не простите, не простится и вам». Наступает снова тот удивительный вечер, когда после впервые произнесённых священником слов великопостной молитвы: «Даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего» мы будем просить друг у друга прощения, а хор – петь пасхальные песнопения, провозглашая ту ни с чем не сравнимую, поистине пасхальную радость, которая входит в наше сердце и в жизнь всего мiра всякий раз, когда мы прощаем.

Публикуемые проповеди представляет слушателю сохранившиеся и отреставрированные записи бесед о. Александра из архивов «Радио Свобода». Они содержатся в вышедших параллельно в печатном виде и на аудиодисках «Беседах о. Александра Шмемана», подготовленных к изданию в России издательством ПСТГУ.

http://www.pravmir.ru/protopr....u-audio
Прикрепления: 2443707.jpg(51Kb) · 0492292.jpg(35Kb)
 
Нина_КорначёваДата: Суббота, 23 Мар 2013, 20:39 | Сообщение # 10
Генерал-майор
Группа: Проверенные
Сообщений: 319
Статус: Offline
Молитва прп. Ефрема Сирина: о праздности и унынии



Для большинства верующих людей Великий пост, т. е. семь недель, предшествующих Пасхе, — это прежде всего короткая молитва, связанная с именем преподобного Ефрема Сирина, одного из учителей восточного христианства в IV веке нашей эры. Молитва эта повторяется в конце каждого великопостного богослужения, верующие произносят её за домашней молитвой. Про неё можно сказать, что она лучше, проще и короче всего выражает смысл и дух того, что христиане на протяжении столетий называют Великим постом. И поскольку мы вступили в великопостные дни, в эту весну духовную, вдумаемся в её смысл.

«Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми. Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему. Ей, Господи Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков. Аминь».

Старинный язык, необычные слова, отдающие древностью и всем тем, что так чуждо, так удалено, казалось бы, от нашей повседневной жизни… Но попробуем пробиться сквозь этот пласт древности к смыслу и существу. Примерно так лет пятьдесят-шестьдесят назад учёные специалисты научились снимать с древнерусских икон пласты пыли и накипи, и то, что казалось тёмным — настолько, что знаменитый писатель Розанов даже книгу свою о Православии назвал «Тёмный лик», — вдруг неожиданно засияло и загорелось поразительными красками, необыкновенной радостью и светом, коренным образом изменившими всё наше представление не только об иконах, но и о самом духовном стиле Православия, всей древнерусской религиозности. «Взыграние красок» — так был определён этот стиль.

То же самое можно и нужно проделать не только с иконами, но и с другими основными выражениями нашей веры. Враги хотят загнать её в музей, окончательно отождествить в сознании людей с древностью, с отжившими идеями и чувствами, показать «воочию» её ненужность. Но так ли это? Вернёмся к молитве святого Ефрема Сирина, снова вслушаемся в её слова, в эту простейшую просьбу человека, осознавшего вдруг неправду своей жизни и то, что неправду эту составляет. «Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми». Вот первое: «Не дай мне, огради, защити, избавь!»

От чего? От таких с виду простых недостатков, такой, казалось бы, мелочи — от духа праздности. «Какая же, — скажет современный человек, — у нас праздность, когда каждый изнемогает от работы, когда темпы жизни ускоряются, когда немного праздности и есть, казалось бы, то, что нам больше всего нужно?»

Но в том-то и дело, что слово «праздность» по-настоящему совсем неоднозначно с бездельем и с физическим отдыхом от работы. Слово «праздный» означает прежде всего «пустой»: «От духа пустоты избавь меня!» И вот сразу нам указана самая страшная болезнь человеческого духа — пустота. Да, мы работаем, спешим, день и ночь суетимся, но в чём смысл всей этой спешки и суеты? Не бывает ли так, что, когда мы на минуту неожиданно останавливаемся, в наступившей вдруг тишине так ясна становится пустота и бессмыслица нашей жизни? И вспоминается страшная в своей правдивой простоте строчка поэта: «Жизнь прошумела и ушла» .

И может быть, оттого мы и глушим себя работой, оттого, может быть, и весь мiр вокруг нас так шумит и грохочет, что все хотят скрыть от себя и от других эту бездонную пустоту. Во имя чего, зачем? И вот, углубляясь в себя и в свою жизнь, мы просим спасти, защитить, избавить нас от первоосновы всякого зла — от пустоты, от той страшной опустошённости души, в которой так часто пребываем.

«От духа праздности, уныния». За праздностью и пустотой как неизбежный результат следует уныние. Почему все учители духовной жизни, все мудрецы, задумывавшиеся над природой человеческого духа самым страшным грехом, самым непоправимым злом в человеке всегда считали именно уныние? Что такое уныние? Разве не знаком каждому из нас странный упадок душевной энергии, беспричинная тоска, которая внезапно пронизывает собой всё наше существо, так что самый сияющий и лучезарный день становится мрачным? Мы говорим тогда: «Опускаются руки». И действительно, всё никнет, всё «опускается» и в душе воцаряются сумерки. Это и есть уныние.

Хорошо, если мы вовремя спохватимся, соберёмся с силами или попросту заглушим это уныние работой, опьянением — чем угодно. Но оно вернётся, оно всегда где-то рядом, выжидает удобной минуты, грозит из-за угла. Оно вернётся, потому что каждый человек на самой последней глубине души знает, хотя и скрывает это знание сам от себя, сколь бессмысленна жизнь, обрывающаяся в смерть. «Мы все спрашиваем, спрашиваем, — писал Гейне, — пока комок земли не заткнёт нам горло. Но разве это ответ?»

И когда это знание пробивается наружу сквозь шум и суету жизни, какой бессмыслицей кажется всё кругом, какой суетой, ненужной и бесплодной! Как писал Пастернак: «И мы по квартирам пройдём с фонарём, и тоже поищем, и тоже умрём» . И отсюда наша мольба: «Избавь нас от уныния!» И это не от беспомощности, не от страха, как думают враги религии; мольба эта учит человека тому единственному, что достойно его: не прятаться, но встретить уныние лицом к лицу, чтобы преодолеть.

И теперь — «любоначалие». Молитва переходит к другой плоскости человеческого существования, к другому истоку его трагизма. Любоначалие — не просто любовь к власти, к начальствованию над другими. В таком простом и чистом виде оно встречается, быть может, не так уж и часто. Но в другой, куда более глубокой форме любоначалие свойственно каждому из нас и составляет источник страшной неправды.

Любоначалие — это отношение к другому как к объекту пользования, или, иными словами, подчинение всего и всех моей пользе, моим интересам и в конечном итоге — мне самому как высшей и единственной ценности. И потому молитва вооружает нас против любоначалия. О нём, как и о дальнейших её прошениях, мы и будем говорить в следующей нашей беседе.

