Вы вошли как Гость |
Группа "Гости"
Главная | Мой профиль | Выход

[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 11
Форум » Размышления » Любите ли вы театр? » ИНТЕРВЬЮ СО ЗВЕЗДАМИ ТЕАТРА
ИНТЕРВЬЮ СО ЗВЕЗДАМИ ТЕАТРА
Валентина_КочероваДата: Четверг, 18 Дек 2014, 21:22 | Сообщение # 1
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5251
Статус: Offline
Алиса Фрейндлих: «Таланту нельзя простить осознание своей исключительности»



В редакции «Новых Известий» и журнала «Театрал» состоялась долгожданная встреча с народной артисткой СССР Алисой ФРЕЙНДЛИХ. На открытой редакционной летучке гостье торжественно вручили зрительскую премию «Звезда Театрала», которой актриса была удостоена в 2013 году в номинации «Легенда сцены». В связи с подготовкой к премьере спектакля БДТ «Алиса» Алиса Бруновна не смогла в декабре приехать на торжественную церемонию, и приз ждал ее в редакции. На встрече журналисты расспросили любимую артистку о том, чем отличается московская публика от питерской, о чем чаще всего она беседует с Олегом Басилашвили и почему за роль Марии-Антуанетты ей не хотели давать госпремию.

– Алиса Бруновна, что для вас означает зрительская премия «Звезда Театрала»?

– Это, конечно, очень значительно. Потому что одно дело, когда профессионалы решают «что, кому и за что», и там есть некоторые зависимости, я так думаю. А в этой премии зритель независим, ему никто ничего не говорит, он сам решает. Но, конечно, в первую очередь зрительское признание выражается в наполнении зала и в аплодисментах, в отзывах, которые звучат. Ведь актер работает для зрительного зала, для поклонников театра и для тех, кто только начинает осознавать, что это за чудо такое – театр.

– Есть ли, по вашим ощущениям, разница между зрителем питерским и московским?

– Есть. Но, может быть оттого, что каждый раз, когда случалось нам приезжать, мы были гостями, а гости ведь всегда удостаиваются какого-то дополнительного плюса. Так что трудно рассудить, из-за чего московские зрители горячее, чем питерские... У нас, например, москвичей тоже принимают очень бурно.

– Вы пережили блокаду Ленинграда очень маленькой девочкой. На ваш взгляд, что помогло тогда выстоять? Было что-то значимое, что объединяло тогда людей?

– Желание выжить, что может быть более значимым?! Мы, например, кланяемся памяти нашей бабушки, которая нас дисциплинировала до крайности, поэтому мы и выжили. Очень многие погибали, когда выкупали хлеб вперед и сразу все съедали, а потом неделями голодали и умирали. Наша бабушка совершенно железно держала дисциплину. Она умудрялась даже нас мыть: мы разгребали снег, счищали с него грязь, собирали чистый снег, бабушка его растапливала, и этим снегом мы мылись. Она не запускала нас – это тоже был очень важный момент... А потом бабушку выслали, и мы остались с мамой вдвоем. Тогда всех немцев «сгребли в кучу» и вывезли по Ледовой дороге, что называется, «в 24 часа». Отправили куда-то в Казахстан или в Сибирь. Но бабушка, к сожалению, умерла в эшелоне. Ей было всего 68...

– Алиса Бруновна, ваш коллега Олег Басилашвили просто живет политикой. А вас он не вовлекает в обсуждение этих вопросов?

– Всегда! Он в этом смысле всегда горяч и погружен в события. Пока мы едем на спектакль – а мы живем рядышком, поэтому на спектакли всегда едем на машине вместе – он может обсуждать только две темы: или политику и какие-то социальные аспекты, или машины, в которых он прекрасно разбирается.

– Как вы относитесь к событиям, происходящим сейчас на Украине?

– Меня это печалит, у меня как у человека, прошедшего войну, есть только одна генеральная мысль: «Только б не было войны». Вот и все. Я не специалист, чтобы разбираться в этом подробно, но в голове эта мысль все это время молоточком стучит и стучит: «Только б не было войны»...

– ...тем более между нашими народами, которые, казалось бы, роднее некуда. А сейчас люди, которые много лет дружили, ссорятся, возникают конфликты, которые даже не касаются политики, театры отменяют гастроли…

– Мы, кстати, ездили в Киев в декабре со спектаклем «Лето одного года» и очень успешно выступали при полном зале. В это время рядом на Майдане все это начиналось. И казалось, что это какая-то игра, ничто не предвещало серьезных вещей. Мы сыграли там два спектакля, а на третий день должны были улетать, а эту сцену должен был занять Гребенщиков с концертом. Но он уже не смог выступить. Его концерт отменили, потому что те, кто приезжал на Майдан поддерживать те или иные направления, стали занимать это пространство. Заняли фойе, разложили рюкзаки, матрацы, чайники, термосы, какие-то электроплитки, кастрюльки...

– Как публика тогда воспринимала ваш спектакль?

– Так, как и положено воспринимать спектакль, потому что на него пришли люди, которые относятся к театру с любовью и пониманием, любят и знают БДТ.

– Вы с Адой Роговцевой не общались по поводу происходящего в Киеве, она ведь горячая сторонница Майдана?

– Я с ней в очень хороших отношениях, но я не знала, что это ее ориентир, я это только сейчас от вас узнаю. Но я не думаю, что внутритеатральное общение могло бы разрушиться из-за этого. Наоборот, на ниве культуры можно напомнить о связях, и это будет гораздо более продуктивно, чем общение на ниве политических разногласий.

– Если бы сейчас вас пригласили на гастроли в Киев, вы бы поехали?

– Поехала бы! Почему нет?

– А в Крым?

– И в Крым бы поехала. Но я человек подневольный, я сама никуда не еду. Театр либо имеет эту возможность, либо не имеет, либо он считает это целесообразным, либо – нет.

– На территории бывшего Советского Союза были республики, города, куда вам особенно нравилось приезжать на гастроли?

– Как раз в Украину мы всегда ездили с удовольствием и часто. Ни одного года не проходило, чтобы хотя бы один раз театр не съездил бы в Киев и Днепропетровск.

– Тбилиси, наверное, любили...

– Да, всегда любили ездить в Грузию. И в Прибалтику. Там много русских, они с ностальгическим трепетом всегда идут в театр.

– Вы часто вспоминаете тот день, когда впервые вышли на сцену? Доводилось ли анализировать: «А что, если бы не сцена»?

– Это было предопределено с самого раннего детства, поэтому сомнений никаких не было. В театр Комиссаржевской я пришла в 1957 году, им руководил один из моих педагогов. Я училась у Бориса Вульфовича Зона, совершенно замечательного педагога, а одним из его помощников был Владислав Андрушкевич, который как раз руководил театром. Он взял четырех человек с нашего курса, и мы пришли туда такой стайкой, не без волнений, конечно. И мне сразу предложили роль Гоги в спектакле «Человек с портфелем». Накануне премьеры в театре шел спектакль «То, что знает каждая женщина», где главную роль играла Мария Ивановна Бабанова. И так совпало, что когда я первый раз переступила порог кабинета директора, и мне объявили, что я буду играть Гогу в «Человеке с портфелем», мы встретились с Бабановой. А ведь роль Гоги – одна из первых ролей Бабановой. Мария Ивановна меня перекрестила и сказала: «Ну, с Богом!» Это для меня было очень знаменательно.

– Позже вас не раз сравнивали с Бабановой.

– К сожалению, я успела посмотреть мало ее спектаклей, но я очень ценила эту замечательную актрису и гордилась таким сравнением, хотя подражать не пыталась. Мне казалось, что это не достижимо. Тем более что она была мастер из мастеров, а я была только «начинающей кляксой».

– Была ли киноактриса, на которую вы равнялись в плане мастерства?

– Джульетта Мазина, пожалуй. Мы первый раз увидели «Дорогу» на фестивале итальянского кино. К тому времени я года три уже работала в театре. Но я была совершенно потрясена этой актрисой, и с тех пор она стала моим кумиром.

– Вы сами для многих стали кумиром! Большинство фраз вашей героини из «Служебного романа» разлетелось на цитаты…

– Это рязановская доблесть, это его репризы разлетелись. Такие «птички» всегда вылетают из хорошего спектакля или фильма. Я знаю, что из «Служебного романа» очень много носится таких «ласточек».

– У вас есть любимая роль, в которой вы достигли того, чего хотели, которая дорога, как любимый ребенок?

– Они все – мои «ребёнки», даже те, которые не были удачными. Есть роли, которые прожили на сцене долго, и из этого я делаю вывод, что они не худо состоялись…

– Какая театральная награда вам особенно дорога?

– Государственная премия, наверное. Она была первая и очень забавная. Это было давно. Я работала еще в театре Ленсовета и была выдвинута на Государственную премию с тремя театральными ролями. Это были: Ковалева из «Провинции» по пьесе Дворецкого, Малыш в «Малыше и Карлсоне» и роль из спектакля «Люди и страсти» – был у нас такой замечательный спектакль и туда входил большой фрагмент из «Вдовы Капет» Фейхтвангера, где я играла Марию-Антуанетту. И вдруг мне позвонили из нашего управления культуры и сказали: «Алиса Бруновна, не будете ли вы в претензии, если мы Марию-Антуанетту заменим на роль из пьесы Дворецкого «Человек со стороны»?». А это такая вполне средняя была роль, поэтому я спросила: «А с чего это вдруг?» – «Вы хорошо сыграли Марию-Антуанетту, но нельзя, чтобы королева, которую казнит революция, была признана одной из лучших ролей». Вот такой курьезный случай был с Госпремией.

– Вы много работали сначала с Игорем Владимировым, а позже перешли к Товстоногову. В чем разница между режиссером Владимировым и режиссером Товстоноговым?

– В том, что один Владимиров, другой – Товстоногов… Но если серьезно, то вообще-то Владимиров – ученик Товстоногова. Он начинал учиться на актерском факультете у Бориса Вульфовича Зона, у которого училась и я, а потом стажировался у Товстоногова в качестве режиссера в театре Ленинского комсомола. И потом Георгий Александрович взял его из «Ленкома» в БДТ вместе с Лебедевым, Басилашвили, Дорониной. Владимиров тогда уже стал заниматься исключительно режиссурой. И так как он был учеником Товстоногова, то большой разницы в подходе к работе у них не было. Единственное, что их отличало, так это то, что Игорь испытывал тягу к музыкальным спектаклям. Очень много у нас в репертуаре театра Ленсовета было музыкальных спектаклей. Он собирал труппу, учитывая вокальные, пластические возможности актеров. Сейчас почему-то никто уже этого не помнит, но первый музыкальный спектакль – «Укрощение строптивой» – появился в 1971 году. Это было года за три до появления захаровского музыкального «Тиля».

– Вы всегда с большой теплотой вспоминаете уголки своего детства в Петербурге. Сегодня вы часто ходите по этим старым адресам?

– Они как были моими ностальгически любимыми, так и остаются. Я специально, конечно, не хожу. Но когда мне случается проезжать или проходить мимо, то сердце ёкает: «Ах!» Вот что это? Как хотите, так и называйте. Наверное, любовь...

– На премьеры в другие театры вы ходите, чтобы «зарядиться» или чтобы посмотреть, как работают коллеги?

– И то, и другое. Чтобы посмотреть, чем дышит театр, тем более что театр переживает сейчас не очень правильные времена. Сейчас царит режиссерский театр, а актер является просто инструментом выражения. Я думаю, это своего рода «чумка», она должна пройти, и театр должен вернуться к истокам, когда царили душа, эмоции и мысль.

– А мемуары коллег вы читаете?

– Да, я люблю их читать. Я приучена к этому с самого первого курса нашим педагогом Борисом Вульфовичем. Он всегда говорил: «Читайте мемуары. Это всегда школа. Так или иначе, даже если пишущий мемуары на себе слишком зацикливается, все равно между строк всегда есть какая-то школа, какие-то навыки и опыт».

– Что, на ваш взгляд, нельзя простить таланту?

– Я думаю, что таланту нельзя простить осознание своей исключительности. К сожалению, я много талантов знаю, которые угасли из-за того, что не приложили к этому ни малейшего труда, им не хватило старания и осознания того, что это Богом данное благо, которое еще нужно отслужить.

– Не планируете ли вашу премьера сезона – «Алису» – привезти в Москву?

– Хотелось бы, но я пока не знаю. Сейчас наш театр должен «устаканиться» в смысле своего места жительства.

– А как скоро завершится ремонт главного здания БДТ?

– На 24 мая назначено перерезание ленточки, но с оговоркой, что окончательно въехать туда вместе со всеми нашими кринолинами и работать мы сможем только осенью.

– Удобство нового здания – это всегда здорово, но удастся ли там сохранить ауру? Насколько она важна для важна?

– Это зависит от того, какие будут спектакли. Пока, кроме «Алисы», у нас ничего нового. То есть у театра есть премьеры, но в основном на сцене маленького Каменноостровского театра. Мы на свою площадку не попадаем вот уже 3,5 года. Поэтому какие там будут премьеры и насколько они будут успешны? Насколько они создадут или не создадут, восстановят или не восстановят ауру – это уже покажет время. Пока мы все в ожидании...

http://www.teatral-online.ru/news/11594/
Прикрепления: 4129402.jpg(40Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Четверг, 05 Мар 2015, 19:50 | Сообщение # 2
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5251
Статус: Offline
ОЛЕГ ТАБАКОВ: «Мне никогда не бывает трудно»



В завершившемся году дирекция Премии «Звезда Театрала» ввела новую номинацию – «Любимый театр», награда в которой вручается директорам. По итогам интернет-голосования абсолютным лидером среди российских театров стал МХТ имени Чехова, руководит которым Олег ТАБАКОВ.

– Олег Павлович, начну с главного: как ваше здоровье? В последнее время Москва регулярно вздрагивает от сообщений о вашем самочувствии…

– Вы знаете, небезосновательно вздрагивает, потому что ареал, вот этот ближний круг, помирает и остается просто мало людей моего поколения. Ну вот друг и товарищ мой, с которым мы учились вместе, Валька Гафт играет премьеру за премьерой, выступает на творческих вечерах, сочиняет стихи. А вокруг… Сколько вас? Саша Володин пишет в своей пьесе: «Сколько вас? – Раз». Так что все это понятно.

К сожалению, уходящий год был для меня тяжелым. Я даже стал меньше читать. Это связано с болезнями. Подряд было воспаление легких, потом еще что-то, потом уже этот камень в почках. Я только-только «на пути к возрождению», как говорил король Лир. Но положение у меня обнадеживающее, потому что генетика у меня хорошая.

– А еще силы вы черпаете и в ролях, и в театре, и, конечно, в общении с учениками, супругой и детьми…

– Ну это, ты знаешь, не совсем так просто. Это было сделано, это было пройдено, это было построено… Хотя ты прав: только благодаря им силы и появляются.

– Вы считали, сколько спектаклей вы играете за сезон?

– Немного. Я думаю, в общей сложности, наверное, 60-70 за сезон.

– В 2005 году вы называли другую цифру: от 95 до 105.

– Это было почти десять лет назад. Возраст изменился, наверное. Чувствую ли я перемены? Чувствую, только не демонстрирую это, не говорю об этом. И сейчас, в мои 79 лет, я не хочу похвастаться здоровьем Владимира Зельдина, но думаю, что по части долгожительства стану за ним в очередь. Многое надо успеть…

– Про ваш трудоголизм ходят легенды. А не бывает ощущения, что вы где-то «недожали»?

– В 2000 году, когда наш вождь, учитель, вдохновитель и организатор всех наших побед Олег Николаевич Ефремов отбыл в долгосрочную командировку туда, к звездам, в зрительном зале Художественного театра было 41-42% зрителей. А сейчас, вот уже тринадцать лет, когда средняя заполняемость залов по Москве 60% с небольшим, в Художественном театре заполняемость составляет 99%. Вот о чем надо говорить, а все остальное – чувствую, не чувствую, доработал, не доработал – это дело весьма второстепенное. Зритель голосует рублем…

Это вовсе не означает, будто я безоговорочно разделяю точку зрения зрителя в выборе спектаклей, но предъявляя билет, купленный на свои трудовые деньги, зритель всегда прав. Так завещали нам отцы-основатели, памятник которым мне удалось организовать некоторое время тому назад.

Советская историография разделила интеллигента-литератора Немировича и купца Алексеева, но справедливость, мне кажется, должна восторжествовать. Так сложилось, что все лавры достались Константину Сергеевичу, а Владимир Иванович на его фоне вроде бы слегка оттеснен. Это заметно и на старых фотографиях, когда репортеры приходили фиксировать двух выдающихся режиссеров. Высоченный красавец Станиславский стоит во весь свой огромный рост, а бедняга Немирович-Данченко, который был сантиметров на 20 пониже, вдруг незаметно так – раз! – и становился на две ступеньки выше, чтобы не выглядеть малорослым.

Впрочем, все это милые подробности, а если говорить всерьез, то значительное количество лет, когда Станиславский отсутствовал здесь, был на заработках в Штатах и писал свои книги, Немирович пахал, пахал, пахал. И когда Станиславский ушел из жизни, Немирович еще целых пять лет тащил на себе этот воз.

В 1943 году, когда еще не был арестован фельдмаршал Паулюс и господь Бог не знал, кто победит, Гитлер или Сталин, Немирович-Данченко пришел к Советской власти и сказал: «Срочно надо организовать Школу-студию МХАТ». И вот она существует по нынешний день. А если бы ее не было, то не было бы и Ефремова, и Борисова, и Басилашвили, и Волчек, и Козакова, и Гафта, и Высоцкого, и Урбанского. Да что говорить, очень многих не знал бы российский театр.

Отцы-основатели МХАТа обладали редчайшим качеством – удивляться чужим талантам. Вот это и дает человеку надежду прожить достойно долгую жизнь.

– А чьему таланту лично вы не перестаете удивляться?

– Могу тебе сказать… Недавно, после двухлетнего перерыва, Вовка Машков заново поставил спектакль «№13». Нормальная, профессиональная, коммерческая комедия. Так вот, на генеральной репетиции удивление вновь посетило меня и не только в отношении Вовки. Скажем, Игорь Верник – знаменитый шоумен, звезда корпоративов и разных солидных организаций – он вдруг сыграл свою роль и стал большим актером. Или Сережа Угрюмов, который появляется в этом спектакле в очень невыгодном для себя положении (потому что до него эту роль играл Женька Миронов) – раз! – и тоже стал большим актером. А девочка длинноногая Паулина Андреева!

Нет, нет, я думаю, что если так поглядеть на московские труппы, то труппа Художественного театра на сегодня, вероятно, самая сбалансированная в столице. Хотя мы тоже страдаем: время чудовищным образом выкосило старшее поколение. Стариков нет. Но тем не менее надо двигаться вперед.

Хочу подчеркнуть – я не говорю, хороший у нас театр или плохой. Мысль моя в другом: я не сравню с ним ни одну труппу Москвы. Это и есть результат моего пятнадцатилетнего труда в этих стенах.

– Скажите, а когда в 2000 году вы взвалили на себя эту махину, чувствовали недоверие с чьей-либо стороны?

– Нет. Это несерьезно. Хотя ироничные оценки бывали. В одном из тогдашних номеров газеты «Экран и сцена» есть большая интересная статья Сашки Авдеенко, которая называется «Ну, почему Лёлик?» Но это скорее из дружественных оценок.

– И все же, «почему Лёлик»?

– Просто я веселый, легкомысленный человек. Время от времени я запускаю руку по локоть в жизнь и всё оттуда вытаскиваю. А если говорить серьезно и без метафор, то нельзя было поступить по-другому, когда горел дом. Я трусоват, но несмотря ни на что стал в один ряд с остальными и начал передавать ведра и бегать к крану за водой. А как иначе?

– Сегодня труппа соответствует той, какой вы задумали ее в 2000 году?

– Нет, я ничего в 2000 году еще не задумывал. Повторяю: горел дом. Нынешний коллектив сложился не в результате «задумки», а путем долгой работы. Кто сделал бы лучше?

– Бывало, чтобы азарт вас подводил?

– Бывало редко, говорить об этом не стану… Видите ли, я могу вам сказать так. Мне было лет, наверное, 12, а может 13, я вспрыгнул на заднюю подножку 6-го трамвая, который у нас в Саратове ходил по улице Горького, и вдруг почувствовал, что правая нога моя медленно-медленно сползает под колесо. А я уже хотел быть актером: с отрезанной ногой куда я гожусь? И вдруг майор-фронтовик, стоявший рядом, хвать меня как щенка за воротник и втащил на подножку трамвая. «Не делай этого больше!» Тогда я в первый раз в жизни подумал, что проскочило, всевышний меня бережет. Это было очень сильное впечатление. А потом, спустя годы, я поступил в Школу-студию МХАТ. Сидел у иллюминатора самолета ИЛ-12, там было человек восемнадцать вместе со мной, и в какой-то момент, любуясь на Тамбовскую землю, я заметил из-под крыла пламя. Я безо всего, безо всякого перехода стал молиться: «Господи, спаси и сохрани мою маму». Когда я организовал какой-то минимальный комфорт для мамы, я попросил: «Если можно, дай мне шанс, помоги спастись, я очень люблю театральное ремесло и всегда буду служить театру» - после этих слов самолет перестал падать. Это уже не совпадение.

Потом я летел вместе со своим художником Сашей Боровским из Вены и все время кокетничал с соседкой, которая справа сидела, и вдруг из кабины пилота с выпученными глазами вышел штурман – быстро-быстро пошел в хвост самолета. Там он что-то сделал, раздался странный звук, я обернулся и увидел пламя из-под обшивки самолета…

Когда мы приземлились в Варшаве, люди были как-то нервны. Кто был побогаче, тут же поляну накрыл – выпил за второе рождение. А я посмотрел на хвост самолета и увидел, что он совершенно обугленный. Согласитесь, многовато испытаний для одного человека.

– Как вы помните, в биографии Дмитрия Лихачева был эпизод, когда он чудом избежал расстрела на Соловках – вместо него погиб другой человек, и он поклялся в ту ночь, что проживет свою жизнь за себя и за него. А в вашей судьбе тоже ведь были такие люди, за которых вы живете…

– Это баба Оля (мамина мама). Она умерла в 1945 году спустя день после победы, а может быть и до. Не знаю, не могу понять и не узнаю уже никогда. Это, конечно же, моя мама, удивительно красивая женщина, добрая почти как Христос. Это Самуил Борисович Клигман. Он был архитектором и был влюблен в маму. Не знаю, вряд ли там что-то было, но, как говорят, бывает любовь вблизи, а бывает любовь издалека. Он человек, который очень много дал мне для надежды стать однажды интеллигентным человеком. Это внучка Валентина Александровича Серова – Ольга Александровна Хортик. В свое время, когда на втором курсе я довольно тяжело заболел, Ольга Александровна забрала меня из общежития к себе домой. И я жил нахлебником почти три года в этом культурном доме – на Большой Молчановке, 18, квартира 10. Это моя однокашница, педагог по речи Сусанна Павловна Серова, которой сейчас дали большую театральную премию. Это врач Лариса Александровна Тюханова, которая совсем недавно померла. Она выхаживала меня, когда у меня в 1964 году был инфаркт. Это мой первый учитель по театру, дочь чешских интеллигентов, приехавших в 1920 году помогать безумным русским строить социалистическое общество, Наталья Иосифовна Сухостав. Женщина трагической судьбы, она вышла за следователя по особо важным делам Виктора Томашайтиса, а ему поручили расследовать окончание строительства крытого рынка в Саратове. В то время рынок был крупнейшим в Европе торговым сооружением. Следователь должен был по плану найти десять саботажников, а он нашел только трех и его, как недостающего, добавили к этому списку и расстреляли. Потом мы издали их переписку. Ромео и Джульетте просто делать там нечего. Она знала, что он уйдет, и он знал. Вот видишь, я уже насчитал шесть человек, хотя в моей жизни их значительно больше.

– В первые годы своего правления Художественным театром вы вместе с Авангардом Леонтьевым реставрировали множество мхатовских могил. Вам все забытые захоронения удалось обнаружить?

– Нет, только те, что были на московских кладбищах. Знаете, об этом неловко говорить, потому что я это делал на свои собственные деньги. Это вещь добровольная: хочешь – делаешь, хочешь не делаешь.
Я ведь и подвал наш (т.е. Театр под руководством Табакова. – «Т») в далекие советские годы начал обустраивать с того, что мы с Гариком Леонтьевым вычистили сортиры. Это абсолютно нормально. Блеск театрального дела невозможно построить без грязной, рутинной работы.



– В МХТ мне рассказывали историю о том, как во время спектакля «Тартюф» в туалете, расположенном рядом со сценой, потек сливной бачок. Вода шумела и мешала артистам на сцене. И пока все ждали сантехника, вы в промежутке между своими сценами, сами все починили.

– Было…

– А дома вы тоже так можете?

– Смешно. Это же вещи неразделимые.

– Поделюсь еще одним восторженным удивлением ваших коллег. Однажды в МХТ намечалось серьезное совещание, но вы, извинившись перед всеми, уехали домой, потому что обещали дочке быть дома в 8 часов и посмотреть с ней мультфильм…

– Нельзя врать своему ребенку. Это дело такое. Мои родители иногда подводили меня, чем наносили незаживающую рану. Я решил об этом не забывать и потому, если пообещал ребенку, то обещания свои выполняю.

– С Павлом вы так же себя вели?

– Похоже. Но когда он рос, я еще больше работал (тушил тот самый пожар). И, бывало, звонил извинялся, если вдруг задерживаюсь на работе. Я вообще обязательный человек. На нашу встречу я ехал из Подмосковья и звонил сюда – предупредил, что буду на 25 минут позже. Это никакое не достоинство, это просто театральная дисциплина. Иначе и быть не может.

– Кстати, про дисциплину. В первые годы вашего правления было множество публикаций о том, что вы штрафуете артистов, если они вдруг начинают халатно относиться к профессии. Этот метод вы по-прежнему применяете?

– Крайне редко. Но нахожу какие-то другие формы для наведения порядка. Я ведь никакой дистанции не ставлю между собой и своими сотрудниками. Мы все общим делом занимаемся. И потому халатность одного может отразиться на работе всего коллектива.

Люди этого театра получают ежемесячно по 10 тысяч доплаты на каждого ребенка. Я не стану говорить, какие зарплаты в других театрах Москвы, но скажу, что актеры вверенных мне театров – подвального и МХТ – получают суммы аналогичные тем суммам, на которые в Европе живут актеры муниципальных театров, а иногда и выше. Выше потому, что у них есть еще 13-я зарплата, то есть я вполне допускаю, что с 13-й зарплатой они получают где-то близко к трем тысячам долларов. Как это удается – разговор особый. Но Художественному театру меценаты охотно деньги дают, поскольку знают, что не пропадет ни единой копейки, что все пойдет в дело. Знаешь почему? Потому что я не ворую.

– А где таких друзей взять?

– Нет, я не по этой части, я друзей не поставляю. Дружба, мне кажется, это талант: или она есть, или нет. Вот и всё.

– Кирилл Серебренников рассказывал, что когда в начале 2000-х вы обеспокоились привлечением в МХТ самых разнообразных режиссеров, то он долго отказывался от этого сотрудничества, поскольку считал мхатовскую культуру устаревшей, замшелой. Вы долго спорили, и он согласился из принципа «взорвать изнутри» эти традиции современными пьесами. А в итоге, кто кого переборол?

– Надеюсь, МХТ. Я тебе так скажу: я рожать не умею, но умею ставить на ноги, умею прикрывать спину и делаю это на раз. Года полтора назад московский министр культуры Сергей Капков назначил четырех новых руководителей столичных театров. Ты не поймал себя на том, что они все начинали в подвальном театре? Но и Художественный театр не обеднел, пришла новая смена. Например, Саша Молочников и Глеб Черепанов.

– Конвейер работает…

– Это не конвейер, это называется, что я рожать не умею, а вот сгрести и лепить умею. Причем, на автомате.

– С предательством вы сталкивались когда-нибудь?

– Всерьез нет. Наверное, фраза «баловень судьбы» в какой-то мере ко мне применима.

– А что таланту нельзя простить?

– Подлость. Я никогда не лгал своим ученикам. Сейчас я постараюсь объяснить, почему это у меня. Уже, по-моему, началась война. Был, наверное, 1941 год. У мамы была комната 49 метров в большой коммунальной квартире доктора Бродта. Это знаменитый в Саратове доктор. Второй этаж своего дома на углу Мирного переулка и Большой Казачьей улицы – это было его жилье. Вот в этой 49-метровой комнате метров 10 было огорожено, но не до потолка, а так метра два в высоту загородка. И вот мы там спали с бабушкой.

Однажды ночью она встала, у нее была такая длинная ночная белая рубаха. Я схватился за рукав и поплелся следом за ней. Бабушка подошла к окну, тихонько приоткрыла раму (там была сетка от мух), а я вскочил рядом на деревянное кресло. И мы увидели, что под окнами стоит черная полуторка «Маруся», переделенная под такой автобусик. Это приехали за кем-то из нашего дома. А потом его вывели из подъезда, и они уехали, а мы с бабушкой пошли в нашу загородку. Потом она встала на колени и стала молиться. Из ее молитв я понял, что именно я только что увидел и как это страшно.

Подобные истории повторялись еще несколько раз. Мне было пять с половиной лет, и я узнал, что в стране происходят процессы, о которых широко никто не говорит. И потом я всю дальнейшую жизнь жил с этой двойной или тройной бухгалтерией: понимал, что не все так однозначно. В общей сложности это было довольно серьезное испытание.
Наверное, повлияли на меня и рассказы бабушки, мамы о Гражданской войне.

– Марии Олеговне вы рассказываете эти истории?

– Нет, пока не рассказываю. Когда спросит, тогда расскажу.

– Насколько я знаю, она стала преданной зрительницей вашего театра…

– Да, «Конька Горбунка» Маша смотрела шесть раз, и я с тревогой, до сердечного спазма, понимаю, что она, видимо, станет актрисой.

– А в чем это проявляется?

– Ну что ты… (Подражает детским гримасам). У нее хорошая органика, она крепко уже сейчас стоит на земле, у нее спина прямая. И она актриса, потому что все время придумывает себе новый образ, разные роли – даже в тот момент, когда на нее никто не смотрит. Это не подражательство родителям, это ее внутренняя природа. Она без этого не может. И главная моя обеспокоенность в том, чтобы Маша не стала вдруг слабой актрисой. Посредственность в театральной профессии вещь весьма опасная…

– Она может с вами спорить, сказать, например: «Папа, ты не прав»?

– Да. Она иногда такие вещи скажет, шутя, конечно, до какой-то степени кокетничая… Но я реагирую: «Ну, дочь, ну, брось ты, папа у тебя старый человек». Она смотрит на меня внимательно и внушительно говорит: «Папа, ты не старый. Ты новый». И я умылся.

– Как вы с ней справляетесь с хандрой, если она вдруг наступает?

– Господь милостив ко мне, да и женщины не оставляли меня своим вниманием. Тридцать лет назад у меня начался роман с моей ученицей. Я мужественно ждал, когда она достигнет совершеннолетия. И так случилось, что она сначала родила мне сына Павла, а восемь лет назад родила дочь Машу. Когда Маша была совсем еще маленькой, я снимал половину дома в поселке РЖД. Работал с семи утра по восемь часов, в три часа дня, усталый, приезжал домой, брал Машку и начинал ее тискать. Это давало такие силы! В общем, минут через десять я был уже в форме и мог еще восемь часов работать.

– Результат, как говорится, налицо.

– Наверное, так. Да и если вы заметили, не думаю, что кто-то смог бы сейчас организовать колледж для одаренных ребят, какой существует у нас при подвальном театре. Театр и тот не могут толком построить…

– Простите за наивный вопрос: а зачем вам и два театра, и колледж, и уникальный завод по производству декораций? Не говоря уже о членстве во всевозможных общественных организациях, наградительных комитетах, советах и прочем…

– Я прямо скажу: никогда не задумывался, зачем мне то, а зачем это. Но я делал все, что в моих силах. Я провинциал и меня всегда преследовало чувство, что надо делиться – отдавать все, что можешь отдать. Я же отдаю не потому, что получил огромное наследство, а потому, что Бог дал мне потенцию, а человека ни что не мучает так, как ощущение собственной потенции. И если это учесть, то можно понять мою всеядность.

– И все же, как вы научились время раздвигать?

– Я могу не спать ночью – работать. Но если мне предстоит играть трудный спектакль, то незадолго до начала, примерно с половины пятого до шести пятнадцати я сплю в своей гримерке. Когда выспишься, моя энергоемкость повышается.

– А талант определяется энергоемкостью человека?

– Конечно. Энергоемкость – это то, на что я смотрю, когда общаюсь с абитуриентами. Минут двадцать надо провести наедине с человеком и можно понять, будет толк или нет. Это я определяю безошибочно. И очередные находки дают мне силы.

– Если учеников нет рядом, то где вы черпаете энергию?

– Маринка до какой-то степени помогает. Ну и, конечно, Чехов, Булгаков, Пушкин…
Недавно Марина привела меня в институт красоты, надо было срезать какие-то папилломы. Я сижу, а она там метра через три что-то подписывает за столом. Пять минут проходит, десять. Вдруг врач (здоровый мужик, на голову выше меня) оборачивается, говорит: «Боже мой, неужели это вы? Моя мама выросла на ваших фильмах». И я думаю: нет, ну если врачи не верят своим глазам, то с какой стати я буду удивляться собственному возрасту. Еще поиграю, поработаю, осуществлю новые замыслы.

– На вашем веку сменилось множество эпох. А в какую эпоху вам было труднее всего строить театры?

– Никогда мне не было трудно. У поэта Евгения Евтушенко есть строки: «И я пошел, и я иду». Вот и всё.

В.Борзенко

http://www.teatral-online.ru/news/12971/
Прикрепления: 6793901.jpg(11Kb) · 7378857.jpg(15Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Среда, 29 Апр 2015, 13:37 | Сообщение # 3
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5251
Статус: Offline
Элина Быстрицкая: «В тринадцать лет я попросилась на фронт»



В июне 1941 года мы решили, что каникулы проведем у папы. Взяли только летние вещи. Мечтали, как будем купаться и загорать. И вдруг 22 июня...

Когда актриса Малого театра Элина Быстрицкая рассказывает о войне, пронзает мысль: а еще говорят - у войны не женское лицо, и уж тем более - не детское... Еще 13-летней девчонкой Элина устроилась медсестрой во фронтовой госпиталь, прошла всю войну, за что и получила звание «Сын полка».


- Элина Авраамовна, что День Победы означает лично для вас?

- Это самый светлый праздник, какой только бывал в моей жизни. Но чем больше проходит времени со дня окончания войны, тем большая ответственность ложится на нас перед лицом истории. Нельзя забывать о подвиге нашего народа, который выиграл одну из самых жестоких войн за всю историю человечества.

- А разве кто-то забывает?

- Как сказать... Иной раз на ветеранов без боли невозможно смотреть: каждого хочется обогреть, поддержать. Да и не слишком активно, мне кажется, наше телевидение рассказывает о фронтовиках. О них вспоминают лишь в преддверии 9 Мая. Это несправедливо.

- Насколько я знаю, в год, когда началась война, вы с родителями жили в Киеве?

- Да, мама работала в киевской школе, отец - военный врач, постоянно разъезжал по воинским гарнизонам, больницам, госпиталям. В июне 1941 года мы решили, что каникулы проведем у папы. Взяли только летние вещи. Мечтали, как будем купаться и загорать. И вдруг 22 июня.

На Украине война начиналась стремительно. Я помню, как вражеские самолеты летели бомбить Киев. Помню, как спешно начали грузиться эшелоны. Как стал обыденностью рев сигнала воздушной тревоги. Вдруг вся жизнь оказалась вывернута наизнанку.

- Но вместо того, чтобы отправиться в эвакуацию, вы пошли работать в госпиталь.

- Мне казалось, что это самое правильное, что можно сделать. Все мальчики хотели на фронт, девочки - спасать раненых. Да вообще не важно, что делать, главное - помогать бить врага. Поэтому через неделю после начала войны я пошла в госпиталь, в котором служил отец. Сперва хотела попросить его определить меня на службу, но потом подумала и решила действовать самостоятельно - мне ведь четырнадцатый год, уже большая! Правда, часовые на проходной меня не пропустили. Тогда завернула за угол и просто перелезла через ограду. В штабе госпиталя я нашла кабинет комиссара, вошла к нему и заявила: «Хочу помогать фронту». Он внимательно посмотрел на меня и спросил: «Что ты умеешь делать?» Я очень важно, с достоинством ответила: «Для фронта я умею делать все». Комиссар вполне серьезно решил: «Хорошо, будешь работать в нашем госпитале. Разносить раненым почту, писать им письма под диктовку и читать газеты».

- Как он согласился принять на работу ребенка?

- Вы знаете, я всю жизнь вспоминаю о нем, как о мудром человеке. Он понимал, как важно общение для искалеченных войной людей.

Вскоре госпиталю пришлось эвакуироваться. Лаборатория, которой руководил мой отец, выбирались на крытых грузовиках. А весь остальной личный состав уезжал поездом. Мы должны были соединиться на небольшой станции Готня под Харьковом. Я ехала, разумеется, с отцом. И когда наши грузовики выехали за город, мы обомлели - повсюду горел неубранный хлеб, его специально подожгли, чтобы урожай не достался немцам. На это невозможно было смотреть без слез. Так мы добрались до Готни, едва не попав к фашистам, потом переехали в Уральск и так все дальше и дальше.

- Вы все так же продолжали читать раненым газеты?

- К тому времени я уже окончила курсы медсестер. Втихомолку я гордилась, когда раненые в палатах говорили то ли в шутку, то ли всерьез: «Пусть придет вот та лаборантка, что с косичками, тогда я дам кровь, а другим - не дам». Может, они думали, что это к ним приходит дочка или младшая сестричка. А я изо всех сил старалась сделать укол так, чтобы им не было больно. Освоила маленькую хитрость: надо как-то отвлечь внимание раненого от укола - например, легонько шлепнуть его ладошкой. Кто-то научил меня микроскопировать, потом я стала самостоятельно делать все анализы. Словом, я стала полноценной лаборанткой военного госпиталя.

- Вопрос, наверное, банальный, но что было самым страшным на войне?

- Здесь можно о многом сказать. Гибель людей у тебя на глазах, постоянный запах крови, который меня потом долго преследовал, голод.

Помню, как однажды мы остановились на железнодорожной станции. Рядом стоял развороченный снарядом вагон. Ветер выносил из него в черную обугленную степь белые треугольники -письма с фронта и на фронт. Я печально смотрела на эту метель из писем и думала -сколько же людей не дождутся весточки от своих родных, будут думать, что они погибли! Вместе со мной на это смотрели и раненые солдаты. И по из глазам было видно, как они представляют, что вот так могли бы лететь и их письма. Я начала что-то лепетать им, что письма соберут и отправят по назначению. «Хороший ты человек, дочка», - хмуро сказал один из раненых. Остальные молчали. Мне хотелось крикнуть им, что, возможно, среди этих писем и мое письмо или весточка мне от папы. Но я промолчала: зачем добавлять к чужому горю свое?

- А разве ваш папа был не с вами в лаборатории?