Публикуемые проповеди представляет слушателю сохранившиеся и отреставрированные записи бесед о. Александра из архивов «Радио Свобода». Они содержатся в вышедших параллельно в печатном виде и на аудиодисках «Беседах о. Александра Шмемана», подготовленных к изданию в России издательством ПСТГУ.

http://www.pravmir.ru/protopr....a-audio

О любоначалии

В прошлой беседе я задал вопрос: может ли молитва святого Ефрема Сирина — судя по всему, центральная для христиан (ибо она повторяется священником и верующими день за днем) — иметь смысл и значение для современного человека? И чтобы ответить на него, предложил вдуматься в отдельные прошения этой молитвы. Мы видели, что уже первые два прошения, об избавлении от духа праздности и уныния, имеют дело не с какими-то поверхностными и случайными явлениями, и главное, не с какими-то мелкими недостатками, а с чем-то поистине глубинным — с опустошённостью души и унынием, которые ведут к помрачённому и циничному восприятию самой жизни.

Сегодня мы пойдём дальше. На следующем месте в великопостной молитве стоит «любоначалие». Опять архаичное с виду слово, опять что-то предельно чуждое умственным и духовным интересам «современного человека»… Ну, а если вдуматься? Не станет ли сразу же очевидно, что это древнее слово или, вернее, обозначаемое им явление составляет загадочную и одновременно страшную пружину всей современности действительности, служит ключом к нашей (как, впрочем, и ко всякой другой) эпохе? Не к глубокой древности, а к недавним временам относятся, на нашей памяти, всё ещё запуганной и израненной, лежат они, страшные десятилетия такого любоначалия, какого, пожалуй, не видел мiр.

Имя этому любоначалию — Сталин и сталинизм. Целые века ещё, наверное, будут разгадывать историки страшную тайну этого явления, искать ему какое-то рациональное объяснение, выводимое из всякого рода объективных и субъективных причин. А Церковь тысячелетие назад уже объяснила его, указав самым кратким и простым образом те духовные причины, ту последовательность внутренних состояний, которые к нему приводят. И перечисляет их в своей великопостной молитве как опустошённость, уныние, а затем и неизбежное любоначалие, т. е. страсть, неудержимая страсть к власти.

Чего, собственно говоря, хотел Сталин, чего добивался он с безумной страстью? Абсолютной власти над всеми остальными людьми, безраздельного признания его не просто политическим вождём, но «корифеем и учителем» во всех мыслимых областях жизни. К чему всё это привело? К всеобщему ужасу и кровавой бессмыслице, до сих пор потрясающей воображение.

Нам говорят: мания величия. Но откуда она, эта мания? Ответ напрашивается сам собой. Тайно, но неудержимо вырастает она из той самой пустоты, из того самого уныния, о которых говорит первое прошение великопостной молитвы. Если нет у человека идеала, принимаемого извне и свыше как непреложное вдохновение и норма, как внутренний и самоочевидный закон, который говорит: «Это — добро, это — зло», тогда рано или поздно такой нормой, таким законом становится он сам. И с этой точки зрения Сталин — не исключение. В каждом из нас дремлет маленький сталин, и сталинизм предстаёт как явление повседневное.

В том состоянии духовной опустошённости, в том циническом унынии, которым уничтожается всякое вдохновение добра, остаётся в душе лишь голое желание поставить во главу всего, сделать единственным содержанием жизни собственное «я». Сталин — исключение лишь в том смысле, что осуществил это в планетарном масштабе, сделав свое «я» содержанием и нормой жизни для многих миллионов людей. Но разница тут в количестве, не в качестве. Если нет в моей жизни Господа и Владыки, то господом и владыкой делаюсь я сам. Отсюда другая сторона любоначалия — отказ в самостоятельном существовании всем другим.

В любоначалии нет даже проблеска радости и счастья. Сам факт, что есть на свете некто, живущий по-своему, становится для одержимого любоначалием источником постоянного страха, тревоги и тёмной злобы. Это состояние может выражаться в презрении к людям, в равнодушии к их судьбе, к исчезновению чувства простой человеческой солидарности, а проще — к выпадению из любви. И оно же способно толкнуть на путь активного и даже, как в случае Сталина, судорожно-патетического уничтожения чужой личности, к стремлению растоптать её, оставив лишь тенью моей собственной жизни.

И вот, говоря о любоначалии, почти автоматически приходишь к последнему «отрицательному» прошению великопостной молитвы, которое говорит о духе празднословия. Ибо если что можно сравнить с кровавой жестокостью сталинской эпохи, то это столь же планетарное её празднословие. Все эти миллионы лживых и пустых книг о Сталине, вся эта липкая в своей подлости и, опять-таки, пустоте хвала — где они теперь, что от них осталось? Ничего. Они сами свидетельство собственной пустоты и лживости.

Нет, рано ещё сбрасывать со счетов, убирать из современности эту великопостную молитву, ибо в ней сказано о человеке всё, что можно и должно о нём сказать. В этой молитве раз навсегда представлена, можно сказать, логика греховного пути: сперва внутренняя пустота, затем уныние, затем страсть к власти, затем пустые слова. Не страшный ли это в своем лаконизме портрет нашей эпохи? Не здесь ли корень всего того, что и теперь, после Сталина, по-прежнему движет жизнью множества людей, наполняя мiр страхом и ужасом? Что на это можно ответить?

Публикуемые проповеди представляет слушателю сохранившиеся и отреставрированные записи бесед о. Александра из архивов «Радио Свобода». Они содержатся в вышедших параллельно в печатном виде и на аудиодисках «Беседах о. Александра Шмемана», подготовленных к изданию в России издательством ПСТГУ.

http://www.pravmir.ru/protopr....n-audio
Прикрепления: 2641361.jpg(27Kb)
 
Нина_КорначёваДата: Суббота, 23 Мар 2013, 20:57 | Сообщение # 11
Генерал-майор
Группа: Проверенные
Сообщений: 319
Статус: Offline
Молитва Ефрема Сирина. О празднословии



Я уже говорил, что молитва святого Ефрема Сирина заключает в себе весь дух и весь смысл Великого поста как времени внутреннего самоуглубления, переоценки жизни в свете высшей духовной правды, того совершенства, к которому призывает нас христианская вера. За каждым словом, за каждым прошением этой молитвы стоит не просто то или иное качество, а целые пласты нашего существования — пласты, о которых мы в суете и заботах жизни так часто попросту забываем.

Говорил я уже и о том, что означает в свете этой молитвы праздность, уныние, любоначалие, о том, как каждое из этих понятий соответствует каким-то самым основным, самым глубинным искушениям нашего сознания и нашей воли, связано с нашим подходом к другим людям и ко всей жизни.

Остался ещё один вздох этой молитвы — о духе празднословия, т. е. пустословия. И опять празднословие может показаться таким маленьким, таким незначительным недостатком: ну что такого уж страшного в обычной болтовне, любви к красному словцу? Все мы люди, все человеки, все этим погрешаем, и есть грехи, несомненно, более страшные. Так нам кажется, так все мы привыкли думать. Но вот в Евангелии сказано: «За каждое праздное слово даст ответ человек» (ср.: Мф. 12:36). И мы начинаем задумываться, так ли всё просто и невинно с этим празднословием. И каждый, вдумавшись в собственную жизнь, немедленно убедится в том, что именно слова — и его собственные, и сказанные ему другими — принесли больше всего страданий, испортили больше всего крови, отравили больше всего минут, часов, дней.