- Нет, его незадолго до этого отправили под Сталинград. Он писал, что жив, здоров и надеется на скорую встречу. Потом письма перестали приходить, и наступило глухое молчание. Мы с мамой подозревали самое худшее. Как могли, разыскивали папу, но ответа на свои запросы не получали. И каждый день надеялись: вот сегодня придет от папы письмо.

- Пришло?

- Пришло, но только через несколько месяцев. Оказалось, что папу из-под Сталинграда направили на Кавказ, где тоже шли жестокие бои. Его часть попала в окружение. Они получили приказ выходить к своим поодиночке, мелкими группами. Но папа как врач не мог оставить госпиталь. Помог случай. Однажды тяжело заболел генерал, командовавший остатками разгромленных войск. За ним прислали самолет с «Большой земли», как тогда говорили. Папу-врача приставили его сопровождать. Так он оказался, наконец, за линией фронта, и немедленно стал нас разыскивать.

- Вы ведь до самого окончания войны служили в госпитале?

- Почти. В 1944 году война покатилась к закату. И стали поговаривать о том, что таким молоденьким, как я, уже нет особой необходимости служить. Замполит госпиталя мне сказал: «Тебе надо учиться. Возвращайся в нормальную жизнь» Меня отправили в штаб, я взяла справку о том, что добровольно служила в действующей армии и вместе с мамой и семилетней сестренкой мы поехали в Киев, а папа остался в армии. И вот сколько лет прошло, а до сих пор помню это страшное, щемящее чувство: мы подошли к нашему родному дому и на его месте увидели руины.

- Говорят, что вы единственная актриса, которая обладает званием «Сын полка»...

- О, это забавная и в то же время грустная история. Уже много лет спустя после войны, когда мне нужно было оформлять пенсию, в отделе кадров Малого театра начальница заявила, что мое участие в войне невозможно подтвердить никакими документами и что Быстрицкая, дескать, никогда и ни на каком фронте не была. Меня это разозлило. Я поехала в архив Министерства обороны, расположенный в Подольске, и попросила восстановить справедливость. Можно представить, в каком я была ужасе, когда мне сказали, что моей фамилии в списках нет. Я настаивала, называла номера госпиталей. И, наконец, документы нашлись. Правда, не за весь период, а лишь за часть. Но и по ним мне определили полтора года службы в действующей армии. И вот со временем меня наградили орденом Отечественной войны II степени, медалями за участие в войне и значком «Сын полка». Ведь звания «Дочь полка» просто не существует, поэтому так и довелось стать сыном.

Виктор БОРЗЕНКО

http://na-zapade-mos.ru/vstrech....nt.html
Прикрепления: 9452324.jpg(16Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Четверг, 09 Июл 2015, 14:30 | Сообщение # 4
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5251
Статус: Offline
Екатерина Гусева: Публика устала от бесконечных шоу



В «Звездном вечере» в Киноклубе «Эльдар» приняла участие лауреат премии «Звезда Театрала» актриса Екатерина Гусева. В интервью она поделилась своими представлениями о том, что в искусстве дозволено, а что нет.

– Екатерина, вопреки чему приходится существовать театру сегодня, в условиях кризиса экономического, кризиса культурных ценностей и надвигающейся цензуры?

– Мне это понятие незнакомо. На моем актерском пути ничего «вопреки» театру не случалось. И цензура меня как-то обошла стороной… Я ведь в «Гоголь-Центре» не играла, с Константином Богомоловым не работала – подобный театр меня не коснулся. В Театре имени Моссовета на сцене матом не ругаются, поэтому я не знаю, что такое цензура. Например, в этом сезоне мы выпустили премьеру по пьесе Леонида Зорина «Римская комедия» в постановке Павла Хомского. Так в свое время эту пьесу закрывали. У Товстоногова спектакль закрыли сразу после премьеры, и дальше «Римскую комедию» преследовала история «запрещенной» пьесы. В ней резко поставлен вопрос об интеллигенции и власти, об их сосуществовании. И насколько неожиданно остро звучит сегодня эта тема. Скажу прямо, нам всем поначалу казалось: зачем ставить пьесу, где эзоповым языком говорится о том, о чем сейчас можно говорить открыто? Но, как оказалось, мы все заблуждались, что это не прозвучит. За год, пока готовился спектакль, очень поменялось время и поменялась ситуация в стране, и каким злободневным он оказался!

– Как вы почувствовали эту злободневность? Изменилась реакция зала?

– Да, атмосфера зала сейчас очень поменялась, и особенно это чувствуется на спектаклях, которые идут много лет. Если раньше зал всегда смеялся в каких-то определенных эпизодах пьесы, то сейчас в театре в эти моменты – гробовая тишина. Зрители понимают, о чем мы говорим, слышат злободневность. Публика устала от бесконечных шоу, переела этой мишуры. И у меня такое ощущение, что сегодня публика приходит в театр уже за другим.

У многих накопилась масса вопросов, и как на них ответить – люди не понимают. Мне кажется, это происходит из-за засилья формата шоу, особенно на телевидении, а люди уже хотят не гламура, не блеска, а глубины и простоты. Чтобы здесь и сейчас на твоих глазах происходило что-то очень настоящее, без накрученных эмоций.

– Вашему театру приходится держать художественную планку вопреки вкусам, навязываемым массовой культурой?

– Это не самоцель для режиссеров Театра имени Моссовета, для его политики в целом. Но, по крайней мере, у нас нет «помойки» на сцене. В одно время многие театры были этим увлечены, хотелось именно в «помойку» окунуться. А вот нас это как-то миновало, слава богу.

– Возможно поэтому чиновники в последнее время так активно и предлагают возродить цензуру, чтобы на сцене все было «чистенько и аккуратно»?

– Это очень сложный вопрос. Хотелось бы избежать излишнего пафоса, но для меня театр – это храм, это дом, в первую очередь, это праздник. Я не очень люблю перфомансы и вербатим, поскольку они, как правило, строятся на документальной основе, на том, что нас окружает в повседневной жизни, а мне по душе больше, когда искусство поднимает человека над действительностью. Это не значит, что надо запретить вербатим или документальный театр. Просто каждый выбирает по себе.

Мила Денева, журнал "Театрал"

http://www.teatral-online.ru/news/13760/
Прикрепления: 8979288.jpg(19Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Понедельник, 02 Ноя 2015, 22:19 | Сообщение # 5
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5251
Статус: Offline
Игорь Ясулович: «Артист всегда испытывает себя»



Игоря Ясуловича больше знают как театрального актера, по спектаклям Камы Гинкаса и Генриетты Яновской, но и в кино у него – внушительный послужной список: около 120 ролей, в том числе в фильме «Девять дней одного года», который стал его кинодебютом. Ясулович окончил курс Михаила Ромма во ВГИКе, где увлечение предметом «пластическая культура актера» привело к созданию Театра пантомимы, а затем к работе по пластике со многими артистами, даже в балете «Чайка», который ставила Майя Плисецкая. 30 лет Игорь Ясулович проработал в Театре киноактера и вот уже скоро 25 лет, как играет в спектаклях Московского ТЮЗа, став их «талисманом». Преподает во ВГИКе и в ГИТИСе.

Игорь Ясулович присоединился к актерам Маяковки. С нового сезона он ввелся в спектакль «Цена» и осваивает роль старика-оценщика Соломона, играет, как и вся команда, на «крупных планах». О том, как произошла неслучайная встреча с режиссером Хейфецем, а больше 20 лет назад – с Яновской и Гинкасом, как пластические штудии во ВГИКе привели к созданию своего театра и уникальному владению внешней формой, Ясулович рассказал «Театралу».

– Вы уже более 20 лет служите в Московском ТЮЗе, который вывел вас в актеры «высшей лиги», и на других сценах давно замечены не были. Что привело вас в Маяковку?

– В Маяковку привел Леонид Хейфец, с которым мы еще в давние времена пересекались, когда он делал спектакль «Часовщик и курица» в Театре Советской Армии, и пригласил меня заниматься всякими пластическими делами. Потом мы часто встречались и недавно волею судьбы оказались рядышком на премьере в нашем театре. Смотрели «Коллекционер», который сделали его ученики. Хейфец сказал, что рад встрече, потому что давно думал предложить мне роль в спектакле «Цена».

Предложение замечательное, но, вы же понимаете, что дело это очень щепетильное и деликатное: раньше в спектакле был занят Ефим Байковский, Царство ему небесное. Я, к сожалению, не видел, как он играл, но, честно говоря, когда мы уже начали работать, понял, что и не хотел бы видеть. Мы совершенно разные люди, даже визуально. Ну и надо было в роли найти свое, вместе с тем не забывая, что в ней был занят замечательный артист, – войти в спектакль, его не разрушая.

– «Цена» в пьесе Артура Миллера – понятие объемное, метафорическое. Из всего, в чем разбираются герои, как в старом хламе, что вам представляется самым ценным?

– Мне нужно долгое время, чтобы освоиться. Это мое личное свойство. Многое, заложенное драматургом и режиссером, раскрывается со временем. Хотя и Хейфец дал очень точные ориентиры, и Миллер разбросал по тексту очень точные замечания. Работа все еще идет, остается масса вопросов. Но вообще это особенность хорошей драматургии – она практически бездонна, открывается и открывается. Причем не обязательно глобальные мысли возникают – может быть, одна маленькая деталь, но важная для человеческого духа.

Знаете, мне очень нравится один образ: я много лет назад был в Веймаре и заехал в небольшой храм, где хранится редкая картина на евангельскую тему – Кранах, если не ошибаюсь – в уголке, внизу, он написал свой автопортрет, а по диагонали с небес провел тонкую красную стрелу как знак избранности художника. Он смиренно указывает, что не сам все это сотворил, а благодаря Всевышнему.

– В спектакле отчетливо звучит мотив «вишневого сада», мотив распродажи «старых ценностей». Вы бы какие сегодня отстаивали, а какие бы выбросили на свалку?

– Да, безусловно, распродажа – это некий образ. Но главное, что здесь происходит между людьми. Как мы должны соотноситься с другими? Зачем мы здесь? «Сколько вам лет?, – спрашивают оценщика. – Больше 90?» В пьесе не звучит точный возраст, но понятно, что ему уже под сотню. Опять же, важно это? Соломон говорит: «Кто знает, что важно, а что нет...» Каждый день заставляет нас это определять и делать выбор. И каждый раз, когда он уже сделан, нас не оставляет мысль: а важно ли это было? Как мы проживаем свою жизнь? Бездарно ли ее тратим?

Вот я смотрю на то, как мы нефтяное изобилие впустую тратили, и думаю: не использовали никак – только проедали. Хорошо это или плохо? Осудят нас следующие поколения или слезут с нефтяной иглы и скажут «спасибо»? Нет однозначных ответов, как и в спектакле.

– «Вы в молодости были актером? – Ну что вы! Я был акробатом!» Этот диалог оценщика Соломона как будто позаимствован из вашей биографии. Не находите? Вы же после ВГИКа занялись пластическими штудиями и Театром пантомимы.

– Во ВГИКе, где я учился на курсе Михаила Ромма, был предмет «пластическая культура актера», преподавал его Александр Румнёв – в прошлом артист Камерного театра Таирова, где и до революции и после ставились спектакли-пантомимы. И мы настолько увлеклись этим предметом, этой культурой, что решили создать свой театр.

– Кстати, как вам удалось его создать? Сегодня это – редкая удача.

– Нам посчастливилось это проделать при помощи Ивана Пырьева, который был председателем Союза кинематографистов при Бюро пропаганды советского киноискусства. Очередным режиссером и куратором в наш Театр пантомимы позвали Зосиму Павловича Злобина, а это человек, который работал с Мейерхольдом и стоял у истоков комплекса упражнений по биомеханике, многие сам сочинял. Скажем, взять и разъять на составные части движение. Исходя из того, что движение начинается от солнечного сплетения и волной идет вверх и вниз, идти пофазово, бежать пофазово, садиться пофазово.

Два года мы жили в режиме: с утра тренаж, с балетным станком и упражнениями по акробатике, потом небольшой перерыв – репетиция, еще перерыв – и спектакль. За первые два месяца гастролей объехали чуть не 60 городов. И когда нас вдруг перевели в Театр киноактера, где мы оказались в вакууме, то благодаря своей «закваске», привычке много работать, мы не сложили ручки. И в общем, можно сказать, что здесь мы возродили театральную жизнь, создавали собственный репертуар.

Опять-таки, здесь посчастливилось работать с Эрастом Павловичем Гариным, который молодые годы провел в театре Мейерхольда и до конца был ему предан. Он ставил «Горе от ума», по форме «учебно-тренировочные работы», которая была в Театре киноактера. Смешно (вздыхает). Так вот, репетирует Гарин сцену, когда Чацкий спрашивает Фамусова: «Я только/ Спросил два слова об Софье Павловне./ Быть может, не здорова?», – и уточняет: «Здесь нужна «элевация», как бы задержка в воздухе. Говорите и поднимаетесь чуть-чуть». Казалось бы, как эти вещи играть? Но замечание Эраста Павловича вдруг осветило изнутри, и стало понятно, что делать. Элевация – это душевное движение.

В Театре киноактера я проработал 30 лет. И не считал для себя возможным заниматься только кино – профессия требует выходить на площадку, требует постоянного контакта со зрителем, поэтому я довольно много играл, благодаря чему, наверно, и сохранил форму. Оно с тех пор и кормит.

– Вас называют «талисманом» спектаклей Гинкаса. Как вы нашли друг друга? Почему они с Генриеттой Яновской разглядели в Вас своего артиста?

– Когда в 90-х в Театре киноактера возникли проблемы, и стало невозможно существовать, произошел очень значимый для меня поворот – Генриетта Наумовна Яновская предложила посотрудничать. С ее приходом о Московском ТЮЗе тогда все заговорили, она сделала очень мощный спектакль «Собачье сердце», с которым театр объездил, наверно, полмира, потом «Гуд-бай, Америка». И искала актера на роль в новом спектакле «Иванов и другие». Я был очень рад, что жребий пал на меня. Не знаю, почему. Наверно, надо спросить у Генриетты Наумовны. В следующем году будет уже 25 лет служения в этом замечательном театре.

– Кама Гинкас считает, что «у нас есть хорошие психологические артисты, но они не очень владеют внешней формой, пластики не знают. И это минус русской школы». Вы согласны?

– Кама Миронович сказал правильно. Но мне кажется, что дело сдвигается с мертвой точки, растет интерес к культуре владения телом. Скажем, я иногда даю своим ученикам посмотреть фрагменты спектакля Стрелера «Слуга двух господ» и прошу, чтобы они попробовали это сделать, но не просто скопировали, а попытались понять, что меняется, когда актер надевает маску, как она начинает диктовать ему пластику.

Вообще артист, который серьезно относится к своей профессии – ну, бывают уникальные случаи, когда владение внешней формой дано от природы, как голос Лучано Паваротти – решает разные задачи, тренирует, испытывает себя.

Скажем, есть спектакль «Черный монах», и есть пространство, которое предлагает режиссер. Кама Миронович вывел меня на балкон нашего театра перед тем, как мы начали репетировать, и сказал: играть будем здесь – над бездной зрительного зала. Я увидел это и вдруг испытал волнение. Значит, и зрителей это должно волновать. Я сначала появляюсь вдалеке, в арьерсцене, а потом, когда убирается свет, должен успеть добежать до балкона и появиться внезапно, как «черт из табакерки». Но это не фокус – это очень важный эффект. И то, что мы с балкона прыгаем вниз, в нашу ловушку, опять-таки не для фокуса сделано, не для того, чтобы поразить. Это продиктовано Чеховым. И это дает определенную атмосферу, какое-то электричество, напряжение, которое возникает. Конечно, для того, чтобы это каждый раз получалось, тело должно подчинятся тебе безотказно.



– Говорят, на сцену в «Черном монахе» вы вышли, когда сломали ногу и, тем не менее, продолжили играть. Как это возможно?

– В самом начале обучения Михаил Ильич Ромм сказал: «Если не явились на съемочную площадку, может быть только одно оправдание – смерть». Вывих, перелом, треснуло сухожилие – спектакль все равно продолжается. Отменять? Задерживать? Нет. Всегда находится выход из положения. Похожая история произошла с нашим молодым артистом за час до спектакля, но он ввелся и играл. Это нормальное решение. Никакого героизма здесь нет. Просто издержки профессии. «То есть гримасы театру», – как говорил один поляк-завпост Валерию Левенталю, когда он делал спектакль в Польше. Вот такие «гримасы» в театре бывают.

– Одной из тревожных тенденций прошлого сезона стала мания доносительства: на театры писали доносы, за чем последовали выпады чиновников и даже прокурорские проверки. Причем пожаловаться сегодня может любой раздраженный и возмущенный зритель, который ничего не понимает в театре. Откуда это взялось?

– Откуда? Родовые пятна. Может быть, надо, чтобы время прошло и новые поколения народились. И, наверно, надо подумать чиновникам о том, какая нездоровая атмосфера сейчас в обществе. Пусть не наивничают и не полагают, что это касается только театральной среды. Это их самих коснется. Это же «прожорливое животное» – мания доносительства. Пускай почитают, скажем, Домбровского «Факультет ненужных вещей», узнают, с чего все начиналось при советском режиме, и предположат, чем это может закончиться в недалеком будущем. Каждый должен – и чиновники в первую очередь – сообразить, что практиковать это и поощрять чрезвычайно опасно.

Все материалы сейчас открыты, возьмите в руки и посмотрите, какие были чистки и какие имена вычеркивались, какие портреты изымались. Все это мы видели. И сейчас перед глазами – Северная Корея. Вы хотите это? Когда я вижу их военачальников в орденах от плеч до колен – на брюках уже ордена – меня оторопь берет. С кем они воевали-то, чтобы все эти награды получить? Ну, дурдом, понимаете? И в Южной Корее – какие лица. Когда я был первый раз лет 10 назад, это впечатляло, и сейчас, когда снова приехал на гастроли, приятно было заметить, какие изменения произошли, пройтись по центру LG, который привозит лучшие музыкальные коллективы, лучшие театральные постановки со всего мира – они проводят культурную политику, открытую всем направлениям в современном искусстве.

Что же нам мешает? Если тебе не нравится спектакль, ты не ходишь, если многим не нравится – многие не ходят. И естественным образом то, что не нравится, угасает. А запрет только возбуждает интерес. Значит, наверно, не надо мракобесия, значит, не надо лезть в театр «со своим уставом». Ну, что эти православные активисты устраивают? И почему безнаказанно? Какие цели они преследуют, непонятно. Мне бы хотелось, чтобы нашелся человек и спросил одного из них: «Десять заповедей, пожалуйста. Помните? Можете сходу назвать? Давайте!». Я абсолютно уверен, что они не смогут.

Т.Власова

http://www.teatral-online.ru/news/14524/
Прикрепления: 6135952.jpg(13Kb) · 0450486.jpg(19Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Четверг, 07 Янв 2016, 14:03 | Сообщение # 6
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5251
Статус: Offline
СВЕТЛАНА КРЮЧКОВА: «Никогда не заботилась о своем имидже»



В БДТ имени Товстоногова выпустили премьеру – «Игрок» по роману Достоевского. Московский режиссер Роман Мархолиа поставил спектакль-бенефис Светланы Крючковой к 40-летию работы актрисы в труппе БДТ. Народная артистка России исполняет роль Бабуленьки Антониды Васильевны Тарасевичевой, богатой русской помещицы, а еще и роль крупье.

– Светлана Николаевна, вот цитата из одного вашего интервью: «Я ничего не боюсь – никакого авангарда, никакой формы, от психологически-реалистического театра до безмолвного»…

– Верно, не боюсь. И не думаю о том, что обо мне скажут. Никогда не заботилась о своем имидже. Тем более вставши с того света пару раз. Считаю, что пока ты жив, нужно все пробовать. И нужно идти за режиссером. Если ты поверил ему, делай то, что он просит. Как говорил Станиславский: «Трудное надо сделать привычным, привычное – легким, а легкое – приятным». Вот такой путь.

– «Игрок». Выбор материала, режиссера – ваш?

– У меня надвигались два юбилея: собственное 65-летие и 40-летие службы в БДТ. Я давно смирилась с тем, что не играю ничего нового. Ни от кого ничего не жду, существую отдельной планетой. Моя работа – в моем доме, сама все делаю (у меня много поэтических программ, сольных творческих вечеров). Да, несправедливо: три роли в театре за 26 лет после ухода из жизни Георгия Александровича Товстоногова. Андрей Анатольевич Могучий, придя в 2013 году в БДТ на должность художественного руководителя, заговорил о том, что надо обязательно поставить что-то для меня. «Пожалуйста. Предлагайте материал», – ответила я. Но ни одного названия за два года мне не предложили. Режиссера предложила я, а он – предложил «Игрока». Я сказала, что я русский человек и хочу играть русский характер на русском материале.

– С чего начали работу?

– С того, что Роман Мархолиа сказал: «Мне бы хотелось избежать бабушки Островского». А текст тянет на это. «Ну что ж ты, батюшка, стал предо мною, глаза выпучил! Аль, может, не узнал?» И напрягаться мне особо не надо бы было: попудрилась и вышла. Нет, у нас – сделанная и отточенная режиссером и артисткой роль.

– Говорят, что Крючкова увидела в Александринском театре спектакль Валерия Фокина «Литургия ZERO», где Эра Зиганшина играет Бабуленьку, и тоже решила взяться за этот материал.

– Я не видела Эрочку в том спектакле. Ну, что мне соревноваться с ней? Она прекрасная артистка, у нее своя ниша, у меня – своя, у Ниночки Усатовой – своя, мы никак не пересекаемся. И, простите, находимся в таком статусе, что нам уже никому ничего доказывать не надо. У каждой свои поклонники. Одним из главных толчков для написания моей автобиографической книги «Разное счастье нам выпадает…» было вранье, которое создавали вокруг меня.

– Я дважды смотрела ваш спектакль и заметила: когда на поклонах зал встает, вам устраивают овацию, кричат «браво!», корзины цветов дарят – вы просто светитесь! Это и есть настоящее актерское счастье?

– Абсолютная правда. Я счастлива, свободна, раскованна, стою рядом со своими молодыми прекрасными партнерами. У нас чудесные ребята. В спектакле существует ансамбль, – то, чем всегда отличался театр Товстоногова и чего долгие годы не было в нашем и в других театрах. Мы друг друга слышим, подхватываем. «Игрок» очень тонко выстроен музыкально – и в смысле текстов, интонаций, и подхватывания одного партнера другим. О каждом могу долго говорить. Все музыкально одарены, замечательно поют. Музыканты, которые смотрели спектакль, отмечают потрясающее многоголосие, спрашивают, чье пение мы записали. Нет, ребята сами поют!

Мы очень любим этот спектакль, ждем его, и когда встречаемся, то сразу бежим друг к другу, обнимаемся, говорим, как соскучились! И главный показатель: этот спектакль любят все службы, которые работают на него: звуковики, осветители, каскадеры, костюмеры, гримеры, реквизиторы. Давно не видела, чтобы в кулисах стояли и смотрели сцены.

«Игрок» дает потрясающий заряд. Удивительно, что в финале мы, артисты, не устаем, а, наоборот – наполняемся новой энергией и жизненной силой. И зал подтанцовывает под музыку на аплодисментах. И даже когда зрители выходят из театра на Фонтанку, то улыбаются и признаются: «Жить хочется!»

Работа шла замечательно. Не терплю разборок в театре: и режиссер не тот, и материал плохой, и партнеры слабые… Мы репетировали с удовольствием, с наслаждением. Я благодарна ребятам: они ждали меня (я заболела), верили, что все у нас получится, и два месяца репетировали без меня, с коллегами, которые произносили мои реплики. На банкете они мне говорили: «А нас так вами пугали! Сказали, что у вас очень тяжелый характер!» (Рассмеялась). «Конечно, – говорю, – мой характер проявляется там, где заканчивается профессионализм тех, кто работает на спектакле. Я считаю, что каждый должен быть на своем месте». И такие разговоры по театру шли: «Зачем вы репетируете? Крючкова все равно играть не будет».

– Критики в голос ругают режиссера Романа Мархолиа за «Игрока», только про вас говорят: «Крючкова – гениальная, выдающаяся, великая!»

– Мейерхольда всю жизнь пинали, и надо было умереть, чтобы стать великим. Мархолиа еще не начал работать в БДТ, а его имя уже стали склонять, поливать грязью…

Мне, конечно, приятно, что меня, наконец, хвалят. Потому что 26 лет после смерти Товстоногова наша питерская критика меня оплевывала, пинала. Обливали грязью или игнорировали. И вдруг стали хвалить. Хотя я все это не воспринимаю всерьез, делю на двести. Критики пишут: «Мы знали, что Крючкова умеет все и без режиссера…» Это неправда. Именно с этим режиссером в его спектакле я проявилась именно так. И зрители этого не знали. Да я сама про себя этого не знала.

В 2003 году мы работали с Романом Михайловичем в Москве, ставили спектакль «Квартет» в его переводе (пьеса Харвуда). Главным героем был Его Величество Театр, а не жалобы, болезни и сожаления заканчивающих свои дни в доме престарелых бывших корифеев сцены. Играли Кахи Кавсадзе, Игорь Дмитриев, Барбара Брыльска, я и четыре молодых оперных артиста. Спектакль прошёл в центре Галины Вишневской 26 раз. Но… Что такое судьба? Продюсер нашего спектакля оказался игроком, проиграл много денег и куда-то удрал из Москвы. Кто знал, что через столько лет мы опять придем к теме «игра»?

Роман Мархолиа открыл во мне в «Квартете» новые краски. Потом мы все время говорили о том, что надо еще какую-то пьесу поставить. Но как-то не срасталось, все упиралось в деньги. Это сейчас уже поняли: черт с ними, с деньгами, жизнь уходит! Будут деньги, а не с кем будет работать.

– Режиссера обвиняют в том, что он «выдрючивается под Европу»…

– А Бутусов, Серебренников, Рыжаков, Могучий, Жолдак, Богомолов – под кого они «выдрючиваются»? Всё что они выпускали, было сделано на Западе еще в 70-е годы. Все было, все повторяется. Окститесь! Другое дело, КАК режиссеры умеют пользоваться этими приемами и оправданы ли они? Когда артиста заставляют встать перед камерой и проецируют его лицо на задник – огромное лицо! – я предполагаю, что должна быть исповедь. А исповеди нет, просто фокус. Тогда зачем это? Я дома могу сделать себе селфи и показать потом в фейсбуке.

Личная приязнь и неприязнь – с этой точки зрения мне никакая критика неинтересна. Я точно знаю, кто из критиков не будет ругать какого режиссера – потому что они дружат. Тот еще ничего не сделал, не сказал «а», а уже хорошо! Поэтому мы были готовы к такому приему.

– Спектакль ругают и за то, что «там ничего нет от Достоевского».

– Никто Достоевскому не изменил, никто его не исказил. Он писал «Игрока», когда был молодым, раздираемый страстями. Все страстны тут: Алексей Иванович, Полина, моя Бабуленька. Русский характер здесь проявлен вовсю. Рома Мархолиа это сделал прекрасно! Очень интересно решен Де Грие. По определению Бабуленьки – «Аполлон Бельведерский». Его играют замечательные ребята из Мариинского театра Герман Шнайдер и Максим Зубарев. Они танцуют, не говорят.

У нас работы яркие, запоминающиеся, а актеров уничтожают в СМИ. Я рекомендовала ребятам не обращать внимания на критиков, которые пишут неприятные для артистов вещи, - безнаказанно, не аргументированно. Рядом спектакль – провал, а они выдают его за победу.

Мархолиа не интересен быт, он ставит про бытие. Умеет делать так, чтобы у людей рождались какие-то ассоциации – не впрямую, не тупо, не примитивно, не морализируя. Умеет дирижировать оркестром. Здесь играет флейта, теперь – стоп, пошли струнные, литавры… Я в этом спектакле боюсь пошевелиться, вздохнуть, если не моя сцена идет. И каждый из нас так существует: мы не мешаем слушать тот инструмент, у которого сейчас соло. Володя Кошевой, замечательно играющий Алексея Ивановича, Игрока – о нем тоже критики умалчивают или говорят: «У нас что, своих артистов нет, что взяли из Москвы?» А ну-ка найдите в Петербурге второго такого артиста, чтобы был интеллектуал, чтобы такой нерв открытый имел, чтобы были такие пластика и энергетика! Полиночка Толстун (играет Полину, возлюбленную Алексея Ивановича) потрясающе здесь работает, неожиданно для себя. Не нежная, тихая девочка, а капризная и резкая, оправданно – как у Достоевского.

– Еще пишут: «Спектакль ни о чем».

– А апокалиптичность, безумный-безумный мир, вавилонское столпотворение? Задумайтесь о себе, о своем поведении и месте в этом мире. Эту тонкую вязь создал Роман Михайлович. Он пригласил Владимира Ковальчука, художника-постановщика, работающего по всему миру. Володя сделал на сцене вокзал. Наша нынешняя жизнь – вокзал, а не стабильное существование на маленьком участке в своей усадьбе. Семьи разъединены. Нас все время куда-то несет, все куда-то едут… Крупье, первая роль, которую я здесь играю, как греческий хор, как рок. Крупье крутит рулетку: «Правила игры в рулетку… Игровой цикл может повторяться до бесконечности».

Это высококачественный спектакль. Посмотрите, какие костюмы – точные, верные, как мне легко существовать, как резко меняется облик моей героини от первого акта ко второму. Замечательная работа художника Фагили Сельской. А музыка! Когда мне Роман Мархолиа сказал, что я буду петь песню группы Rammstein, я пришла в ужас. Я не певица. Группа достаточно агрессивная, неоднозначная, и язык мне чужой. Но когда услышала фонограмму Mein Herz brennt (мое сердце пылает) – тихую, нежную, то поняла, что могу попробовать.

Судьба распорядилась так, что я на два с половиной месяца попала в Германию, и каждый день там говорила кому-нибудь из немцев: «Сейчас я вам песню спою. Поправьте мое произношение». И теперь я с удовольствием пою эту песню. И Полиночка замечательно поет Mein klein Нerz (мое маленькое сердце). И Светочка Обидина по-французски поет Paroles, paroles. Смешение языков, культур – вот среди чего мы все сейчас живем. Это Роман Михайлович очень точно улавливает! Сенечка Мендельсон (генерал), великолепно музыкально одаренный – и его критики недооценили. Его пятидесятилетний, молодящийся генерал, потерявший голову от лицемерки-француженки, на наших глазах становится потерянным и жалким, когда она ускользает. А как он поет! Весь вокал с артистами скрупулезно придуман и отрепетирован. Диджея играет Рома Бромич, он закончил Нижегородскую консерваторию по классу аккордеона (профессионал!). И, хотя он использует на сцене только маленькую часть своих умений, класс все равно чувствуется.

Света Обидина, из небольшого драматического театра, – очень пластичная, яркая, острая, музыкальная. Я позвонила ей: «Могу тебя успокоить. Когда-то в «Петербургском театральном журнале» я и Басилашвили были названы “знаками” в спектакле «Вишневый сад»: «Ходят по сцене два знака, что они есть, что нет. Ужасающий Лебедев…» Разве на это можно обращать внимание?» В 1977 году на гастролях БДТ в Москве мы играли «Тихий Дон» Товстоногова. На спектакль не попасть, толпы, дежурила конная милиция. Олег Борисов показал мне статью критика Зайцева в «Литературной газете». Там было написано, что у Борисова не хватает истеричности и темперамента (а это самые главные качества Борисова!), у Крючковой темперамента совсем нет, она вялая… «Ты все поняла? – сказал Борисов. – И с этого дня никогда не читай, что они пишут».

– А вы читаете, расстраиваетесь?

– Я за честную борьбу: пиарите один спектакль – пиарьте на равных условиях и другой. Пусть зрители сами выбирают. Наш «Игрок» - как Золушка, его просто нет, о нас молчат. А если пишут, то это абсолютно необоснованная негативная критика в адрес артистов. Зачем оскорблять их эпитетом «никакой»? Поосторожнее все-таки надо. Это они рвут свои сердца. «Поэты ходят пятками по лезвию ножа и ранят в кровь свои босые души». Ну, напишите, кто годится на ту или иную роль, кто в нашем театре сделает то, что делают Володя Кошевой, Света Обидина?

– Есть ли у вас обратная связь со зрителями? Вам интересно, что они думают, говорят про спектакль?

– Мне как раз интересно мнение простых зрителей. Я меньше верю словам, больше – делам. На «Игрока» билеты не достать. Мы сыграли всего три спектакля, есть зрители, которые дважды сходили на нашу премьеру. За свои деньги, не те, которых пригласили посмотреть спектакль бесплатно. Есть зрители, которые говорят: «Мы обязательно отправим на этот спектакль своих детей».

– Вы советуете прочитать роман Достоевского перед тем, как идти в театр?

– Нет. А вот после спектакля люди говорят, что им хочется прочитать «Игрока». Так же случается и после моих поэтических вечеров: слушают, как я читаю, а потом дома берут в руки книгу.

От редакции:

Посмотреть спектакль «Игрок» в БДТ имени Товстоногова можно13 января, 6 и 7 февраля.

С.Мазурова, 24.12. 2015. журнал "Театрал"

http://www.teatral-online.ru/news/14939/
Прикрепления: 3991614.jpg(11Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Вторник, 22 Мар 2016, 15:58 | Сообщение # 7
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5251
Статус: Offline
Сергей Безруков: «Наконец-то я сыграл простого человека, а не легендарную личность»

Мы уже привыкли к тому, что в новогодние дни Сергей Безруков появляется на экране в необычном качестве. Можно вспомнить «Иронию судьбы. Продолжение». Там его герой отчасти повторяет историю Ипполита — Юрия Яковлева из фильма Эльдара Рязанова. Потом Безруков стал хипстером в картине «Джентльмены, удачи!», в котором едва угадывались знакомые черты актера. В 2016 году Сергей освоит профессии инженера-электрика и артиста балета.


С.Безруков с А.Матисон и Дм.Хрусталевым. Фото И.Харитонова

— Вы теперь человек занятой и ответственный, руководите театром. Какой должна быть роль в кино, чтобы вы на нее согласились?

— Я и до этого скрупулезно относился к тому, что мне предлагают. Самое важное для меня — хороший сценарий и команда. Фильм складывается из многих составляющих — режиссуры, монтажа, музыки, атмосферы, особой химии, которая возникает на площадке. Недавно я снялся в картине «Млечный Путь» Анны Матисон. Меня заинтересовала добрая и очень тонкая история, которую Аня придумала вместе с Тимуром Эзугбая. Она очень простая, но какая в ней скрыта глубина! Замечательная семейная картина с тонким юмором, какой сейчас днем с огнем не сыскать. И не надо ребенку затыкать уши, чтобы он не слышал потока скверных шуток, на которые богато современное кино.

— Ваш герой говорит, что все будет хорошо. Вы верите в то, что так и будет, когда все плохо?

— Да, верю. Я по натуре — оптимист. В сложнейших ситуациях пытаюсь найти выход. Жизнь — сложная штука. Она полна самых разных событий, в том числе и трагических. И надо попытаться за всем этим увидеть свет. Но для этого надо быть оптимистом, а не пессимистом.

— В вас появилась мужественность, которая приходит к человеку в определенный момент жизни.

— Просто я уже давно повзрослел. И давно не снимался. Года четыре, если не считать телевизионную версию «Высоцкий. Спасибо, что живой!», ни в одной новой работе не появлялся на телеэкране. Повторяли «Есенина», «Участок», «Черных волков», сериалы, снимавшиеся много лет назад. Полтора года продолжалась работа над телевизионной картиной «Временно доступен» Михаила Хлебородова по сценарию Андрея Кивинова, который уже вышел на ТВ. Она с хорошим юмором, вроде бы легкая комедия, но в ней заложен величайший смысл. А если говорить о полнометражном кино, то после фильма «Джентльмены, удачи!» ничего у меня и не было. С тех пор как там попробовал с режиссером Александром Барановым поэкспериментировать над собой, превратившись в хипстера, что для меня несвойственно, я в основном занимался театром. Так что «Млечный Путь» — моя первая картина за последние три года. Мне понравилось, что мой герой — абсолютно простой человек, иркутянин. Его первая профессия, по которой он работал на острове Ольхон, — инженер-электрик. Да, он уже год в Москве. У него есть жена, дети и все те же самые проблемы, как у каждого из нас.

Наконец-то я сыграл простого человека, а не легендарную личность. Мне это даже сложнее — ответственности больше. Какими были великие, мы с вами все равно не знаем. Читаем воспоминания, свидетельства современников и что-то представляем себе. А каков простой человек, живущий среди нас, мы знаем хорошо. Быть убедительным в кадре, став одним из многих, — задача посложнее.

Огромное количество претендентов было на эту роль. Не скрою, что когда меня утвердили, что-то переписывали специально под меня и даже добавили некоторые сцены.

— А вас не смущало, что Анна — не такой уж опытный режиссер?

— А я посмотрел ее фильм «Сатисфакция», и он мне очень понравился. Он как акварель, и Женя Гришковец там очень хорош, и Денис Бургазлиев. Все сделано на полутонах. Даже история опьянения получилась тонкой. Как Аня смогла все выстроить? Я смотрел не отрываясь.

— Помню, как досталось авторам за этот фильм на «Кинотавре» и в программе «Закрытый показ»…

— Ух! У нас только дай волю. Я заметил тенденцию: когда что-то хорошее появляется, не принято хвалить. Недавно был такой случай. Из-за тотальной занятости, гастрольных переездов такая усталость накопилась! Хочется отдохнуть, но график плотный. У меня только что прошли премьеры — «Сон разума» и «Маленький принц» — в Московском Губернском театре. Большие нагрузки! Я бы даже сказал, космические перегрузки. И я не смог дать интервью одному вашему коллеге, после чего он написал, что одним отрицательно настроенным по отношению ко мне журналистом стало больше. Как к этому относиться?..

— Вы так давно на виду, что уже должна быть броня.

— Пытаюсь не обращать внимания. Всем угодить невозможно. Самое главное — твое внутреннее чутье. Интуиция, которая есть у артиста и режиссера, вырабатывается с годами. Ты уже доверяешь своему собственному вкусу, отделяешь хорошее от плохого, на это и ориентируешься. А уж что касается человеческих отношений, хочется, чтобы с приходом Нового года люди стали добрее друг к другу. Понимаю, что жизнь сложная и будет, наверное, еще труднее, но нужно оставаться людьми в любых ситуациях, стараться не обижать друг друга. Жизнь так быстро проходит! И нужно как можно больше сделать добра, чтобы и тебя лишний раз помянули хорошим словом.

Врагов, наверное, будет предостаточно. Но это только лишний раз доказывает, что ты чего-то стоишь в этой жизни. В картине «Млечный Путь» мы попытались поговорить о добре. В ней есть необыкновенная нежность, особенно в финале. Аня достигает этого при помощи классической музыки, в которой разбирается поразительно. А песня М.Магомаева «Луч солнца золотого» работает на подсознательном уровне, так что невольно слезы наворачиваются. Невозможно на это не реагировать.

— Уже дважды вы снимаетесь с юной актрисой Настей Безруковой. И она — не ваша родственница…

— Настя — моя однофамилица. Только на картине я об этом узнал. Так получилось. С Настей я снимался и в следующем фильме Ани Матисон «После тебя» и по ее оригинальному с Тимуром сценарию. Это фильм о танцоре балета.

— Это будете вы? Каков диапазон! От инженера-электрика до танцора.