Доносы, предательство, клевета, измена, ложь, сплетни — все эти страшные вещи совершаются посредством слова и только слова. И этого одного уже достаточно, чтобы почувствовать страшную его силу. Словом выражаются и созидаются добро, красота, мудрость, но им же они и разрушаются. Слово может отравить душу, наполнить её подозрением, страхом и злобой, ненавистью и цинизмом. И всё это, конечно, не только в личной и частной жизни: мы живём в эпоху поистине космического празднословия, именуемого пропагандой. Газеты, радио, книги, школы — всё это символы и орудия грандиозного, никогда не прекращающегося празднословия, которое призвано забить нам головы, наполнить их чужими идеями, заставить нас думать так, как требуют того пресловутые «властители дум».

Можно без всякого преувеличения сказать, что мiр болен, отравлен празднословием, которое в конечном итоге всегда есть ложь. Христианство считает дар слова высшим, подлинно божественным даром человеку. Христианство противопоставляет человека как существо словесное прочим бессловесным созданиям. Оно самого Бога называет Словом, говоря: В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог (Ин. 1:1). Но именно потому, что христианство так высоко ставит слово, наделяя его величайшей творческой силой, оно и в празднословии усматривает измену слова себе самому, превращение его из орудия добра и света в орудие зла и тьмы.

И вот снова: «За каждое праздное слово даст ответ человек», и ещё: От слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься (Мф. 12:37). Сколько писателей отдало бы жизнь за возможность вычеркнуть из своего творчества, уничтожить как небывшую, как никогда не написанную ту или иную страницу! Да и каждый из нас дорого дал бы, чтобы его слово, отравившее чью-то жизнь, осталось никогда не произнесённым!

Всё это нужно вспомнить, чтобы понять, почему наряду с праздностью, унынием и любоначалием молитва Ефрема Сирина называет одним из четырёх главных грехов, одним из основных зол празднословие. Это молитва об очищении слова, о наполнении его заново силой добра, об освобождении слова от лжи, разъедающей его, точно рак. И как трудно это сделать!

В нашей памяти живо ещё время, когда всё, что говорилось и печаталось в нашей стране, должно было быть наполнено или хотя бы отмечено страшной ложью, притворством, подобострастием, — время, когда слово было предметом стыда и ужаса. Молясь словами Ефрема Сирина, мы должны были бы заново ощутить всю горечь этого порабощённого слова и начать хотя бы в себе, в собственной жизни борьбу за слово чистое и честное, доброе и светлое.

С очищения слова, с восстановления его в первозданной силе и чистоте начинается очищение и возрождение жизни. Недаром существует выражение: «взвешивать каждое слово». Да, взвешивать! Но не столько на весах практической пользы, сколько на весах правды. Об этом и напоминает, к этому и зовёт нас молитва святого Ефрема Сирина.

И сразу после переходит она к мольбе о том, чего нам больше всего не хватает: «Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему». Четыре изъяна, четыре опасности, четыре падения, а теперь — четыре главных измерения внутреннего мiра, созидающих и ограждающих нашу человечность, ту красоту человека, о которой так удивительно сказано в церковном песнопении: «Образ есмь неизреченныя Твоея славы, аще и язвы ношу прегрешений». В чем же выражается эта неизречённая слава?

К положительным прошениям, несущим в себе ответ на этот вопрос, мы и перейдём в следующей беседе.

Публикуемые проповеди представляет слушателю сохранившиеся и отреставрированные записи бесед о. Александра из архивов «Радио Свобода». Они содержатся в вышедших параллельно в печатном виде и на аудиодисках «Беседах о. Александра Шмемана», подготовленных к изданию в России издательством ПСТГУ.

http://www.pravmir.ru/protopr....slovija

Молитва Ефрема Сирина. О целомудрии

Продолжим сегодня разбор великопостной молитвы святого Ефрема Сирина — молитвы, в которой Церковь, как я говорил уже в прошлых моих беседах, выразила своё понимание, своё переживание Великого поста.

Великий пост — это время раскаяния, время переоценки каждым всей своей жизни. И не только на поверхности, а на глубине — в том пласте нашей души, нашего сознания, где делаем мы свой настоящий выбор, где решаем, для чего и как живём. Так вот: это раскаяние и эта переоценка сформулированы в молитве, которую верующие повторяют ежедневно, по которой они учатся проверять себя и которая, таким образом, является своего рода духовно-нравственным камертоном.

В прошлых беседах я говорил о первых, «отрицательных», так сказать, прошениях молитвы святого Ефрема Сирина, и старался показать, что в каждом из них определён не просто один из недостатков, но целое измерение, целый пласт зла, постоянно извращающего нашу жизнь. Сегодня мы перейдём к положительным прошениям.

Мы знаем уже, какие бездны кроются за этими такими невинными с виду грешками — праздностью, унынием, любоначалием, празднословием. Посмотрим теперь, что противопоставляет им молитва Ефрема Сирина или, вернее, само христианство, весь христианский замысел о человеке.

Первое, о чём мы просим, — это дух целомудрия. Какое удивительное, какое прекрасное слово! Обычно оно отождествляется только с понятием половой чистоты: целомудрие противопоставляется разврату. Но первоначальный, настоящий смысл этого слова неизмеримо более глубокий. Оно слагается из двух слов: целый и мудрый. И, может быть, ни одно другое слово не выражает с такой полнотой нечто самое глубокое, самое таинственное и высокое в христианском понимании жизни.

Целое — значит противоположное всему частичному, тому, что вырвано, отделено, изолировано от целостного. Целый, целостный — да, именно тут, в этой жажде, в этом видении целого и целостного как желанного заключается основной пафос христианства. Всякий грех, всякое зло — это всегда и прежде всего раздрание, нарушение целостности, капризный выбор части взамен целого.

Всякий грех, всякое зло — всегда сужение, обеднение, снижение. Человек, которым владеет страсть, любая — от самой мелкой страстишки до всепоглощающего огня так называемой большой страсти — это человек, потерявший себя как целостность, всё целое своё подчинивший какой-то части. А когда часть заменяет собою целое, человек болен, ущерблен, обеднён. В этом нарушении целостности, в подчинении себя чему-то частичному христианство видит падение человека, его грех. И призыв Христа — это призыв к человеку восстановить свою целостность, вернуться к полной человечности.

Целостность же ведёт к мудрости. И опять-таки нужно понять огромную разницу между умом и мудростью. И преступник, и одержимый страстью, и всякий, кто выбрал часть и частное в ущерб целому, может оставаться при этом очень умным человеком. Говорят даже, что у преступника, всего себя подчинившего злому умыслу, так же, как и у человека, изо всех сил стремящегося к удовлетворению своей страсти, ум действует особенно ясно и отчётливо.

Можно написать очень умную книгу о чепухе и быть очень умным в зле. Но ни в зле, ни в страсти, ни в какой частичности, раздробленности и ущербленности нельзя остаться мудрым. Мудрость возможна только там, где есть целостность, где ни зрение, ни сердце, ни совесть, ни сознание не отравлены капризом частичного. Цело-мудрие, т. е. целостная мудрость и мудрость целостности — вот основа, вот глубинное вдохновение христианского понимания человека. И об этой основе, о духе целомудрия мы и молимся в первую очередь, когда от отрицательных прошений великопостная молитва переводит нас к положительным, ставит лицом к лицу с той полнотой и целостностью, которую мы всё время в себе нарушаем и ущербляем праздностью, унынием, любоначалием и празднословием.

Но нужно пойти дальше индивидуальной человеческой судьбы. Нужно понять и почувствовать, что целомудрия мало в жизни вообще, что и общественно-политическая, и семейная наша жизнь тоже отравлена, тоже ущерблена отсутствием этого целомудрия, т. е. всё той же страстью снизить и обеднить целое, выдав за него часть, и ей, этой части, целое подчинить.

На наших глазах торжествуют идеологии, в самой своей основе отрицающие целомудрие, провозглашающие и навязывающие нам как абсолютную истину, как последний вывод «самой передовой науки» безобразно увечный образ человека. Это сведение человека к материи, экономике и производству; это сведение всей жизни и всей истории к «борьбе классов»; это сведение жизненного идеала к безрадостно-бездушному коллективному раю. Что же всё это, как не отрицание целомудрия, как не измена целостности и мудрости? И потому как нужен нам этот глубокий вздох о целомудрии, эта печаль, это желание вернуться к нему!

«Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему…» И прежде всего — дух целомудрия, т. е. возможность внутренне подняться над всем частичным, над безнадёжной разорванностью всей нашей жизни, над приземлённостью всех унижающих человека идеологий, над рабским подчинением системам и теориям, давно позабывшим о красоте и чистоте, целостности и мудрости.

С этого вздоха, с этого ощущения целомудрия как единственной основы жизни начинается раскаяние. Тут сердце христианского видения человека, его царственного достоинства и призвания.

Публикуемые проповеди представляет слушателю сохранившиеся и отреставрированные записи бесед о. Александра из архивов «Радио Свобода». Они содержатся в вышедших параллельно в печатном виде и на аудиодисках «Беседах о. Александра Шмемана», подготовленных к изданию в России издательством ПСТГУ.

http://www.pravmir.ru/protopr....i-audio

О смиренномудрии, терпении и любви

В прошлой беседе я старался показать удивительную глубину первого положительного прошения молитвы святого Ефрема Сирина, вскрыть поистине всеобъемлющий смысл понятия целомудрия как целостной мудрости и мудрой целостности. Перейдём сегодня ко второму прошению: к мольбе о духе смиренномудрия.

Произносишь это слово «смиренномудрие» и сразу чувствуешь, до какой степени чуждо оно всей нашей современной жизни, всему духу современности. Какое там смиренномудрие, какое там смирение, когда вся жизнь теперь построена, кажется, на сплошном самовосхвалении, на пафосе внешней силы, величия, могущества и т. д.! Этот дух самовосхваления сверху донизу пронизывает собой не только политическую и государственную жизнь, но и личную. Мы всё время учим детей чем-то гордиться, но ни их, ни самих себя никогда не призываем к смирению.

Между тем одно из главных обвинений, постоянно, десятилетиями уже предъявляемых христианству со стороны воинствующего безбожия, — это обвинение в том, что оно учит смирению и призывает к нему как главной добродетели. Религия христиан, утверждают безбожники, проповедует рабство, унижает и умаляет человека, ибо построена на смирении. Но удивительно то, что во всех этих обвинениях никто никогда не объяснил, чему на деле учит христианство, говоря о смирении, и в каком смысле смирение это унижает и умаляет человека.

Вот Христос говорит про Себя: Я кроток и смирен сердцем (Мф. 11:29). Но вряд ли можно упрекнуть Его в рабском, слепом подчинении кому бы то ни было, в равнодушии к злу, в страхе перед сильными мiра сего. Вот стоит Он перед Пилатом и говорит ему так просто, так веско: Ты не имел бы надо Мною никакой власти, если бы не было дано тебе свыше (Ин. 19:11). По-видимому, есть смирение и смирение. И прежде чем обличать его, нужно договориться, о каком смирении идет речь, что же такое христианское смирение.

Прежде всего, это чувство правды. И правды, в первую очередь, о самом себе. А правда никогда не унижает, не умаляет — напротив, всегда возвышает и очищает. Это отказ от всякого преувеличения своей роли, от всякого самоприукрашивания, это сознание своей ограниченности, это мужественное приятие себя таким, каков я есть. И вот почему смирение, как и внутренняя целостность, есть мудрость, вот почему мы говорим в молитве о «духе смиренномудрия». Только тот, кто не лжёт, не преувеличивает, не хочет казаться иным, чем на самом деле, и при этом спокойно, мужественно делает свое дело, — только тот обладает истинной мудростью.

И с этой точки зрения, христианство, проповедуя смирение, ставя его во главу подлинной человечности, не умаляет, а возвышает человека. Ибо в самовосхвалении нуждается только тот, кому чего-то не хватает, только уроду нужно приукрашиваться, только слабый постоянно похваляется силой. Где свобода, там не нужна пропаганда, где подлинная сила — не нужны угрозы, где подлинная красота — не нужно убогой роскоши нарядов. Смиренномудрие — это то, чего так не хватает современному мiру и современному человеку, то, о чём он, сам того не сознавая, но изнемогая в мiре лжи и самовосхваления, тоскует больше всего.

За смиренномудрием в молитве Ефрема Сирина следует терпение. И в этой связи мы опять сталкиваемся с одним из классических обвинений против религии: она, мол, проповедует терпение и тем самым подрывает в человеке способность к протесту, к борьбе за свои права и справедливое мироустройство. А так как сама религия выдумана для эксплуатации слабых, то терпение необходимо ей, чтобы лучше держать их в послушании.

Но тут опять можно вспомнить о Христе. Да, Он учил терпению: «Терпением спасайте души ваши» (ср.: Лк. 21:19) — это Его слова, Его учение. Но то, что называл терпением Христос, так же далеко от карикатуры на него безбожных брошюрок, как христианская любовь к ближнему от той любви к «дальнему», к безличному коллективу, во имя которого лишаются свободы миллионы ближних. В основе христианского терпения — совсем не равнодушие к злу и страданию, а прежде всего, как ни странно это звучит, очень активное чувство доверия к человеку. Бога мы называем в наших молитвах долготерпеливым.

Каждый из нас всё время выносит о каждом окончательные суждения: такой-то глуп, такой-то подл, такой-то ничтожен. А вместе с тем как мало мы знаем, как мало видим, как мало углубляемся в сущность того, о чём так скоро и так безоговорочно судим! И как часто эти суждения наши усугубляют зло, духовно убивают человека!

В конечном итоге терпение есть вера в добро, в силу добра, в то, что оно сильнее зла. Тот, кто не верит в добро, никогда не будет терпелив с другим человеком. Он или просто отойдёт от него, махнув рукой, или же, если у него есть власть, постарается так или иначе убрать его с дороги, «ликвидировать», «вывести в расход». Вот почему то, что говорят безбожники о христианской проповеди терпения, есть открытая ложь и карикатура.

И вот, подходя к концу «положительных» прошений, мы и открываем то, что всех их объединяет, придает им окончательный смысл, наполняет их силой. «Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу твоему». Любовь — вот завершающий аккорд великопостной молитвы Ефрема Сирина, её внутренний двигатель и одновременно её цель.