— Да, я сыграю артиста балета. Очень интересный и неожиданный образ. Таким вы меня еще не видели. Фильм практически снят. Настя Безрукова опять играет мою дочь.

— Докажите потом, что она и вправду не ваша дочь.

— Трудно будет это сделать. Настя похожа и на меня. То, что с ней отрепетировано, она повторит раз двести. Я могу запнуться, сыграть что-то по-другому, а она все сделает так, как с ней отрепетировано. Получается добрая картина, после которой остается ощущения великой нежности и любви ко всем. Вот это ощущение счастья хочется всем подарить в новом году. У каждого свое представление о нем. Каждый о нем мечтает. Кто-то его потерял, кто-то пытается найти, а кто-то уже нашел.

Берегите свое счастье! Это та самая надежда, которую хотелось бы подарить зрителю в новом году. Если он пришел в наш Губернский театр, мы просто обязаны подарить ему надежду.

Я выпустил спектакль «Сон разума» по Гоголю — фантасмагорию, где метафорически воспроизведены мысли и эмоции моего героя Поприщина. Это же «Записки сумасшедшего» Гоголя. Я представил себе, как человек видит все изнутри, залез в голову героя и посмотрел на мир его глазами. Предметы летают, разговаривают. Человек сходит с ума, но все равно в конце надежда есть. Даже в «Веселом солдате» по Виктору Астафьеву, которого мы выпустим в январе, она будет. Это сложнейшее произведение, рассказывающее правду о войне, которую, я думаю, не все хотят слышать сегодня. Но Виктор Астафьев имеет право ее сказать.

Трагедии разворачивается перед глазами. Борис Галкин у нас играет Виктора Астафьева и говорит о добре. У меня слезы наворачиваются, когда я об этом вспоминаю. Только добром побеждает русский солдат, переживший такое количество смертей и трагедий.

Светлана Хохрякова

"Московский комсомолец"от 13.01. 2016

http://www.mk.ru/culture....st.html
Прикрепления: 6904421.jpg(23Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Среда, 11 Май 2016, 15:14 | Сообщение # 8
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5251
Статус: Offline
СЕРГЕЙ УРСУЛЯК: «ВСЕРЬЕЗ РАССКАЗАТЬ ИСТОРИЮ МОЖНО ТОЛЬКО НА ТЕЛЕВИДЕНИИ»



На кинофестивале «Литература и кино» в Гатчине Сергей Урсуляк был председателем жюри. Где бы ни появлялся режиссер, его обязательно расспрашивали о фильме «Тихий Дон», который он снял в 2015 году. И еще всех интересовало, чем занят он сегодня, что собирается экранизировать автор многосерийных фильмов «Ликвидация», «Исаев», «Жизнь и судьба».

– Сергей Владимирович, тяжелый труд – быть председателем жюри?

– Не только председателем, но и членом жюри. Если в таком режиме, как в Гатчине, то это просто очень тяжелый труд. Посмотреть и обсудить за шесть дней 24 фильма – игровых и неигровых! Поскольку после «Тихого Дона» я освободился, то теперь отдаю «долги»: сначала Гатчине, фестивалю «Литература и кино», потом – Питеру, фестивалю «Виват кино России!», где также буду председателем жюри, а в августе – еще и Выборгу, «Окно в Европу». Я долго обещал всем, что, когда освобожусь, тогда и приеду. Меня и «прищучили.

Понятно, что отборщики формируют конкурсную программу из того, что есть. Но часто возникают вопросы, в том числе к Министерству культуры: кому дают деньги на кино? Наше жюри сформулировало замечательную возможность более строгого отбора финансируемых государством картин. Для этого нужно сделать простую вещь: однажды посадить в зал на десять дней тех, кто распределяет деньги, и показывать им по пять фильмов в день без права выхода из зала, без права сказать: «Спасибо, мы уже поняли». Думаю, что после десяти дней такого просмотра ситуация улучшилась бы сразу.


С женой Руфиной Нифонтовой

– Сняв фильм, режиссер мечтает о следующей работа. Кто-то ищет сценарий, кто-то деньги. Что сейчас делаете вы?

– Я ищу тему. Мы с каналом «Россия» остановились на одном романе. Будем писать сценарий. Это известный современный автор, хороший писатель. Пока не стану называть его имени.

– И снова будет сериал?

– Да, сериал. Я не хочу возвращаться к тому, что ошибочно называют «художественным кино». Сейчас всерьез рассказать историю можно только на телевидении. В кино твой удел – поездки по фестивалям, вымученные показы. А на телевидении ты обращаешься к огромной аудитории, тебя смотрят. Любят – не любят, нравится – не нравится – это второй вопрос. По крайней мере, ты понимаешь, зачем работаешь. Я уже снимал полнометражное кино и в какой-то момент понял, что мне скучно: вкладываю много сил, а отдачи эмоциональной – ноль. После телевизионной премьеры даже если тебя ненавидят за то, что ты «взялся за святое» – экранизировал классику, ты читаешь проклятия в свой адрес. Это мощный эмоциональный всплеск.

Сериалы ругают, но все равно смотрят. У нас, русских, такая манера: мы тяжело любим. Нам надо, чтобы «отстоялось». Вообще, на самом деле, разговаривать о картинах – особенно массовых, биографических сериалах – нужно через какое-то время. По первому разу очень многие вещи воспринимаются негативно, непривычны новые лица. Пройдет лет пять – давайте вернемся к разговору. Может, будем поспокойнее.

– Вы переживали из-за отрицательных оценок вашего «Тихого Дона»? Когда разбивали в пух и прах работу режиссера, актеров, музыку критиковали, когда писали в интернете, в СМИ: «Это очередная «клюква», самая большая неудача, Шолохов перевернулся бы в гробу от такой наглости»…

– Я столько плохого узнал про себя за последние годы! Берясь за «Тихий Дон», я прекрасно понимал (и уже говорил о том), что 90% того, что будет написано про картину, я мог бы написать сам еще до начала съемок. Меня не ранит критика, масса критических отзывов не повлияла на мое самоощущение. Конечно, приятно, когда тебя хвалят. Мне было достаточно добрых слов от людей очень уважаемых. Ну, а что толку от мнения человека, который пишет: «Я посмотрел только 15 минут первой серии и понял, что это туфта. Дальше смотреть не буду»?

Нет, Шолохов не перевернулся в гробу. Больше того, скажу, что как раз люди, близкие к писателю – от его родственников до односельчан – восприняли фильм гораздо лучше, чем критики, шолоховеды. Я прекрасно понимал, что если ты берешься за классику, то тебе не скажут: «Ах, какой ты молодец!» И еще учтите огромную инерцию фильма Сергея Герасимова, любовь зрителей к нему, и для кого-то оскорбителен сам факт, что кто-то посмел поднять руку на святое.

– Зато как хвалят вашу «Ликвидацию»! Ее часто показывает то один канал, то другой.

– Счастливое стечение обстоятельств: я никому не перебежал дорогу, никого не оскорбил, легкая картина, замечательное пространство – Одесса, время чудесное, обаятельные герои – всех жалко, всех любишь. Фильм для души, для отдыха. Прекрасно, что такой есть в моей биографии.



– Правда, что вы принципиально снимаете фильмы на пленку, а не на «цифру»? Еще в прошлом году снимали так сериал «Тихий Дон»…

– Хотя меня уговаривали перейти на «цифру», «Тихий Дон» я действительно снимал на пленку. Да, это удорожает производство, неудобно, как считается, в съемочном периоде: нужно больше света, он тщательнее выставляется и т.д. Но пленка дает совершенно волшебное изображение, особенно в руках такого оператора, как Михаил Суслов. С «цифрой» я работал всего один раз, когда она только появилась: снял «Неудачу Пуаро».

– В 1991 году вы ушли из «Сатирикона». Неужели за 25 лет больше ни разу не выходили на сцену?
– Не выходил. Я могу справлять нынче юбилей – 25 лет без театра.

– Не скучаете по сцене?
– Совсем не скучаю.

– И не снится по ночам?
– Боже сохрани!

– А ваша жена Лика Нифонтова и две дочери служат в театре. Жена рассказывала, что когда вы работали в «Сатириконе», то были потрясающим комедийным актером. Легко отвыкли от аплодисментов?

– Я очень много показываю на площадке всем артистам, как надо сыграть – и мужские, и женские роли. Мне этого хватает – для удовлетворения своих амбиций. Я все равно никогда не стал бы таким актером, как Сергей Маковецкий, Константин Райкин, Владимир Машков, Женя Ткачук… И слава богу, что я ушел из этой профессии.

– А почему? Разочаровались в театре?

– Я мечтал быть кинорежиссером еще когда учился в театральном институте. Но понимал, что в 21 год – рановато. Плюс в советское время надо было после учебы отработать в театре три года по распределению. Только я собрался уходить, как в «Сатирикон» пришел Константин Райкин, и началась другая жизнь – молодежная, интересная, стали строить новый театр, я этим увлекся. Но параллельно я все время что-то писал. Дважды поступал и не попадал во ВГИК. А потом появилась возможность поступать без рекомендации на Высшие режиссерские курсы, я воспользовался этим и поступил в мастерскую Владимира Мотыля. Это было в 1990 году, еще при Советской власти.

– А Мотыль в то время снимал? Как известно, у него в советское время фильмы ложились на полку, было много неприятностей с киношными чиновниками…

– Он заканчивал картину «Расстанемся, пока хорошие». У Мотыля никогда не было легких периодов в жизни. Он был непросто живущим человеком, непростого характера, непростых взаимоотношений с миром, настоящий художник.

– У вас замечательная актерско-режиссерская династия сложилась.

– Всего два поколения – я и мои дочери. Я не из киношно-театральной семьи. Никакой династии не предполагалось, и меньше всего на свете я хотел, чтобы дети стали артистами. И отговаривал, и ничем не помогал, не проталкивал.

Саша хотела быть актрисой и сразу поступила. Я узнал, что она поступает в Школу-студию МХАТ, а курс набирает мой близкий приятель, товарищ юности Рома Козак. Я испугался, что он может подумать, будто мне нужно помочь, взять девочку. Позвонил ему: «Рома, ты сделаешь меня счастливым человеком, если скажешь, что Саша не подойдет. Поверь мне, я совершенно не хочу, чтобы она стала актрисой». На что Рома ответил, что разберется без меня: «Не лезь не в свое дело». Я тут же заткнулся и решил, что больше никогда никому звонить не буду. В результате она поступила к Козаку, училась у него и пришла работать к нему в Театр имени Пушкина. Была счастлива, сыграла у него роли, но, к сожалению, Рома ушел из жизни в 2010 году…

Даша училась в другом вузе – Гуманитарном университете, на историко-филологическом факультете, почти его закончила, и вдруг… Щукинское училище.

– Я была на вашей встрече со зрителями, где вам сказали: «У вас такая талантливая жена! Почему вы мало ее снимаете?». По-моему, Нифонтова во всех ваших фильмах занята, начиная с «Русского регтайма».

– Она не снималась в «Долгом прощании», у нее не было роли в «Тихом Доне». Я люблю снимать Лику, но это вовсе не значит, что раз она моя жена, то обязательно должна играть у меня. Есть роль – замечательно, нет роли – значит, нет.

– Вы смотрите театральные работы Саши и Даши?

– Обязательно. Я вообще в театре очень часто бываю – смотрю артистов, молодых и немолодых. Стараюсь видеть их там, где они не хотят специально мне понравиться, а там, где заняты своей работой. Почему я иногда могу брать артиста на роль, не проведя с ним пробы? Потому что видел его в разных театральных ролях и знаю, что он меня не подведет. Считаю, что режиссеры должны ходить в театры, смотреть артистов не у себя в кабинете, а на сцене.

– Часто слышишь, что сейчас нет актеров, какие были в советские времена: Лебедев, Смоктуновский, Луспекаев, Доронина…

– Неправда. Нет режиссеров уровня Товстоногова – если говорить про театр. Или таких мастеров, какие были в советском кинематографе. Поэтому нам кажется, что и крупных артистов нет. Есть. Просто они вынуждены играть дребедень, им не на чем вырасти. Я часто хожу в ГИТИС, в Щукинское училище, все смотрю. В этом году буду председателем Государственной комиссии в «Щуке».

Конечно, большие дарования – редкость, и всегда так было. Но раньше молодое дарование приходило в Театр сатиры и становилось выдающимся артистом Андреем Мироновым. Потому что играло много и развивалось. А сейчас, к сожалению, им предлагают ужасные пьесы, кошмарные сценарии. Из чего получатся артисты? И то пробиваются. В театре хотя бы режиссура сильнее.

– Что вам понравилось в театре в последнее время?

– Очень хорошо работает в РАМТе Марина Брусникина. Мне нравится то, что делает Юрий Бутусов – это всегда замечательно, интересно. Хороший спектакль «Человек из ресторана» поставил в «Сатириконе» молодой режиссер Егор Перегудов, я смотрел еще его студенческие спектакли в ГИТИСе. Часто хожу в Большой театр, мне кажется, что там оздоровилась обстановка – благодаря приходу Урина, и скоро это будет замечательный театр, каким и должен быть Большой.

– Вы смотрите российское кино, в курсе того, что выходит?

– Безусловно. Когда снимаю свое кино, мне не до этого, но когда заканчиваю работу, все смотрю. Отправляюсь на «Горбушку», покупаю диски. Еще и поэтому соглашаюсь ездить на фестивали – там можно посмотреть разное кино.

– На фестивальном «круглом столе» прозвучало: «Вот бы Урсуляк снял фильм о Солженицыне». Вы бы взялись?

– Хорошо бы снять фильм о Солженицыне, о Павле Первом, о Бродском… Есть сценарий – есть разговор, все остальное – намерения.

11.05. 2016. Светлана Мазурова, фото - Ольга Фирсова

http://www.teatral-online.ru/news/15726/
Прикрепления: 1546516.jpg(20Kb) · 6044526.jpg(15Kb) · 1154782.jpg(13Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Суббота, 13 Авг 2016, 18:54 | Сообщение # 9
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5251
Статус: Offline
ТРЕТЬЕ ПРОСТРАНСТВО ОЛЬГИ АНТОНОВОЙ

Народная артистка России Ольга Антонова проработала в Театре Комедии полвека. Принятая в театр самим Николаем Павловичем Акимовым, блиставшая в спектаклях Петра Наумовича Фоменко, удивительная актриса с нежным и тревожным даром ушла из родного театра в одночасье. О незавидном положении театра говорят годами, но…


Фото Григория Семенова

Однако, встретившись с Ольгой Сергеевной, мы не стали обсуждать последние безрадостные обстоятельства ее творческой биографии, хотя ее поступок у меня лично вызывает только уважение. Нет, мы, совсем напротив, решили вспомнить светлые минуты ее актерской судьбы и снова задуматься о секретах ее уникального таланта.

— Ольга Сергеевна! Когда вы впервые почувствовали, что театр — это ваше? Был такой момент?

— Я нечаянно поступила в театральный институт, закончила его и пришла в театр Акимова. Какая-то сцена в спектакле у меня как бы задалась, я это почувствовала и получила острое наслаждение, как от полета, когда во сне летишь над улицей и все видишь, тебя ветер поднимает, и вот такое чувство — наслаждение от легкости владения телом…

— В какой роли это было?

— В какой-то очень незначительной роли. Хотя это был «Дон Жуан» в постановке Николая Павловича Акимова, сцена в гареме, и мне понравилось вставать, двигаться, баловаться, шутить. Это была просто импровизация: Дон Жуан спрашивает: «Кто пойдет со мной?» Все начинают хихикать, закрываться платками, а меня вдруг потянуло, совсем неожиданно для себя, элегантно встать, выпрямиться и застыть, глядя на него. И тут на меня обратили внимание все «гаремщицы», напружинились. А Геннадий Воропаев — Дон Жуан, который очень смешливым был, так открыто и весело расхохотался от того, что дебютантка, только вчера из института, и вдруг ему предлагает такую неожиданность…

Когда я об этой сцене дома думала, она напомнила мне, с каким удовольствием и легко я играла в школьных спектаклях. Была пионерская пьеса, чуть ли не «Красный галстук» Михалкова, я играла мальчика-ученика. Мне было интересно, как мальчики себя чувствуют, как они разговаривают. То есть влезть в существо, которое не я — Ольга Антонова, а другое, совсем инородное. Потом, уже начав играть в театре, я вспомнила, что это ощущение мне нравилось.

— Почему вы сказали, что нечаянно оказались в театральном институте?

— Потому что я готовилась к поступлению в библиотечный институт. У меня был туберкулез позвоночника, я два с половиной года лечилась под Свердловском в потрясающем детском санатории, и родители решили, что нужна сидячая работа. Сначала я ходила на курсы бухгалтеров и получила диплом с отличием, но, проработав год, поняла — не могу. Тогда родители и сказали: библиотечный.

И вот мы как-то пошли на Петропавловскую крепость с девочками зубрить к экзаменам, а рядом оказался Володя Калиш, будущий директор картин на «Ленфильме». Он тогда уже учился на Моховой и готовил друга из Челябинска к поступлению на актерский факультет. Басню я тут же выучила, потому что он раз десять повторял: «Осел увидел Соловья и говорит ему: „Дружище…“», а у того не получалось. И мы начали хихикать. Они обратили на нас внимание, а я стала объяснять: не так вы его учите, он теряет смысл басни, а надо, чтобы он его обрел. А как? А я говорю: надо либо непонимание Соловья сыграть, либо глупость Осла. Вы ему только свою интонацию навязываете, а нужно, чтобы каждый говорил с собственной интонацией. Тогда они предложили нам пойти попробоваться в театральный.

Мы для смеха всей группой, приодевшись, поперлись на первый тур. Басню я уже знала, петь умела, притопывать под музыку могла… Там надо было еще рассказ прочитать, и я пересказала «Дневник одной девицы» Чехова. Несколько предложений из этого рассказа я знала — мы ими с мамой пользовались в обиходе, — а остальное досочинила и рассказала. На второй тур я прошла вместе с этим товарищем из Челябинска. А набирал Борис Вольфович Зон, и он дал мне отрывок из «Кремлевских курантов» — какая-то жутчайшая сцена, которую я даже не помню, кто я там была и что делала. Сцену с нами готовил Опорков, мы ее благополучно сыграли. Единственное, что из этой сцены помню, что я горько рыдала и страдала. И прошла… Я и думать не могла, что так легко с пляжа можно поступить: позагорала, надела платьице и поступила — полная случайность! Я никогда на это не претендовала и не собиралась в актрисы.

— Но в школе же вы поиграли уже?

— А нас никто и не спрашивал, кто что хочет, — назначали. Ты этого играешь, а ты — этого, и все. Я еще завидовала тем, кому давали Снегурочек, но не мне…

— Оказавшись нечаянно на курсе у выдающегося театрального педагога Бориса Вольфовича Зона, каким образом, как вы в себе актрису искали?

— Они настолько нас гениально учили — Зон, Карасик, Агамирзян, что мы этого просто не замечали. Казалось даже, что мы совсем не тем занимаемся, что надо уже сразу одеться и выходить на сцену… Я даже думала: неужели так легко могло быть и в библиотечном…

— А какое положение у вас на курсе было — рядом же учились Тенякова, Мозговой, Костецкий, Тыкке?.. У вас какое-то амплуа складывалось?

— Нет, там было так: кого хочешь, того и пробуй — хоть Короля Лира. Я даже там осла играла, которого в цирке показывают: упрямилась, что-то выкидывала, дрессировщика подсиживала. Мы играли в цирк, и я с большим удовольствием это делала…

— Странно, с вашими удивительными изящными внешними данными только осла играли, что ли?