Публикуемые проповеди представляет слушателю сохранившиеся и отреставрированные записи бесед о. Александра из архивов «Радио Свобода». Они содержатся в вышедших параллельно в печатном виде и на аудиодисках «Беседах о. Александра Шмемана», подготовленных к изданию в России издательством ПСТГУ.

http://www.pravmir.ru/protopr....audio-1
Прикрепления: 4099240.jpg(15Kb)
 
Нина_КорначёваДата: Воскресенье, 31 Мар 2013, 17:26 | Сообщение # 12
Генерал-майор
Группа: Проверенные
Сообщений: 319
Статус: Offline
Светлая печаль. Вcтреча с тишиной



Человеку мало осведомленному может показаться со стороны, что нет ничего более оторванного от жизни и, если можно так выразиться, «социально ненужного», чем Великий пост, о котором сейчас говорит, через который сейчас, как и каждый год, проходит Церковь.

Великий пост… Это звучит чем-то давно отжившим, не имеющим ни малейшего отношения к действительности, к сложным проблемам «реальной жизни». Воображению представляются какие-то монахи, почему-то изнуряющие себя воздержанием от пищи. И спрашиваешь себя: «Для чего всё это? Что означает этот архаический обычай?»

Да, конечно, религия – это явление, которое куда древнее, древнее наших современных проблем. И может показаться, что связь между нею и жизнью прервалась, что ей нечего сказать современному человеку, что она для «доживающих свой век». Но это лишь до тех пор, пока мы заранее, a рriori отказываемся отнестись к религии всерьёз. Но попробуем вдуматься, услышать. И тогда, быть может, мы найдём и в религии, и в этом отжившем, казалось бы, понятии «Великий пост» нечто иное и именно сейчас нужное нам более, чем когда-либо прежде.


Что такое Великий пост? Это, прежде всего, как бы некое замедление жизни, замедление её грохочущего, сумасшедшего ритма. Церковь издревле раз в году призывала человека оторваться хотя бы немного от того внешнего, что поглощает без остатка всю его жизнь. Ибо чем дальше, тем всё меньше можем мы, люди, остановиться, оглядеться и задуматься: для чего мы живём, на что направлена вся та бешеная деятельность, в которую мы погружены и которой буквально раздавлены.

С утра до вечера и от рождения до смерти вовлечены мы в круговорот дел и работ, над смыслом которых, в сущности, никогда не задумываемся. Кто-то всё уже решил и предусмотрел за нас, кто-то всё время руководит нами, и весь этот мiр всё время как бы говорит нам: «Не думайте, включайтесь в работу, будьте винтиками огромной машины, а уж там, где надо, всё решено заранее, кому нужно – тот знает зачем, как и куда».

И вот миллионы людей становятся винтиками этой машины, у них нет буквально ни минуты, чтобы попытаться осмыслить своё земное бытие. Мы едим, чтобы работать, и работаем, чтобы есть. И когда эта машина оставляет нам немного времени, сил хватает лишь на то, чтобы забыться в развлечениях. Чем сложнее жизнь мiра, тем меньше в ней места человеку и человеческой личности.


И Великий пост – это, сущности, не что иное, как обращённый к каждому из нас призыв встретиться с собой, углубиться в себя, вглядеться в свою душу и совесть. Внезапно, пусть на короткое время, вступает человек в тишину. Ибо Великий пост – это та тишина, которой мы начисто лишены в современном мiре. Тишина не физическая, а духовная. Тишина не как отсутствие звуков, а как присутствие в нас и среди нас другого измерения жизни.

В одной церковной молитве пост называется временем «светлой печали». И Боже мой, как нужна она нам, эта светлая печаль! Как нужна нам для того, чтобы быть людьми, чтобы восстановить в себе подлинную человечность – как нужно для этого оторваться от окружающего нас отовсюду в мiре грубого самодовольства и самопревозношения, от дешёвой гордыни! И как грубеет, как падает душа в этом мiре внешних успехов, забот, грубой силы. Есть ли в современной цивилизации место для этой «светлой печали», для вздоха о светлом и возвышенном, чистом и прекрасном? Есть ли в нём место для жалости и сострадания, для нежности и любви? Неужели тот образ человека, который навязывают нам радио и газеты, пропаганда и официальные речи, и есть подлинный человек?

Но вот поют в церкви: «Постное время светло начнем… очистим душу, очистим плоть, разрушим всякий союз неправды». Но вот раздаётся в церкви этот вздох: «Господи и Владыко живота моего! Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми. Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему. Ей, Господи Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего».

Так ли всё это не нужно, оторвано от жизни, бесполезно? Вслушайтесь в эти слова, задумайтесь на минуту об этой светлой печали и вы поймёте, что тут, может быть, самое нужное для нас – то, что сохранит и восстановит нашу человечность, то самое глубокое и единственное, что есть в каждом из нас.

Светлое время светлой печали – т.е. печали о подлинной жизни, о подлинном мiре; время возврата, подъёма, очищения; луч солнца, падающий в темноту и преображающий её. О, если бы мы могли понять, что в этих древних словах, в этом «архаическом обычае» – спасение современного мiра, его шанс стать наконец мiром человеческим!

Для верующих всё это самоочевидно. Они ждали Великого поста, и когда в Прощёное воскресенье раздалась впервые в церкви молитва Ефрема Сирина, когда физически ощутимой стала вдруг эта перемена в жизненном ритме, то как бы сама собой вошла в их души эта светлая печаль и одновременно – радость о духовной правде и красоте мiра, к которой можно всегда вернуться, в которую можно снова войти. Но, может быть, настало время поведать об этой правде и красоте другим?

Публикуемые проповеди представляет слушателю сохранившиеся и отреставрированные записи бесед о. Александра из архивов «Радио Свобода». Они содержатся в вышедших параллельно в печатном виде и на аудиодисках «Беседах о. Александра Шмемана», подготовленных к изданию в России издательством ПСТГУ.

http://www.pravmir.ru/protopr....audio-1
Прикрепления: 8413921.jpg(43Kb)
 
Нина_КорначёваДата: Воскресенье, 07 Апр 2013, 15:33 | Сообщение # 13
Генерал-майор
Группа: Проверенные
Сообщений: 319
Статус: Offline
Радость и победа Креста



В субботу вечером на третьей неделе Великого поста выносится во всех храмах на середину Крест и совершается поклонение ему. Так начинается наше приближение к самой главной, самой таинственной теме христианской веры – к теме распятия, страданий и смерти.

Почему таинственной? Разве страдание не составляет непременную часть жизни, разве каждый из нас не сталкивался с ним, и увы, слишком часто, на собственном опыте? Да, конечно, это так. Но ведь речь не о нас, а о Христе. О Христе же мы говорим, что Он Бог, а от Бога, от веры, от религии не ожидаем мы разве облегчения, если уж не полного прекращения наших страданий? Не утверждают ли в странном согласии и друзья, и обличители веры, что религия – прежде всего помощь, утешение, «бальзам на душу»?

Но вот – Крест, но вот – снова Великая пятница и снова те же слова: Душа Моя скорбит смертельно (Мф. 26:38). И не Он помогает апостолам, заснувшим от горя и тоски, но Сам у них просит помощи: Побудьте здесь и бодрствуйте со Мною (там же). А потом – страдания: сначала насмешки, удары по лицу, плевки, потом гвозди в руках и ногах и самое страшное из всего – одиночество. И как будто закрылось само небо, ибо около девятого часа возопил Иисус… Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил? (Мф. 27:46).