— Я себя так не воспринимала, я завидовала всем остальным, у меня не было понятия, что я хороша, честное слово. Когда Наташа Тенякова недавно в телепрограмме «Наедине со всеми» сказала, что я на курсе была самая умная, самая остроумная, самая хорошенькая, хрупкая, как балеринка, то я сидела, раскрыв рот… Вот из ее высказывания можно понять, как они все ко мне относились. И сейчас они иногда прорываются и говорят, что многому у меня научились. И Володя Тыкке, и покойный Витя Костецкий тоже говорил, что я была очень образованная… Но я не образованная, у меня просто отец — писатель. Сидишь под столом, в куклы играешь, а за столом — Дудин, Ахмадулина.

Это не образование… в тебя не впихивают — просто в тебя попадает и остается. У меня любопытство было тихое: как люди взрослые живут, о чем толкуют, и если они в разговоре упоминали какую-нибудь книгу или стих, я у отца отыскивала эту книгу, читала, старалась понять, что им там было смешно…

— Вы, наверное, просто были более начитанной, чем однокурсники? Не случайно же в библиотечный собирались…

— Это не я собиралась в библиотечный, это родители сказали, что нужна сидячая работа. Но я читать любила и библиотека была близка… К тому же, когда я поступила в институт, мне было уже 23 года — я же до этого выучилась на бухгалтера, хотя выглядела тогда самой юной…

— В Театре Комедии вы тоже случайно оказались?

Да! Совершенно! Точнее, скажу так: я — мистик. И ничего совершенно случайного не происходит. Дело в том, что я в этом доме родилась, меня из роддома принесли в Театр Комедии со служебного входа на шестой этаж — там жила наша семья…

Когда мы заканчивали институт, Борис Вольфович нас собрал и сказал: собирайте все отрывки за годы учебы, учите из пьес, которые вам больше всего нравятся, идите и показывайтесь, я вас пристраивать не собираюсь. И мы кучей собрались и пошли сначала к Готлибову в Театр оперетты, где взяли Костецкого, меня и Мозгового…

— Почему в оперетту?

— Ну, я пела хорошо, у нас были гениальные педагоги по вокалу…

— Все равно странно для драматического артиста идти в оперетту…

— Мы пошли устраиваться в театры, и так это понимали: в театры! А все остальное — вкусовые различия…

— Вы просто пошли искать работу?

— Да, возьмут — не возьмут… После оперетты пошли дальше. В Комиссаржевку не заходили, потому что Агамирзян с нами работал и уже сказал, чтобы «не рассчитывали». После этих слов мы решили, что пойдем туда в самую последнюю очередь. А дальше — Театр Комедии. Нас с главного входа не пустили, и мы пошли со служебного. И вдруг меня охватывает дрожь — здесь же все мое, родное — и я ошарашенно понимаю, что жила здесь на шестом этаже… По закулисью мы прошли на главную лестницу, и вдруг видим — поднимается такой востроносенький невысокий человечек, поворотливый, энергичный, крылышками машет, как воробышек, словно летит по лестнице. Когда он на нас взглянул, у него оказались невероятно бирюзовые яркие глаза с искринками, как будто два голубых лазера, просто прокалывающие… И веселые. Спрашивает: «Ребята! Вы что здесь делаете?» Мы объясняем, а он говорит: «Приходите в пятницу в три часа». Мы остолбенели! И еще переспросили: «Точно? Зря не придем?»

— Вы понимали, что перед вами сам Акимов?

— Нет, совершенно! Может, кто-то и понимал, а я — нет! Но все молчали ошарашенно… И как-то не обсуждалось, что это был Николай Павлович… Я же ходила на его спектакли, на «Льва Гурыча Синичкина», где хихикала над Филипповым. Но лично не сталкивалась. Я видела его портреты, но он оказался совершенно другой, с таким хохолком взъерошенным. На портретах он более значимый, представительный, а здесь он был как будто свой, из нашей компании, типа подростка, чуть постарше.


«Гарольд и Мод» Постановка Григория Козлова

Приходим мы в пятницу, переодеваемся, готовимся, поставили ширму, а в ней есть щелочка — я подглядываю. Зарубина, Юнгер, Севастьянов, Флоринский сидят, все кого-то ждут, и вот появляется этот воробышек, со всеми здоровается, хитро улыбается, руки так потирает… Ну и мы начали. Сыграли сцену с Ленечкой Мозговым — два узбека из «Глубокой разведки» Крона. Скучнейшая пьеса. Играли с акцентом, я в тюбетеечке, намазанная, с косичками, с пузом и ребенок на руках завернутый — плодоносящая такая узбечка… Потом мы чего-то по очереди прочитали, а потом нас спрашивают: «А петь вы умеете?» Мы?

Надо сказать, что мамин папа был певец и работал в Большом театре. Он учился в Италии у учителя Карузо — старенького дядечки по имени Винценто, который ему голос ставил. В Италию театр посылал, а когда он вернулся, вдруг стал ярым коммунистом… Это были 1918-1919 годы, и его отправили отбирать зерно. В первой же деревне его кулаки избили чуть ли не до смерти, и он помешался, потому что не думал, что попадет в такую трагедию. Его то возвращали в театр, то он в больнице. И когда он выходил из больницы, то там, где они жили — в Воронеже, Тихвине, — если он пел, люди собирались у дома, слушали арии, песни русские. Мама говорит, когда он пел, лампочку в избе выключали, иначе она трескалась. Видно, что-то и мне от него перепало.

И вот, когда сказали петь, я и спела: «Улица, ты, улица, широкая моя!». Меня взяли, а потом мне передавали, что говорили — «вторая Бабанова». А я Бабанову очень любила по радиопостановке «Ромео и Джульетта». Конечно, полезла сразу читать, чтобы больше о ней узнать. Я ей так сочувствовала в этой истории с Мейерхольдом… Ну, а потом была та самая роль в гареме…

— Ну, а все-таки какая была самая первая настоящая роль, которую вы помните всю жизнь?

— Мне очень нравилась роль в «Селе Степанчиково», я там играла мальчика, которому бык снился.

— Мальчика?! Почему именно эта?

— Она волшебная почти роль, мальчик — такого шагаловского разлива. Он не мог врать. Ему не разрешали видеть быка во сне, а бык ему снился, и чем больше запрещали, тем в больших вариациях снился. И я себе напридумывала, какой бык — как у Шагала на картинах, с глазом. И я его так воображала… Бык был шикарный, он мне нравился. Тот мальчик его предать не мог. Бык приходил к нему ночью, дружил, поддерживал, утешал. Я нафантазировала себе состояние этого мальчика и его любовь к быку, сцена была просто душераздирающая и смешная.

— Прямо «Эквус» какой-то! А среди ваших героинь была такая, которая говорила вашими словами, такая вот Ольга Антонова другой эпохи?

— В моей последней пьесе, в «Гарольде и Мод».

— То есть вы — такая?

— Нет, не такая, но такой хотела бы быть — такая мечта. Я даже ей в некоторых местах завидовала, когда играла. У меня там возникали монологи, которые я себе позволяла с ощущением, что эта старушка имеет право поговорить с публикой от себя — как бы от меня, от моей личности. И в зале стояла такая тишина… Моя героиня довела меня до желания высказаться. Я услышала какую-то мелодию, кажется, японскую, с бубном. Звенящая мелодия, хриплый голос, будто шамана. И у меня возникло ощущение галактики, и я запела «Ой, ты, степь широкая…». Это было так красиво! Это не режиссерский прием, это мне продиктовала моя героиня, соавтор моей работы. Она уже мной, Ольгой Антоновой, пользовалась: давай, показывай, что умеешь; что ты, как в мешке сидишь, петь можешь — пой…

Это величайшее наслаждение, такое чувство, что существуют какие-то единицы… Есть единицы электричества, веса, расстояния. И в актерстве эмоциональные единицы существуют. В лучшие моменты игры у меня начинают гореть ладони и я могу сделать паузу, могу правильно пользоваться… хоть мизинцем — и это будет интересно зрителю, и это рождается от острого моего эмоционального подъема…

— И не в голове?

— Нет, не в голове. Рождается от совокупности музыки, эмоциональности, всех моих возможностей — пластических, умственных, — трагедии, комедии, всего, чему меня учили. И сгусток этот я в зал посылаю, и они там это воспринимают и посылают импульс обратно… Но я-то посылаю одну единицу энергии, а мне из зала возвращается 500-600 единиц… Я становлюсь счастливой и сильной, и это самое острое наслаждение… У меня такое ощущение, что когда-нибудь какой-то актер так воспользуется этой энергетикой, что выйдет в какое-то третье пространство, может быть, взлетит, как во сне. А зрители — не просто зрители, они свидетели. И когда мы умираем, эта энергетика внедряется в кого-то другого, кого-то рожденного. Может быть, это бред собачий, но я так это чувствую.

— Как часто вам давали возможность этого полета?

— У Фоменко это было.

— Он понимал сам это ваше состояние?

— Я не позволяла никогда себе с ним об этом говорить: я его так боготворила, что всегда боялась показаться дурой. Но я им очень пользовалась…

— Вы — им?

— Да, именно так. Он был очень ревнив. Например, ревновал к человеку, хорошо рассказывающему анекдоты. Когда все смеялись, ему было обидно. Или когда у какого-то артиста роль вдруг начинала идти, он выталкивал его со сцены и сам начинал пробовать играть с наслаждением тот момент, который артист показал. Ему самому в этом хотелось купаться. И я знала, что какое-то очень хорошее предложение по роли его обезоружит и он заревнует. Я находила обратное, чтобы он от этого оттолкнулся и дал делать все наоборот. Иногда он на это «покупался», и я была счастлива — делала то, что хочу. По-моему, в актерском деле поймать этот момент — самое главное. А все остальное — выучить текст, выполнить задание — просто. Не родив своего откуда-то непонятно откуда, ничего не получишь.

— Были моменты, когда вы почему-то прошли мимо удачи?

— Были. Я начинала работать над Жироду с Фоменко, «Троянской войны не будет» — Елена Прекрасная. И как-то сходу ее поймала… Фоменко как раз ушел снимать «На всю оставшуюся жизнь», и мы спектакль выпускали девять месяцев. Когда он после съемок вернулся и снова начал репетировать, она ушла. Елена от меня ушла, понимание ее, восхищение ею ушли. Иногда нужно спечь блинчик вовремя. То ли она перегорела, то ли я потеряла веру в себя… А как только начинаешь думать о том, что ты не сделаешь… Об этом нельзя думать. Начинаешь лепить — надо лепить не останавливаясь: как только останавливаешься и задумываешься, то получается лепка другого лица, а не того, которое ты первоначально лепил. Она до того у меня не получалась, что текст терялся. На премьере я вышла и не помнила ни одного слова. Она просто повернулась и ушла, и стою я — красивая, в паричке, с голой грудью — и ни одного слова не знаю. Мне подсказывают — говорю. Но что говорю — текст повторяю, как робот.

Провал такой настоящий, ну, дотянула до конца и была в ужасе, спросила даже Петю, что делать. Ее нет, не потрогать — не сообразить. Не могу представить ее и все, не знаю, откуда приехала, зачем, почему, ничего кроме ужаса, а это же зрителю передается. Понимаешь, что происходит на сцене? И что происходит в зале? Поэтому, когда выходишь, пусть даже режиссер не знает, что у тебя внутри, но я должна выходя знать: я кто? Зритель считал этот смысл — молодец, не смог — его проблема, но я знаю, что я танк с бензином, и вы должны увидеть, что он у меня есть. Как у хорошего певца после хорошо спетой верхней ноты еще должна оставаться толика голоса. И ты поешь свободно, зная, что не сорвешься. Ты сыграл роль, но мог бы доигрывать ее еще в трамвае, в метро. К тебе обращаются, а ты можешь продолжать беседу на уровне того человека, которого играешь… со своими тараканами, со своими завихрениями.

— А что ж с Еленой Прекрасной?

— Я ее сделала через год. Все это время в день спектакля просыпалась утром и говорила себе: «Господи! Опять „Троянцы“! Хоть бы кто-то заболел, хоть бы война, хоть стихийное бедствие — лишь бы отменили!» И тут же вопрос: ну почему не отказалась, ведь могла же?! А не отказалась — решила так: я не буду заниматься всей ею: руки, спина, кто родил ее, откуда она. Я только в одном кусочке сцены постараюсь плавать. И буквально по 10 минут каждую сцену я делала правильно, не зная, что будет потом, почему и как это происходит. Но в каждом этом кусочке возникало то, что открывало путь дальше. И приехал Петр Наумович через год, посмотрел спектакль и сказал… А он никого не хвалил! И вдруг он говорит: «Единственный, кто вырос за этот год, — это Антонова». А я в этот момент была уже в таком состоянии, что все наши артистки бегали, мерили платье и ему показывались на эту роль… и я уже ее отдавала. Но вот в этом потерянном состоянии я говорила себе: «Ну, отберут, я хоть сделаю то, что я хочу». И было такое утро перед его приездом, когда я проснулась и подумала: «Сегодня „Троянская война“… А я хочу…» И такая награда — его слова!

— Сейчас, после ухода из Театра Комедии, которому отдана целая жизнь, что вы ждете от сцены?

— Меня сразу пригласили несколько театров, я выбрала тот, до которого легче добираться!.. И есть пьеса, о которой я мечтаю. Хотелось бы мне по жизни, чтобы мне ее предложили. Как бы я оправдала их ожидания!

Александр Платунов, журнал "Театральный город"

http://goteatr.com/archive/n11/trete-prostranstvo-olgi-antonovoj/
Прикрепления: 0876042.jpg(17Kb) · 9903581.jpg(16Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Вторник, 29 Ноя 2016, 19:08 | Сообщение # 10
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5251
Статус: Offline
ВАЛЕНТИН ГАФТ: «ДУША БОЛИТ…»



Валентин ГАФТ – актер редкой судьбы, на чью долю выпало множество мытарств, но который знает и вкус настоящей победы. Поэтому наш первый вопрос…

– Валентин Иосифович, на ваш взгляд, вопреки чему сегодня существует театр?

– Я ненавижу слово «вопреки». Не надо вопреки. Надо вместе двигаться, тем более есть куда. Вот Марк Захаров, например, сидит напротив. До его уровня нам всем еще идти и идти. Но надо идти по традиции, которая была заложена. Театр – это не какой-нибудь дерьмовый спектакль, где артисты ходят голые и счастливые. Публика плюется, а они играют – вопреки ожиданиям, представлениям о театре. Зачем они нужны?

– Вы всегда готовы вести со зрителем откровенный, честный диалог. Сейчас о чем-то болит душа?

– У-у-у, душа болит. Понимаете, без боли (не подумайте, что я мазохист) профессия, которой мы занимаемся, невозможна. Я на себя это беру. Без боли выходить на сцену нельзя, даже когда ты играешь страшно смешную комедию. Жизнь так устроена. Но это не значит, что ты все время грустный ходишь и говоришь: «А-а-а, мы смеемся, а где-то совсем плохо человеку».

Мы нужны друг другу. Я когда вижу, сколько собрали детям, думаю: «Господи, это же не я сделал. Это сделали мы, все вместе, люди, которые пришли». Благотворительный вечер – это один из самых лучших поступков, которые мы совершаем сегодня. Мы идем на это, потому что душа просит, потому что сами нуждаемся в том, чтобы помогать. Так уж человек устроен… Всем не поможешь, но что-то делать надо и как можно активнее.

Я говорю красиво, это не значит, что я также красиво живу – я разный, всякое бывает. Но я всегда счастлив, когда вижу, что получилось помочь не своими десятками, а тем, что ты делаешь.

– Семь лет назад вы получили «Звезду Театрала» за спектакль «Сон Гафта, пересказанный Виктюком», и тогда казалось, что сталинский ренессанс – это абсолютный абсурд, но вот прошло совсем немного времени, и интерес, даже любовь к сталинизму растет. Почему это происходит, как вы думаете?

– Сталинизм – это страшно, но разбираться в этом не нам с вами. История будет разбираться. Я про себя скажу. Почему я написал пьесу, где Эдик Радзинский настолько заработался в архивах, что друга своего принимает за Сталина? Я хотел, чтобы в этой пьесе товарищ Сталин сделал, казалось бы, невозможное – попросил прощения у страны, у народа, у людей. Это есть в пьесе, но этого не было в жизни. Если бы сюда пришел поэт Заболоцкий, которого замучили на Лубянке и казнили, когда он уже был мало похож на человека, и если бы пришел летчик-истребитель Покрышкин и сказал, что Сталин – человек, благодаря которому мы выиграли войну, кто из этих двух людей оказался бы прав? Кто из них? Страшно и то, и другое. Поэтому долго еще будут возвращаться к имени Сталина. Но я не намерен его защищать. Он мерзопакостный человек, и я написал это словами Жукова:

Ты убивал всегда,
Тебе все было мало.
Ты никогда не думал о солдате,
Ты маршалов валил и генералов,
Их матерей, сестер и братьев.
Замучивал людей ты на Лубянке,
Там рушились сердца и разрывались жилы,
И эти онемевшие останки
Не довозили даже до могилы
37-й и все с ним рядом годы –
Кровь на твоих руках…




– Вы же помните, как разоблачали культ личности и теперь вдруг опять запахло тоской по тирану…

– Раньше я думал, что эта тоска никогда не вернется. В 1956 году я снимался в фильме «Поэт» у Бориса Барнета. Съемки проходили в Одессе, в гостинице «Красная». И я жил в номере вместе с Петром Алейниковым.

Каждый день Петр Мартынович спускался в вестибюль гостиницы. Делал он это приблизительно в полдень, чтобы в фойе было многолюдно. А, надо сказать, что Алейников по своему складу был типичный актер – все время в каком-то образе. И, обратив на себя внимание публики, он подходили к огромному портрету Сталина (тот был изображен во френче и в сапогах), пристально его разглядывал, будто молился (напоминало это моноспектакль), и вдруг минут через десять резко поворачивался и спрашивал на все фойе: «Это кто это?» Тишина, пауза, все замирали. А он повторял свой вопрос все громче и громче. К нему хотели подойти за автографом, но видно же, что человек «в образе». Наконец, он окидывал всех победным взглядом, словно хотел сказать: «Как мне надоело бояться «Этого»… Потом подходил впритык к портрету, смачно плевал и возвращался к себе в номер. Так он боролся с глубоко в нем сидящим страхом. Он видел репрессии...



– Драматичных стихов у вас становится все больше, не объясняется ли это тем, что у нас критика и сатира сейчас не в моде?

– Смотрите, на встрече с Виктюком я показал свои стихи – и мы с ним сделали на телевидении – может, видели – «Мне снился сон». Это была поэтическая передача, и, может быть, она «толкнула» то, что накопилось. Я никогда не думал, что буду писать стихи. Никогда в жизни. Но накопилось что-то. И это мучительная вещь. Но мне иногда нравится истязать себя.

Хищный клюв не прячут судьи,
Кровь заклеванных – во мгле.
Умирая, стонут люди,
Ищут Бога на земле.

Мир, как будто одурманенный:
Видя мерзости, молчит.
Ночью нервный, утром каменный,
Редко правду говорит.

Я молюсь, прошу прощения
за невольные грехи,
И в молитву о спасении
превращаются стихи.


– Вы начинали в эпоху, когда каждый театр четко ассоциировался с именем режиссера. БДТ – это Товстоногов, Театр Маяковского – Гончаров, Театр сатиры – Плучек, Театр на Малой Бронной – Эфрос. Почему сейчас значительно меньше таких островков?

– Действительно, некое обмельчание произошло. Видимо, эпоха такая. Хорошие режиссеры есть, а настоящих лидеров очень мало. И, к сожалению, к ним относятся не всегда уважительно. Я хочу сказать о Галине Борисовне Волчек. Она сделала очень много замечательного в театре. Но Галина Борисовна почему-то отчуждена многими критиками. Она очень большой режиссер. Сорок с лишним лет работает главным режиссером. Я много играл в ее спектаклях, и, когда мы репетировали, она делала такие потрясающие выдумки в стиле Художественного театра, что это придавало пьесам иное звучание. Этого режиссера я ставлю в число очень крупных деятелей не только нашего, но и мирового театра. Критики почему-то не считаются с этим.

– А почему, на ваш взгляд, так происходит?

– Трудно сказать. Но она всегда держала перед собой строгую цель. Она знает, о чем каждый ее спектакль. И эти традиции, разумеется, были заложены в театре еще Олегом Ефремовым.
Я очень тоскую по тем временам...

Живых все меньше в телефонной книжке,
Звенит в ушах смертельная коса,
Стучат все чаще гробовые крышки,
Чужие отвечают голоса.

Но цифр этих я стирать не буду
И рамкой никогда не обведу.
Я всех найду, я всем звонить им буду,
Где б ни были они, в раю или в аду.

Пока трепались и беспечно жили –
Кончались денно-нощные витки.
Теперь о том, что недоговорили,
Звучат, как многоточия, гудки.


13.08. 2016. Т.Власова, В.Борзенко

http://www.teatral-online.ru/news/16376/
Прикрепления: 8810141.jpg(24Kb) · 1496338.jpg(19Kb) · 3037988.jpg(31Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Среда, 18 Янв 2017, 11:13 | Сообщение # 11
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5251
Статус: Offline
АЛЕКСАНДР ФИЛИППЕНКО: «ОДНАЖДЫ В ТЕАТР Я ПРИШЕЛ С КИРПИЧОМ»

Для Александра Филиппенко нет запретных тем в искусстве. Благодаря кинематографу он стал самым ярким представителем «темных сил», сыграв Азазелло, Коровьева, Кощея, Смерть и прочую нечисть. Однако в театре это совершенно иной артист – мастер комедии и гротеска, в творчестве которого в последние годы все громче звучит гражданская позиция.



«Сон Гафта», «Предбанник», «Последнее свидание в Венеции», «Скрытая перспектива» – лишь некоторые звенья столь сложной цепи. Об актуальности Солженицына, непредсказуемых поворотах судьбы и роли случая в жизни Александр Филиппенко рассказал в интервью «Театралу».

– Александр Георгиевич, такое впечатление, будто вы задались целью перевести на язык театра всего Солженицына. Сперва «Один день Ивана Денисовича», сейчас «Крохотки», за ними последует, наверное, и «Архипелаг ГУЛАГ»?

– «Архипелаг», я думаю, обладает полиграфическим эффектом. Это для чтения «один-на-один».

Что касается «Одного дня Ивана Денисовича» – в чистом виде его величество случай. Раздался звонок из Библиотеки иностранной литературы. Мне предложили поучаствовать в интересном мероприятии: наша и чикагская библиотеки обсуждают одну книгу. Сначала был Фолкнер, а теперь читатели выбрали «Один день Ивана Денисовича». И просят меня прочесть главу из повести. Не раздумывая, ответил, что готов. Вечер прошел с успехом. В первом ряду сидела Наталья Дмитриевна Солженицына. После спектакля мы долго с ней беседовали. В ту пору был еще жив наш великий художник Давид Боровский, и первые идеи оговаривались с ним. Потом уже и сын его – Александр предложил четкое световое решение. И получалось, что репетиции спектакля продолжались уже вместе с публикой. Продолжались по точным замечаниям Натальи Дмитриевны – так неожиданно зарождался сценический вариант «Одного дня Ивана Денисовича».

– Получается, что и «Крохоткам» была заранее уготована сценическая судьба?

– Здесь снова все произошло по воле случая. Первый звонок был от Алексея Уткина («золотой гобой России»). Договорились о встрече. И у меня в гримерной после спектакля присели обсудить будущую работу (мы хотели сделать совместный поэтический концерт, выбирали программу) и вдруг между делом вспомнились «Крохотки». Алексей сказал: «Наш ансамбль записал диск с прелюдиями Шостаковича. У меня предчувствие, что все это можно совместить с «Крохотками».

Я прихожу домой, читаю «Крохотки». Звонит Уткин: «Запись достал, завтра встретимся». Завтра встретились, посидели: раз, раз, раз. Подожди, так все сходится! По звуку и по «болевым точкам» и Солженицын, и Шостакович удивительно сочетаются друг с другом.

Звоню Наталье Дмитриевне и бодро рассказываю про эту идею. В трубке пауза и осторожно прозвучало: «Да, вполне может быть. Давайте подумаем…»

И стали мы совместно думать, потому что читать Солженицына очень непросто. Сейчас программа готовится к выпуску, и Наталья Дмитриевна колоссальную помощь нам оказала: нужно было учесть множество нюансов, поскольку Солженицын к инсценировкам относился настороженно.

– Когда Александра Исаевича не стало, к его творчеству был повышенный интерес. Но прошло уже несколько лет. Не чувствуете вы одиночества, когда выступаете с его произведениями?

– Нет. Слово Солженицына и сегодня звучит современно. Я читал «Крохотки» даже в Школе-студии МХАТ. Все прошло отлично и «раздумчивые паузы» были и смех. А в конце ребята подошли и говорят: «Сейчас бы еще раз послушать!» Это подтолкнуло меня произносить вступительное слово. Настроить публику на совместную работу и сердца и ума буквально с первых фраз Солженицына.

– Ваш излюбленный стиль на сцене – гротеск. А сочетается ли с гротеском творчество Солженицына?

– Сочетается. Я даже сам не ожидал, но смеются зрители на «Одном дне Ивана Денисовича». Там и в тексте уже есть определенный посыл, а я как «рыбак» вожу зрителей по тихим заводям, а потом внезапно – хлоп! – и подсекаю. Юмор сменяется болью за человеческую судьбу, загубленную в сталинских лагерях... И всегда в финале все встают, как в минуту Памяти.

Не скрою, были у Натальи Дмитриевны замечания, она приняла мой вахтанговский подход и поддержала, однако добавила: «Александр, меньше графики – больше акварели». А в «Крохотках» на ее поправки объясняю, что почти весь мой чтецкий опыт «прорастает» из ранней «Таганки», где я работал в начале 70-х, а Наталья Дмитриевна мне в ответ: «Ну и прекрасно, хорошая любимовская школа, но только в «Крохотках» давайте без Брехта».

Дальше хочу только отметить, что в нашем театральном училище Борис Евгеньевич Захава поставил бы Наталье Дмитриевне зачет по режиссуре.

– На «Таганке» вы работали в годы расцвета театра. Но в последние годы там многое изменилось: следите за его судьбой?

– Для истории нашего театра «Таганка» навсегда останется великой «Таганкой» эпохи брежневского застоя. Что касается меня, то я встретил там и пятилетие, и десятилетие театра (это был 1974 год). И сколько памятных событий с этим театром было связано помимо великих спектаклей. Например, я организовал первый концерт джазмена Алексея Козлова с первым составом джаз-рокового ансамбля «Арсенала». Юрий Петрович был в отъезде. Николая Лукьяновича Дупака (директора) слово «джаз» не пугало, и мы с месткомом замаскировали концерт «Арсенала» под вечер отдыха театра на Таганке и «Современника». Алексею важно было собрать свою публику в центре Москвы. Дело было летом после спектакля, погода отличная, жара прошла, но уровень звука и уровень публики был за 100 градусов.

А еще был футбол. После августа 68 года прошло не так много времени, а театре объявление: «СССР – ЧССР Футбольный поединок». И внизу помельче: «Театр на Таганке – Латерна Магика». На поле вышли и Фарада, и Шаповалов, и Хмельницкий… Мои чешские друзья долго помнили, что Хмельницкий им два гола забил.

И третье «дело-грандиозо» (при этом надо вспомнить какая удушающая атмосфера идеологической цензуры царила вокруг) – наши поездки на весь выходной вторник в Белые столбы. Мы называли это «доворовыванием культуры», поскольку только там можно было посмотреть современное достойное зарубежное кино, которое не шло в прокате. Утром дирекция заказывала нам автобус. Мы везли шоколадные наборы для киномеханиц и билеты в театр для руководства Госфильмофонда. Три фильма смотрели за один раз. Глубоким вечером шли возбужденные через березовую рощу на электричку.

– То есть своего рода диссидентство?

– Это был дух Таганки того времени. Потом появились закрытые просмотры в «Иллюзионе», которые начинались в 11 вечера. Такой своеобразный ночной киноклуб театральной молодежи. Но за этим уже о-о-очень следили соответствующие органы. А мы чувствовали себя свободно… В Театре «Моссовета» мы играем спектакль Юрского «Предбанник», – там есть такая фраза: «Мы пришли из тесноты и неволи, где у нас была свобода плевать на эту тесноту и неволю».

А «Таганка» всегда давала ощущение, будто есть островок свободы. Кстати, Юрий Петрович уже тогда пытался перевести всех на договор. Но его затея не реализовалась, поскольку в правовом и финансовом отношении у актеров слаба была защита. Да и опыта составлять договоры у нас не было. Я убедился в этом лет десять спустя – в 1983 году, когда снимался в кино с американским артистом. Его договор с киностудией был толщиной с Большую советскую энциклопедию. И, разумеется, это не шло ни в какое сравнение с моим жалким листочком договора, который я подписывал когда-то на киностудии в те годы.

– Наверное, большую часть листа занимала графа «актеру запрещается»?

– Нет, почему же? Не запрещается, а актер «обязан», «обязан», «обязан»...

– С советских времен прошла уже четверть века, но не кажется ли вам, что у театров все равно еще слабый опыт для заключения договоров с артистами?

– После того как российский театр из Идеологического отдела перешел в Отдел соцуслуг, он приобрел новое качество. И, наверное, в этом качестве успешнее могли бы работать «сборные» труппы. Театр-Дом закончился вместе с театром Ефремова, Товстоногова, Эфроса, Любимова…

Ну, это вы меня своими вопросами куда-то ни туда заманили. Нужно уметь вести диалог «актер-директор», нужно четко оговаривать права и обязанности. На дворе XXI век, а множество театров наших по-прежнему живет в старом времени.

– А почему процесс перехода на новые рельсы такой долгий?

– У Довлатова есть слова о том, что советская власть внутри нас сидит. Нужно побороть в себе коллективную безответственность, лень, ложь …

– Сегодня вы играете в спектаклях Театра Моссовета, «Современника», «Школы драматического искусства». А еще в вашей жизни были Театр Вахтангова, Et Cetera, «Сатирикон» и «Табакерка»…

– За этой работой стоят десятки сыгранных ролей. Но при этом на улицах мне по-прежнему говорят: «Привет, Кощей». Недавно и вовсе мужик подошел, похлопал по плечу: «Кощей, ты говорил, что наше время еще не наступило. Так вот оно, наконец, пришло». Впрочем, бывают и совершенно неожиданные случаи. Например, меня встретил джазмен Герман Лукьянов. Я думал, он скажет теплые слова про монолог Славкина о джазе, который я читал в программе «Вокруг смеха», а он говорит: «Спасибо вам за Гоголя». Или на улице подошел человек: «Вы ведь играли командира подводной лодки?» – «Да, это был фильм «О возвращении забыть». Мужчина отдал честь: «Командир подводной лодки в отставке. Спасибо!»

– Я начал перечислять театры, в которых вы работали. А все-таки из этого перечня, какой театр вам дороже всего?

– Вахтанговский. Я работал там целых 20 лет после «Таганки» и это было как переход на другую планету. Моими первыми партнерами стали Борисова, Гриценко и Пашкова. Великая школа! А потом во многих спектаклях я был партнером Михаила Александровича Ульянова. Я сыграл Бухарина при его Ленине, Жданова при его Сталине, Бекингема при его Ричарде Третьем. Только истинно свободный человек мог себе позволить играть в те времена «вечно живого Ленина», а назавтра – «мерзкого убийцу Ричарда»

Эта была настоящая академия. И к счастью, когда я пришел в театр на Арбате, я уже и в кино снялся, и на эстраде с сольными программами выступал. И старался выбирать, в каких проектах участвовать. Михаил Александрович говорил, что репутация складывается годами, но разрушить ее можно за одну секунду. «Следи за этим, – говорил он. – Потому что всегда найдется внимательный зритель, который не простит тебе промашку».

– И вы, конечно, ни разу не испортили свою репутацию?

– Трудным и ответственным был срочный ввод на роль Бекингема. Ульянов мне сказал, что в спектакле произошли перестановки и после десяти репетиций придется играть мне. Сколько лет прошло, но я и сейчас с содроганием вспоминаю те дни. «Провалится Филиппенко или нет?»… Сначала я встретился с переводчиком Михаилом Донским, и мы долго бродили по Переделкино – говорили про шекспировские времена. Однако роль получалась с налетом шиллеровского романтизма. Ходил маялся за кулисами и вдруг набрел на декорационный сарай, провел ладонью по стене, нащупал кирпич и у меня как промелькнуло – вот! – по Гротовскому – память тела, которая разбудила эмоциональную память, отбросив Корнеля, Расина, я ощутил другую фактуру шекспировского времени. Вспомнился английский фильм «Лев зимой», где герои ходят среди коров и кур, а под ногами у них – месиво из помета, крови остатков еды… и роль сложилась.

Но это только начало истории, поскольку каждый раз перед второй картиной я шел в этот сарай – гладил кирпичи. Шло время. Но однажды в начале сезона в сентябре, заглянул в сарай перед второй картиной – пощупал стену рукой, а там известка. Летом был ремонт, и мои кирпичи покрыли штукатуркой. Как думаете, какие были мои действия? На следующий спектакль я принес старый кирпич с Арбата. Он долго лежал в моем гримерном столе, наводя ужас на наших уборщиц.



– Вы считаете себя баловнем судьбы?

– Баловнем судьбы я себя не считаю. Мне все давалось Трудом, Работой. Но зато я встретил много хороших людей, прекрасную литературу, и гениальных партнеров – это было мое третье высшее образование после Физтеха и Щукинского училища.

07.01. 2017.

В.Борзенко

http://www.teatral-online.ru/news/17304/
Прикрепления: 2486876.jpg(12Kb) · 8637424.jpg(31Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Вторник, 21 Фев 2017, 16:51 | Сообщение # 12
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5251
Статус: Offline
ЕЛЕНА СОЛОВЕЙ: «Надо воспитывать в себе силу»



Через несколько кварталов раскинулся Гудзон, парят в вышине башни Манхэттена, но здесь тихо и спокойно. Городок Фэр-Лон — отсюда начинается знаменитая «одноэтажная» Америка, именно тут более четверти века живет народная артистка РСФСР Елена Соловей. 24 февраля обожаемая миллионами кинозрителей актриса отметит юбилей.

Мы встретились накануне, чтобы вместе вспомнить ее звездные роли, обсудить любимых режиссеров, поговорить о сегодняшнем житье-бытье вдали от Родины.

- Предлагаю начать с абстрактного «красота это...».

- Талант, прежде всего. Сейчас часто говорят о ком-то «она символ красоты». Но символы меняются. Талант же быть красивой — величина неизменная, демократичная, вневозрастная. Недаром и простая домохозяйка может быть на удивление привлекательнее какой-нибудь кинодивы.

- Вы с раннего детства мечтали стать актрисой. Настолько были уверены в своих сценических способностях и внешних данных?

- Никогда не мнила себя красавицей. Хотя, конечно, не считала и дурнушкой. Я очень не любила смотреться в зеркало. И это не кокетство. То, что кинозрители в дальнейшем воспринимали Елену Соловей как красивую женщину, результат большой работы вокруг меня. Каждый образ, если мы говорим о кино, создается волшебными руками гримеров, талантом оператора и любовью режиссера. Все складывается воедино.

Вы знаете, вот это детское «хочу быть...». Позже в интервью я часто утверждала, что по образу жизни актрисой не являюсь — актрисой управляет «драйв», стремление пестовать свой имидж, двигаться к выбранной творческой цели, развивать успех, проходить сквозь стены ради кинопроекта, который добавит славы. У меня ничего подобного не было. К слову, Никита Сергеевич Михалков однажды заметил: «Лена не побежит даже за звездной ролью, если ей придется оставить дома больного ребенка». Наверное, тут и проходит водораздел. Настоящей актрисе сложно иметь семью, ибо приходится полностью отдаваться профессии, для чего, возможно, поступаться личным счастьем, материнством.

Но, с другой стороны, сейчас, спустя годы, думаю: рассуждая так о себе, я несколько обманывалась. Ведь желание играть захватило меня еще ребенком, мне всегда нравилось примерять разные образы. В красноярской школе — хор и театр. Потом в Москве ходила в драмкружок, принимала участие в бесконечных конкурсах чтецов, завоевывала премии. Так вышло, что оказалась среди детей, которые в 1963-м приветствовали проходивший в советской столице Всемирный конгресс женщин. Еще школьницей выступала на телевидении. При этом летело все само собой, сверхусилий не прикладывала. Но получала мало с чем сравнимое удовольствие.

- А родители как воспринимали?

- Терпеливо. Девочка же занята. Никто не предполагал, что речь идет о жизненном выборе. Они не относились к увлечению серьезно. Когда я не прошла в Школу-студию МХАТ и решила никуда более не поступать... вот тут у родителей была драма. Ведь я хорошо училась. И папа с мамой гордились моими пионерскими выступлениями, но дочь — артистка? Да они вообще не понимали, что за профессия такая.

- Однако сложилось как нельзя лучше: спустя год Вы поступили во ВГИК и еще в студенчестве попали в кино.

- Со второго курса я начала сниматься: на киностудии имени Горького в фильме «Король — олень», в телеспектакле «Цветы запоздалые». А еще ранее — у Рустама Хамдамова, в курсовой работе.

- Когда же появилось ощущение: «Я — актриса»?

- Не сразу, значительно позже. Хотя... Дипломный спектакль во ВГИКе ставил наш мастер Бабочкин, «Стеклянный зверинец». Я в нем играла Аманду Вингфилд. Как осталось в моей памяти и как читала позднее у Бориса Андреевича в его дневниках, постановка имела огромный успех. Скорее всего, в тот момент и возникло какое-то необыкновенное чувство: да, мы можем, я могу, я — артистка.

- Та самая короткометражка Хамдамова и Киселевой «В горах мое сердце» считается одним из самых ярких Ваших появлений на экране.

- Это было словно наитие, легкое дыхание. Я сейчас часто стараюсь воскресить свое ощущение молодости, вспомнить, что чувствовала, как воспринимала жизнь и первые прикосновения к кинематографу, — и не могу. Но было безумно увлекательно, круговерть заполняла всю повседневность.

ВГИК — вообще уникальное учебное заведение, где попадаешь в другой мир. И он кружит голову, обволакивает, в нем живешь с 9 утра до 7 вечера... Там репетиции, занятия, забегаешь в какие-то маленькие залы и смотришь кино, которого бы никогда не увидел, — старые ленты, волшебные, удивительные актрисы, актеры. Они тебя завораживают, иное перестает существовать. Во ВГИКе чувствуешь, что реальность где-то там, она тебя не касается.

- Но ведь и последующая актерская жизнь, наверное, такая же?

- Нет, потом все сложнее. Распределение, кинопробы, знакомство и переговоры с режиссерами... Хотя и тут мне везло, все будто само собой складывалось.

- Ангел-хранитель вел?

- Не знаю, правда. Мне не случалось мучительно ждать ролей. Они меня сами находили... Я не была до них жадной, мол, хочу играть все-все-все — быть главной. Нет, у меня такой страсти никогда не наблюдалось. Впрочем, предложений действительно хватало. Приглашение к Юлии Ипполитовне Солнцевой — небольшой эпизод предстояло сыграть на Украине, один съемочный день — восприняла за счастье. Потому что она выбрала меня. Пусть играть какую-то крестьянку с ребенком. Можете себе представить? Маленькая работа в стилизации пушкинской «Метели» со Спартаком Мишулиным и Лидией Смирновой. Как-будто клубочек наматывался роль за ролью. Так оно и крутилось.


"Раба любви"

- И вот клубочек докатился до съемок у Никиты Михалкова в «Рабе любви».