И если по-настоящему вдуматься, вглядеться, вслушаться во всё это, то окажется, что и с самой религией здесь происходит нечто странное. Как будто ничего не остаётся от самого привычного, самого ясного в ней – помощи, поддержки, гарантии: вот, мол, поставил свечку, отслужил молебен или панихиду, и всё будет хорошо, и в жизни Бог поможет, да и там тоже, после страшной и таинственной смерти… Но разве не с таким упрощённым пониманием веры живёт большинство самих верующих? Разве и тогда, при Христе, не ходили они за Ним толпами, ожидая кто исцеления, кто помощи в делах?

Но посмотрите, как постепенно тает эта толпа. Вот покидает Его богатый юноша, думавший про себя, что соблюл все правила религии, но не сумевший принять слов Христовых: «Если же хочешь быть совершенным, раздай всё и следуй за Мной» (ср.: Мф. 19:21), вот посреди вечери любви уходит от Него в ночь на предательство близкий ученик, вот наконец и последнее, когда все, оставив Его, бежали (Мф. 26:56).

В нашей жизни бывает как раз наоборот: сначала одиночество, непризнанность, потом признание, растущая слава, толпа последователей. В Евангелии же, когда дело доходит до креста, Христос остаётся один. Больше того, Он и про будущее говорит: Если Меня гнали, будут гнать и вас… В мiре будете иметь cкорбь… (Ин. 15:20, 16:33). И к нам обращает, в сущности, только один призыв: взять крест и нести его, а мы знаем уже, что это за крест.

Да, что-то странное происходит здесь с религией: вместо помощи – крест, вместо утешения и гарантий благополучия – если Меня гнали, будут гнать и вас. И когда читаем мы в Евангелии о фарисеях, издевавшихся над распятым Христом – «других спасал, спаси и Себя; сойди со креста, и мы поверим Тебе» (ср.: Мф. 27:42) – разве не вспоминаем теперешние насмешки и издевательства над верой: «Ну, что? Помог вам ваш Бог?»

И действительно, пока ждём мы от Бога только чуда, которое удалило бы из нашей жизни страдание, хула и насмешки торжествуют и будут торжествовать. Ведь от головной боли любая дешёвая пилюля поможет лучше и скорее, чем молитва. И не понять нам тайны Креста, пока такой вот пилюли – неважно, по важному или неважному поводу, – ждём от религии. До тех пор пока это так, Крест, несмотря на всё покрывающее его золото и серебро, остаётся тем, чем назвал его на заре христианства апостол Павел, – «для иудеев соблазном, для эллинов безумием» (ср.: 1 Кор. 1:23). Ибо иудеи в данном случае – это те, кто ожидают от религии только помощи, а «эллины» – те, кто ищет в ней разумного и гладкого объяснения всему.

Но вот опять выносится Крест, но вот приближается та единственная неделя, когда Церковь приглашает нас не столько размышлять и рассуждать, сколько молча и сосредоточенно следовать за каждым шагом Христа, за медленным и необратимым Его приближением к страданию, распятию и смерти – приглашает принять этот Крест.

И вот нечто странное происходит и с нами: отвлекаясь от себя самих, от собственных проблем, тягот и даже страданий, мы обращаем взор на Другого, – на безмолвно скорбящего и страдающего Человека, на ту ночь ужаса, измены и одиночества, но и торжества и любви и победы. Неведомо для нас самих уходит та дешёвая и эгоистическая «религия», которая всё ищет своего и даже Бога хочет принудить служить только себе. И становится ясно, что религия как таковая на последней глубине своей – о чём-то совсем другом и в конце её – не «помощь», не «облегчение», а радость и победа.

Так вот, проделаем в следующих беседах хотя бы мысленно этот путь за Христом, несущим Свой крест, восходящим к Голгофе, и, быть может, что-то бесконечно важное снова откроется нашей душе. Вот для чего посреди Поста выносится на середину храма Крест. Вот к чему призывает нас Церковь в Крестопоклонную седмицу: начать наше собственное приближение к самой последней, к самой страшной, быть может, но и к самой радостной тайне нашей веры.

Публикуемые проповеди представляет слушателю сохранившиеся и отреставрированные записи бесед о. Александра из архивов «Радио Свобода». Они содержатся в вышедших параллельно в печатном виде и на аудиодисках «Беседах о. Александра Шмемана», подготовленных к изданию в России издательством ПСТГУ.

http://www.pravmir.ru/protopr....a-audio

Добавлено (07 Апр 2013, 15:33)
---------------------------------------------
Перед судом распятой Любви

В субботу на третьей неделе Великого поста с незапамятных времен выносится на середину храма для поклонения Крест, и вся следующая, четвёртая неделя называется Крестопоклонной. Мы знаем, что весь Великий пост – время особого углубления нашей духовной жизни – есть, в сущности, приготовление к Страстной седмице, когда Церковь вспоминает крестные страдания и смерть Господа Иисуса Христа. И вот в связи с этим уместно вспомнить о месте Креста в христианской вере.

Крест в христианстве имеет двоякое значение. Орудие решающего события, которым завершается земная жизнь и служение Христа, он свидетельствует о лютой ненависти, с какой встретило зло мiра Наставника любви и самоотречения. Даже римский губернатор Пилат, к которому привели избитого и оплёванного Иисуса, пытается урезонить Его врагов: Я никакой вины не нахожу в Нём (Ин. 18:38). Но это вызывает лишь новый взрыв ненависти. Распни, распни Его! – вопит толпа.

Так вот – Крест Христов – это вечный вопрос: «Почему добро вызывает не только сопротивление, но и ненависть? Почему оно всегда распинается в мiре?» Обычно мы избегаем прямого ответа, сваливая вину на кого-то другого: «Если бы я был там в ту страшную ночь, то не поступил бы, как все прочие». Но увы, в глубине совести знаем, что это не так. Мы знаем, что мучили и распинали Христа вовсе не какие-то злом одержимые изверги – в сущности, то были «люди как все». Пилат даже предложил толпе по случаю праздника отпустить Иисуса на свободу, а когда это не удалось, умыл всенародно руки, показывая, что не согласен с предстоящим убийством. Евангелие несколькими штрихами показывает его смятение, внутреннюю борьбу и победу страха, не дающего поступить по совести.

Но разве не совершается то же самое в нашей жизни? Разве не присутствует Пилат в каждом из нас? Не поддаёмся ли и мы соблазну умыть руки всякий раз, когда приходит час сказать решительное и бесповоротное «нет» злу и неправде? За Пилатом – римские солдаты. Но ведь и они могут сказать в свое оправдание: «Мы только исполняли приказание начальства. Нам было сказано обезвредить какого-то бродягу, производящего беспорядки, – о чём тут разговаривать?» За Пилатом, за воинами – толпа, та, что всего шестью днями раньше встречала вступавшего в Иерусалим Христа восторженным криком: «Осанна!» Но разве не объяснили ей народные вожди и учителя, что Человек этот – преступник, нарушавший древние установления и обычаи, а потому по закону (о да, всегда по закону, всегда по соответствующей «статье»!) Он должен умереть?

Итак, каждый из участников того страшного дела по-своему прав, как имевший оправдание, а в результате был убит Тот, Кто ни единаго зла сотвори (Лк. 23:41). И отсюда первый смысл Креста Христова: он есть суд над злом или, вернее, над тем псевдодобром, в которое вечно рядится зло мiра сего, обеспечивая себе страшную победу на земле. Отсюда и второй смысл Креста, в котором он предстаёт и как наш, как мой крест, по слову Самого Господа: Кто не несёт креста своего и идёт за Мною, не может быть Моим учеником (Лк. 14:27), а в одной древней рукописи Евангелия читается даже так: «Кто не берёт креста своего каждый день…»

Это значит, что выбор, перед которым в ту ночь стояли все – Пилат и воины, вожди, толпа и каждый человек в толпе, – выбор этот всегда, всякий день встаёт перед каждым из нас. И хотя он может проявляться в вещах, кажущихся второстепенными, для совести нет ни первостепенного, ни второстепенного, но только правда и неправда, добро и зло. Брать каждый день свой крест – значит не просто терпеть тяготы жизни, но жить в согласии с совестью, в свете её суда.

Вот и сейчас перед лицом всего мiра берут неповинного человека и мучают, бьют, сажают в тюрьму или ссылают в глушь. И всё это «по закону», всё «во имя порядка», для «блага всех». И сколько пилатов умывает руки, сколько воинов спешит исполнить «служебный долг» и сколько таких, кто послушно улюлюкают или, в лучшем случае, молча смотрят на торжество зла. Вынося Крест, поклоняясь и целуя его, вспомним, что говорит он нам, к чему призывает, вспомним о кресте как о выборе, без которого всё в мiре – торжество тьмы и зла. На суд пришёл я в мiр сей (Ин. 9:39), – сказал Христос. Этому суду, где судят не земные судьи, но распятая Любовь, Правда и Добро, предстоит каждый из нас.

Публикуемые проповеди представляет слушателю сохранившиеся и отреставрированные записи бесед о. Александра из архивов «Радио Свобода». Они содержатся в вышедших параллельно в печатном виде и на аудиодисках «Беседах о. Александра Шмемана», подготовленных к изданию в России издательством ПСТГУ.

http://www.pravmir.ru/protopr....i-audio

Прикрепления: 8410132.jpg(19Kb)
 
Нина_КорначёваДата: Воскресенье, 14 Апр 2013, 17:48 | Сообщение # 14
Генерал-майор
Группа: Проверенные
Сообщений: 319
Статус: Offline
От Крестопоклонной к Страстной



После воскресенья, которое Церковь называет Крестопоклонным, что-то меняется в атмосфере Великого поста, и начинается наше всё ещё медленное, но теперь такое явственное приближение к Пасхе. Вот, мы восходим в Иерусалим, и Сын Человеческий предан будет в руки человек грешных; и убьют Его, и в третий день воскреснет (ср.: Мф. 20:18; Мк. 10:33; Лк. 18:31, 33). Каждый год эти слова Христа снова ударяют в наше сердце и снова заставляют задуматься над последним смыслом, последним содержанием нашей веры.

Как случилось, что мы верим, веками верим в божественный, единственно решающий смысл этого не сравнимого ни с чем события? Как случилось, что никем в ту далёкую от нас эпоху не замеченная религиозная драма, жертвой которой стал бездомный и нищий Учитель, вошла навеки в сердце и память людей, вызвала неслыханный духовный подъём, который, то усиливаясь, то ослабевая, продолжается и сейчас, несмотря на все перемены, революции, войны, «прогресс» и т.д.? Вот вопросы, которые каждый год возникают или должны возникнуть в нашем сознании, когда мы слышим эти слова: Вот, мы восходим в Иерусалим.

И словно что-то снова в нас обрывается, и начинает расти на горизонте нашей души тень Креста и Голгофы, предсмертного одиночества, яростной злобы и светлого прощения. Быть может, одна из самых страшных духовных опасностей есть привычка. Привычка – это то, что ни в чём не позволяет увидеть главное, существенное. Привычка – это как бы пыль души, густым слоем покрывающая и скрадывающая очертания предмета. Мы привыкаем к радости и горю, к важному и пустякам. Привыкаем, и ослабевает радость, притупляется горе, важное становится пустяком, а пустяк важным. Так и с христианством, так и с рассказом о Кресте и смерти, о Человеке, Которого предали и распяли, но про Которого тут же сказано, что Он ни единого зла не сотворил (Лк. 23:41).

Но каждый раз, когда так усиливается привычка, что мы попросту забываем, во что верили, и веру свою носим как старое, привычное платье, приходит шок, удар, встряска, и всё это для того, чтобы мы отвыкли, чтобы взглянули на свою веру, а с нею вместе и на себя, на свою жизнь, на весь мир так, как если бы увидели их впервые. Таким шоком в жизни каждого христианина бывает Великий пост, в жизни же всего христианства, всей Церкви – отход от неё части человечества, восстание против неё атеизма, провозглашение её учения антинаучным заблуждением, суеверием.

Если Великий пост должен снять с нашей веры налёт привычки, самодовольства, духовного минимализма, то отступничество бывших христиан, отречение от Христа части человечества волей-неволей заставляет тех, кто остались верными, поглубже заглянуть в свою веру и задуматься, почему ни всеобщее отступление, ни «развенчание», ни гонение не в силах её разрушить и уничтожить.

С этой точки зрения и пост, и гонение, и наше отступничество, и наше раскаяние в равной мере ставят нас лицом к лицу с Крестом, Голгофой, распятием, ибо именно тут, и нигде более, – самая сердцевина и вся уникальность христианской веры. Вот, мы восходим в Иерусалим… Но ведь для огромного большинства тогдашних людей малая горстка учеников, следовавших в страхе и сомнении за их странным Учителем в Иерусалим по полям и холмам Галилеи, оставалась совершенно чуждой. Мир занят был, как и теперь, своей суетой, своими заботами, ему не было никакого дела до Путника, толковавшего о Царстве Божием и утверждавшего, что ради него нужно перевернуть всю жизнь. Когда же этот странный Учитель и его учение оказались поперёк пути у всех, препятствуя «нормальному» течению жизни, Его попросту убрали, как ненужную помеху.

Но вот оказалось, что «убрать» нельзя! В своей повседневности мы вольно или невольно стремимся забыть трудное и мучительное для нас учение о Царстве Божием, либо выбрасывая его из жизни, либо рефлексируя на него привычкой, ведь привычное не мешает. Но и тут оказывается, что ни привыкнуть, ни забыть нельзя. Вот снова и снова восходим мы в Иерусалим, чтобы стать свидетелями, очевидцами, почти участниками тех событий. Еще несколько дней, и Христос будет плакать у могилы друга Своего Лазаря, и горе всех расставаний, неизбывная печаль человеческой жизни как сплошного раздрания, сплошной разлуки будет плакать в этих слезах.

А затем мы услышим тот самый гул, те самые крики, что раздались так давно на улицах Иерусалима, когда на один час потрясеся весь град (Мф. 21:10) и воцарился в нём кроткий и милосердный Царь, сидящий на послушном животном, но перед лицом Которого вся слава, вся мощь, вся помпа земных властей померкли навеки. И затем погрузимся в печальную тьму и тишину Страстной седмицы, будем стоять у Креста вместе с Матерью Распятого, слышать насмешки толпы, видеть предательство Пилата, страх учеников, незабываемое торжество злобы, пошлости, трусости и предательства.

Как можно ко всему этому привыкнуть? А с другой стороны, как и куда от всего этого уйти ради «производственных достижений» и прыжка на Луну, ради маленькой земной славы и скоротечного земного успеха? И остаётся стоять у этого Креста, у этого Гроба всю длинную-длинную ночь, ждать первых лучей солнца, а потом снова и снова узнавать, что на этом Кресте, в этой смерти рождалась победа, торжествовала жизнь, нарастала Пасха и с нею та радость, которую никто никогда у нас не отнимет.

Публикуемые проповеди представляет слушателю сохранившиеся и отреставрированные записи бесед о. Александра из архивов «Радио Свобода». Они содержатся в вышедших параллельно в печатном виде и на аудиодисках «Беседах о. Александра Шмемана», подготовленных к изданию в России издательством ПСТГУ.

http://www.pravmir.ru/protopr....j-audio
Прикрепления: 1647768.jpg(6Kb)
 
Нина_КорначёваДата: Суббота, 20 Апр 2013, 22:35 | Сообщение # 15
Генерал-майор
Группа: Проверенные
Сообщений: 319
Статус: Offline
В решающие дни



До сих пор, говоря в этих воскресных беседах о Великом посте, о времени духовного обновления, в котором мы сейчас, как и каждую весну, находимся, я говорил о нём как о времени личного духовного усилия – усилия изнутри очистить свою душу, раскаяться, т.е. подвергнуть себя суду совести, суду Божественной правды. Но Великий пост – не только время личного духовного подвига, сколь бы он ни был велик. Это также и время нашего общего приближения к Страстной неделе и Пасхе – к дням воспоминания, переживания и созерцания тех абсолютно единственных, ни с чем не сравнимых событий, которыми обосновывается и определяется вся наша вера.

Действительно, можно без всякого преувеличения сказать, что для христианина всё на свете так или иначе связано с тем, что произошло в конце земного служения Иисуса Христа, с той, говоря по-человечески, трагедией, которой служение это завершается. Христиане верят – и в этом, конечно, вся радость христианской веры, – что трагедия эта закончилась победой: Христос воскрес их мёртвых, нетленная жизнь засияла из гроба в то утро первого дня нового творения. И однако сама христианская вера, сама Церковь запрещают нам в радости победы забывать о предшествующей ей страшной ночи и страшной тьме – о предательстве, о тоске одиночества, об издевательствах толпы, о вершине этой трагедии – о пригвождении к кресту и о раздавшемся с него вопле: Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил? (Мф. 27:46)

Если мы, христиане, верим в Пасху как в победу Воскресения, то почему не позволено нам войти в эту пасхальную радость, не погрузившись сначала во тьму и печаль Страстной недели, не пройдя день за днём, час за часом Крестного пути, по которому прошёл и каждый год снова проходит Христос, – от предательства ученика и одиночества в Гефсиманском саду, через страдания на кресте, до нисхождения в смертную тьму? Но ведь и древняя Церковь называла Пасхой не только день Светлого Христова Воскресения, а совокупность трёх решающих дней: пятницы – дня распятия, субботы – дня смертного покоя и, наконец, воскресения – дня восстания из мёртвых. И если наша вера подлинно христианская, то она не отделяет Креста от Пасхи, смерти от Воскресения, поражения от победы, печали от радости. Пасхальная радость светит нам сквозь Крест, и именно Крест остаётся главным и в конце концов единственным символом, знаком, знамением христианства. И вот Великий пост – это наше восхождение, наше приготовление к дням Креста, смерти и Воскресения. «Вот, мы восходим в Иерусалим, – говорит Христос Своим ученикам, – и Сын Человеческий предан будет первосвященникам и книжникам, и убьют Его; и в третий день воскреснет» (ср: Мф. 20:18).

«Восходим в Иерусалим…» Именно теперь, в нынешние великопостные дни призывает нас Церковь начать это духовное восхождение. Вот в третье воскресенье Поста торжественно выносится и полагается на середине церкви Крест. Вот объявлено нам, за Кем мы следуем, куда восходим, свидетелями чего должны стать. И первым нашим духовным усилием в этом приготовлении должен быть вопрос: почему? Почему это страдание, эта трагедия, эта тьма были неизбежны? Ведь из Евангелия мы знаем, что в начале служения и проповеди Христа толпы людей ходили за Ним, тесня Его. Когда враги Христа послали своих слуг поймать Его на слове, те, вернувшись, сказали: Никогда человек не говорил так, как этот Человек (Ин. 7:46).

Весь мiр идёт за Ним (Ин. 12:19), – с ужасом и сокрушением восклицали ненавидевшие Христа власть имущие. И если о чём говорят первые главы Евангелия, то как раз об успехе Христа.

Но чем объяснялся этот успех? Из Евангелия так ясно виден ответ: исцелениями, немедленной помощью, которую оказывал Христос теснившим Его людям. Теснившим до такой степени, что не постеснялись они разобрать крышу дома, где Он находился, чтобы сверху опустить к Нему расслабленного. Иными словами, успех этот был вызван тем, чего извечно ожидает человек от Бога и религии, – ответом на никогда не смолкающий на земле вопль: «Помоги! Исцели!» И потому толпа, и потому успех.

Но вот начинает Христос говорить о другом: об узком пути в Царство Божие, о скорбях и усилиях, неизбежных на этом пути, о страдании и смерти… И мы почти видим, как толпа эта начинает редеть, как создаётся постепенно вокруг Христа та пустота, которая закончится полным одиночеством и страшными словами Евангелия: Тогда все… оставив Его, бежали (Мф. 26:56). Но не значит ли это, что не земного успеха, не людей, веривших в Него только потому и только в ту меру, в какую Он исцелял и помогал им, искал Господь, а чего-то иного? А искал Он той трагедии, на которую пошел Своей волей, когда говорил ученикам: Вот, мы восходим в Иерусалим, и их – а с ними и всех нас – призвал следовать за Собою. Трагедия эта не была неизбежной – нет, но Христос вольно и сознательно сделал её такой, ибо Сам захотел прямой встречи, решающего поединка со злом и смертью. «На cей час Я и пришел в мiр» (ср.: Ин. 12:27), – говорит Он.

И потому этот час остаётся навеки в сердце нашей веры, и потому должны мы каждый год совершать восхождение в духовный Иерусалим и там снова и снова постигать вечный смысл этого часа.

Публикуемые проповеди представляет слушателю сохранившиеся и отреставрированные записи бесед о. Александра из архивов «Радио Свобода». Они содержатся в вышедших параллельно в печатном виде и на аудиодисках «Беседах о. Александра Шмемана», подготовленных к изданию в России издательством ПСТГУ.

http://www.pravmir.ru/protopr....m-audio
Прикрепления: 8541585.jpg(15Kb)
 
Форум » Размышления » Пост с молитвой сердце отогреет... » ПРАВОСЛАВНАЯ БИБЛИОТЕКА
Страница 1 из 3123»
Поиск:

Савченкова Анастасия © 2017
Сайт управляется системой uCoz