- Там, думаю вы знаете, была предыстория с Рустамом Хамдамовым. Я снималась у него в ленте с подобной фабулой — «Нечаянная радость», но ее закрыли. Объявили, что картину должен заканчивать какой-то другой режиссер, по мнению студии. Я для себя не видела возможности участвовать. За досъемку пытались браться несколько человек, и у них ничего не получалось. В конце концов Андрей Сергеевич Кончаловский, автор сценария, попросил своего брата, Никиту Сергеевича. А тот ответил, что не может продолжить фильм, раз он не в материале, но готов снять его заново, если сценарий перепишут. Так и сделали. Поэтому речь уже шла об ином фильме.

Тем не менее, когда мне позвонили, я все-равно сказала «нет, не могу... есть ведь картина Рустама». Но меня убедили прочесть новый сценарий. К тому же я находилась под впечатлением от ленты Михалкова «Свой среди чужих, чужой среди своих», в которой есть поразительное ощущение счастья, свободы. Пусть еще не великого мастерства, но легкости мышления, удивительной актерской импровизации. Согласилась познакомиться с Никитой Сергеевичем. Затем были пробы. И материал оказался прелестным. Так туда и попала.

Я же никогда не оцениваю роль. Я размышляю: интересно или нет. Каждая роль — как параллельная жизнь. Хочется ли ее прожить, привнести в кинообраз собственное видение, эмоции, стиль.

- В «Рабе любви» Вы имели достаточную свободу для этого?

- Конечно. На съемках у Никиты Сергеевича шли постоянные репетиции. Хотя иногда кажется, а что там репетировать? Но именно такой процесс и давал возможность актерской импровизации.

Когда посмотрела целиком «Рабу любви», где-то через год после премьеры, сказала Никите Сергеевичу, что у нас получилась ж и в а я женщина. Есть пространство в ней, есть воздух вокруг нее, и ни прибавить, ни убавить. Вот она такая, и замечательно. Наверное, важно, что я участвовала в рождении этого образа, но там сложился целый великолепный симбиоз: и необыкновенная камера Паши Лебешева, и удивительная легкость таланта Михалкова. Плюс на мне еще не висел груз ролей.

Дело в том, что картину снимали, «шутя играя», как любит повторять Никита Сергеевич. Он зачастую так прямо и напутствовал актеров: «Играем шутя, легко». Это значило отпустить себя, дать возможность жить образу... При том, что у нас была и трагедия: в тот период умерла жена Саши Адабашьяна. Лента снималась тепло, царили добрые отношения. Жили в гостинице цирка, со своими семьями. Я — с мужем и дочкой, Никита Сергеевич — со всей семьей. Было эмоционально комфортно, и поэтому славно работалось. А самое главное, никто не относился к съемкам с угрюмой серьезностью или с претензиями. Это не только мое впечатление. Когда на озвучивании я встретила Сашу Адабашьяна, он сказал: «А ты знаешь, по-моему, Никита сделал хорошую картину». Прекрасно, когда творишь легко, не дрожишь и не думаешь: «Я должен снять шедевр!» Нет, а вот сняли...

- Вы участвовали в трех фильмах Михалкова, атмосфера на съемках всегда такая?

- Да, и отмечу, что одна из составляющих его успеха — удивительная преданность и уважение к тем людям, которые трудятся вокруг.

- К актерам?

- Не только. Ко всем без исключения: ассистентам, осветителям, водителям. Ведь коллектив работает на него, и он осознает: от вклада каждого зависит атмосфера на площадке. Мы же люди со своими проблемами, счастьем-несчастьем. Но когда приходим на съемку, должны получать и дарить удовольствие. Мне думается, такой подход имеет ключевое значение.


«Неоконченная пьеса для механического пианино»

Наглядный пример — то, как я согласилась сниматься в «Неоконченной пьесе для механического пианино». Никита Сергеевич сказал, что они с Сашей уже придумали для меня роль. Но недавно родился мой сын, и я поняла: мне трудно разорваться пополам и окунуться в работу. Я отказалась. Вдруг мне позвонили: «Приезжай, Лена, просто на пробу». Я приехала и, конечно, пробовалась с Юрочкой Богатыревым. На площадке — Паша Лебешев, Саша Адабашьян и Никита Сергеевич. Мне было хорошо. Но играть все равно не соглашалась. И тогда Михалков спросил: «Ну, скажи, где тебя еще будут так любить, как здесь?» Это очень точные слова. Актер, как и всякий человек, должен чувствовать, что необходим.

- На Ваш взгляд, для артиста важно найти «своего» режиссера?

- Кино — особый вид искусства. Актеры, считающие, что они сделали свою роль самостоятельно, глубоко не правы. Результат во многом зависит от режиссера. Ты можешь изображать что угодно, но режиссер уберет лишнее, оставит только необходимое ему. Даже если имеет дело с гениальным исполнителем... Понимая это, я всегда с трудом соглашалась на новую роль. Хотелось сначала уяснить, почему именно я нужна для нее, именно этому режиссеру, и зачем мне самой нужна эта «параллельная реальность». И вот, когда я разбиралась, что к чему, остальные мотивы, неудобства, неудовольствия — все уходило в сторону. Я верила режиссеру, зная: он видит то, чего не вижу я, — финальный результат.

Бывало, считаешь, сыграла сцену замечательно, а режиссер чувствовал иначе и вырезал. В том же «Обломове», в трудной для меня роли Ольги Ильинской, огромные отснятые куски не вошли в картину. Я, когда впервые посмотрела картину, ужасно расстроилась: где та романтика, та любовь, что родилась и получила развитие? Никита Сергеевич почти все убрал. А потом подумала: «Лен, как называется фильм? «Несколько дней из жизни И.И. Обломова». Не из жизни Ольги Ильинской. Это история не про твою героиню. Значит, она нужна только там, где с ее помощью проявляется характер главного персонажа». Я успокоилась и внутренне согласилась.


«Несколько дней из жизни И.И. Обломова»

- Никита Михалков в одном из интервью сказал, что Вы самая удивительная актриса из тех, с которыми он работал.

- Я тогда просто потеряла дар речи. Очень приятно было слышать, хотя не знаю, чем объясняется столь высокая оценка. У него же всегда такие замечательные артистки снимались. Это большое удивление для меня, правда.

Но вообще, как человек, в кино состоявшийся, я никогда не забываю, кому обязана: благодарна всем мастерам, с которыми довелось познакомиться и поработать. Витя Титов один чего стоит, Динара Асанова, Илья Александрович Авербах, Инесса Сергеевна Селезнева, Виталий Вячеславович Мельников, Швейцер Михаил Абрамович. Мой самый первый режиссер — Анатолий Миронович Наль. И, конечно же, Рустам Хамдамов.

- А кто повлиял на Ваше становление в драме?

- Игорь Петрович Владимиров, пригласивший меня в Театр Ленсовета. Тут есть своя предыстория. Еще по окончании института звали в Малый. С подачи Смоктуновского, полагаю. Незадолго до этого мы пробовались вместе у Андрея Кончаловского в «Дяде Ване». А Иннокентий Михайлович в то время начинал работать в Малом театре. Я даже успела написать заявление. Но внутри для себя еще не приняла окончательного решения. Понимала, что шаг ответственнейший. И вот звонят мне, предлагают познакомиться с труппой. Я пришла, и было мне и сложно, и страшно. Почувствовала себя маленькой девочкой среди великих корифеев сцены. Я не отважилась. Как раз тогда в моей личной жизни происходили изменения, я переезжала в Ленинград.

Теперь думаю, все сделала правильно. Приглашение же в Театр Ленсовета в 1983-м стало большим подарком и серьезным испытанием, но случилось в нужный момент. Мне важно было себя сломать, иначе так бы и играла этих женщин... Владимиров дал возможность поработать на сцене, а это совсем другая профессия. Он вывел меня к живому зрителю.


фото из спектакля театра Ленсовета "Я - женщина"

- Помните свой дебют в Северной столице?

- После первого спектакля упала в обморок. Еле вышла потом на поклоны. Вместе с тем театральная сцена по-прежнему манит меня своей энергетикой, адреналином, удивительным состоянием души и тела.

- А что для Вас жизнь?

- Самореализация и бесконечное испытание. Если кино — некая параллельная реальность, где свои законы, то одновременно существует и настоящая жизнь. И она штука не простая. В ней слишком много вопросов и проблем, которые никуда не денутся, если не научишься их решать. Имею в виду болезни, потери. Надо воспитывать в себе силу. Мы же порой не готовы к превратностям судьбы, выпадающим на нашу долю. Впрочем, что касается меня, то я человек счастливый.

- Переосмысление даже негативных событий в позитивном ключе пришло с опытом?

- Нет, судьба в целом была ко мне благосклонна. Я и теперь, когда вот-вот стукнет семьдесят, просыпаюсь с удивлением и благодарностью. Ведь кто-то не перешагнул этот рубеж, а мне, Бог даст, будет предоставлена такая возможность — посмотреть, что же там дальше.

- Вы живете в Америке с 1991 года. Есть разделение на «до» и «после»?

- Да, разумеется. Я понимала: одна жизнь закончилась, а как сложится другая, не знает никто. Мы уехали осенью, после путча, в преддверии распада СССР. Положение в стране было крайне нестабильным. А у меня 19-летняя дочь, сын 15 лет и внучка-грудничок. Что их ждет, не могла даже предположить. Считала главным поставить детей на ноги, выучить. И мы с мужем рискнули. Сейчас они оба заняты в большой науке, состоявшиеся взрослые люди.

- Вы бываете в России?

- Когда приглашают, с удовольствием. Люблю старую мою Москву, всегда ею восхищалась, но мне нравится и современная, обновленная русская столица. Такая величественная, широкая, зеленая.

- Хотели бы преподавать в Москве, например в театральном вузе?

- Я не мечтаю, не думала об этом.

- Но преподавать Вы любите — у Вас же своя детская творческая студия «Этюд».

- Да, ей 16 лет. Наша основная задача — сохранение русского языка. В первое время там занимались ребята из едва перебравшихся в Америку семей. Мы ставили спектакли на русском языке. Много читали. Сейчас ситуация несколько иная, приходят дети второго поколения эмигрантов. Для них русский — не родной. Так что учим с азов, декламируем стихи, потом разбираем небольшие произведения. Они впитывают. Надеюсь, ничего не забудут. И однажды, когда подрастут, осознают, что могут прочитать в оригинале самого Пушкина.

Оксана ТАРЫНИНА, Нью-Джерси
16.02.2017. газета "Культура"


http://portal-kultura.ru/article....be-silu
Прикрепления: 5524116.jpg(27Kb) · 4414386.jpg(40Kb) · 5756810.jpg(44Kb) · 5849037.jpg(50Kb) · 0147444.jpg(19Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Среда, 07 Июн 2017, 23:35 | Сообщение # 13
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5251
Статус: Offline
АЛЕКСАНДР МИХАЙЛОВ: «Выживет тот, кто живет по совести»



Беседа с Народным артистом России о современном искусстве и не только

С «народными» фильмами нынче не густо, достойного сценария приходится ждать долго, так что гастроли с творческими вечерами «Экология души», антрепризами, наряду с преподавательской деятельностью во ВГИКе, – главное в общественной деятельности А.Михайлова. И едва ли не на каждой встрече актеру задают один и тот же вопрос: о чем думается ему в год 100-летия революции, в фильмах о которой он не раз снимался?

– Александр Яковлевич, как вы считаете, насколько актуальной может быть сегодня картина «Белый снег России», где вы сыграли русского шахматиста Александра Алехина, на судьбу которого революционные потрясения оказали сильное влияние?

– Алехин, действительно, великий человек, гений шахмат всех времен и народов, дворянин, не по своей воле оказавшийся в эмиграции и умерший в нищете в португальской гостинице. Действие фильма происходит в 1927-1946 годах, в центре его – трагедия красивого русского человека, который безумно любил Россию и делал все возможное, чтобы вернуться на родину. Он мечтал попасть на чемпионат мира и сразиться с Ботвинником, этого не случилось, и он умер от сердечного приступа. Неприглядную роль в его окружении сыграл партийный деятель Николай Крыленко, оказавшийся предателем Советской России: получив достаточно благ для безбедного существования, он остался в Париже, оклеветав при этом Алехина.

Сценарий был написан по роману известного шахматиста Александра Котова «Белые и черные», и он страшно расстроился, когда узнал, что я не играю в шахматы. Я честно признался, что нет, но на роль меня уже утвердили. Но когда он увидел на экране, как я одной рукой делал партию - в ситуации, где должен был играть сам с собой, он обиделся: «Почему мне солгали, вы же умеете играть?!». А там важна была скорость перебора фигур, и я очень крепко тренировался дней пять. Я сказал ему: «А вот это уже мой секрет, я актер, профессионал, и моя задача таких, как вы, пять тысяч раз по-своему убедить, что я имею отношение к шахматам». Так что работалось нам очень хорошо, интересно.

– Где снимался фильм?

– В Европе – первые кадры поединка между кубинским гроссмейстером Капабланкой и Алехиным в большом дворце в Будапеште. Жизнь белой эмиграции запечатлевали в Париже – красивые, мощные съемки. Снимались замечательные актеры: Владимир Самойлов играл Куприна, Юрий Каюров – Крыленко, Наталья Гундарева – русскую жену Алехина, Анатолий Ромашин – Чебышева. Думаю, если бы можно было сменить некоторые идеологические моменты, все-таки время течет, все меняется, немножко подрезать ленту, картина стала бы современной. И смотрелась бы, и звучала. А каким молодым был тогда я – мне было под сорок.

Но Алехин – песчинка в море русской эмиграции. И если говорить о том, что сегодня происходит в ее среде, нужно бросать клич и возвращать русских людей домой. Давать им льготы, предоставлять условия для жизни. Старообрядцев надо возвращать, только в этом случае Россия выживет. Знаете ли вы, что славян из общего количества населения на земле осталось три с половиной процента, а 100 лет назад было пять процентов. И сейчас добивают нас, стравливая с украинцами. Славян на славян – это будет катастрофа. Делают это сознательно, обрабатывают умы. И главный упор – на молодежь, которая не знает войн, не испытала кровопролития. Самый честный фильм о том, что происходит, снял Оливер Стоун – «Украина в огне».

– Какие мысли посещают вас в год столетия революции?

– Надеюсь, что наконец будет принято мудрое решение о захоронении Ленина. Скрывать на Красной площади эту мумию – не лучший вариант, я за то, чтобы отвезти тело в Ульяновск и схоронить, как хотел вождь, по христианскому обычаю. Собрать там несколько сотен памятников, изваянных талантливыми скульпторами, и создать огромный пантеон. И туда не зарастет народная тропа со всего мира, Ульяновская область, наряду с Москвой, будет самой богатой. Только представьте, как мы можем зарабатывать деньги. И идеология несколько смягчится. А Красная площадь должна быть красна праздниками. Праха на ней не должно быть.

– Готовы ли высказать мнение о фильме Алексея Учителя «Матильда», в центре которого история взаимоотношений юного Николая II с балериной Кшесинской, целый скандал разгорается?

– Нет, не готов. Что касается Николая II, я занимался его историей, дважды был в Ипатьевском доме, спускался по этим 23 ступеням. И у Ганиной ямы был не один раз: и когда камень закладывали, и крест ставили, а потом часовню и храм. И в первых крестных ходах принимал участие. Прошел через все эти вещи и счастлив, что имел прямое отношение к Царю-страстотерпцу.

А в нашем обществе продолжают культивировать безобразное отношение к русской истории. Вы только посмотрите, что льется с телеэкранов, вспомните картину Лунгина об Иване Грозном. Есть и свежие факты – в городе Александрове Владимирской области волюнтаристским решением властей снесли с болтов потрясающий памятник Ивану Грозному, поставленный моими друзьями.

Это великий царь, уникальный властитель – говорю однозначно, потому что играл Ивана Грозного на сцене Малого театра. Но, как у нас водится, он оболган в глазах потомков, потому что на него свалили все беды средневековья. А в Александрове должен стоять его памятник, потому что Иван Грозный там провел много времени и хотел сделать этот город столицей Руси. Но мне иногда кажется, что у потомков словно память отшибло, посмотрите, что происходит в Ельцин-центре в Екатеринбурге. Я об анимации в 3D, которую там крутят. Но она в извращенном виде показывает русскую историю. Начинается мультик с того, что опричники Ивана Грозного рубят головушку боярскую, затем по очереди, как в клипе, мелькают фигуры русских царей и вождей. Александру III вообще не находится места, и венчает этот «отряд» двухметровая фигура Бориса Ельцина, с приходом которого Россия «стала свободной». Когда каждый разумный человек скажет: «Не было бы Путина, не было бы и России».

– Все помнят, как дорого вам далась роль Ивана Грозного на знаменитой сцене.

– Да, история со спектаклем «Смерть Иоанна Грозного» в Малом театре оставила тяжелый осадок: из-за слова «смерть» в названии спектакля со мной случилась беда, я полгода пролежал в Склифе. Если бы сразу убрали это слово, ничего бы и не было, психологически очень сильное воздействие я испытывал. Всем известно, что прикосновение к фигуре Грозного не проходит даром для актеров и режиссеров – несколько человек умерли… Ко мне в больницу приходили руководители театра – советоваться, кого ввести на роль царя, я же всего шесть спектаклей сыграл. Нашли Славу Барышева, замечательного актера, который сыграл «нехорошего» царя, более жесткого Ивана Грозного. Но в целом это был очень хороший период в моей творческой биографии, в Малом театре я прослужил почти 20 лет, было много интересных ролей, очень благодарен театру.

Георгий Васильевич Свиридов, написавший музыку к трилогии Алексея Толстого в Малом театре – «Царь Федор Иоаннович» (со Смоктуновским), «Царь Борис» и «Смерть Иоанна Грозного» – сказал – «Тебя Господь вернул, потому что ты не ёрничал и не издевался над Грозным, и не судил его и эпоху». Свиридов был очень образованный человек, рад, что мы с ним сразу нашли общий язык.

– Вспоминаю наш разговор в Севастополе – с какими эмоциями вы, моряк по первой профессии, приезжаете в этот город?

– С прекрасными. Крым – мечта многих людей, сюда рвались, а сейчас без всяких проблем могут приехать и полюбоваться этой красотищей. Все, что связано с морем, для меня свято, будь то Балтика, Тихий океан, даже северные моря. Черное море – отдельная история, в Крыму бываю много лет, и Севастополем занимаюсь всерьез. У меня на флоте друзья, и мне известно, каково тут было нашим морякам, когда флагман-крейсер «Москва», выходя на учения, не мог сделать ни одного учебного выстрела без разрешения Украинской Рады. При этом Крым был автономным государством, потому что Севастополь так и не отдали до конца, но блокада была. И вот через 24 года унижений Черноморский флот вернулся в Россию, встал на ноги, стал независимым от властей.

– Море было вашей осуществленной мечтой, как вы смогли отказаться от нее, когда увлеклись театром?

– Кто вам сказал, что я отказался от мечты – я просто не хожу в море, а занимаюсь искусством. Связь с морем никогда не терял и терять не буду. А театр возник в моей судьбе, можно сказать, случайно, а, с другой стороны, и не возникнуть не мог. В силу обстоятельств я уже был списан на берег, работал инженером-электриком на швейной фабрике, и знакомый парень пригласил на выпускной спектакль Института искусств, театральный факультет давал Чехова, пьесу «Иванов». «Какой Чехов, – говорю, – ребята из путины пришли, я приглашен в ресторан». Он уговаривать – «До театра семь минут ходу, твой «Золотой рог» прямо за углом – успеешь. Не понравится – сразу уйдешь». И я пошел, сел в четвертом ряду на 17 место, и вот до сих пор «сижу».

– Испытали потрясение?

– Да, от игры Валерия Приемыхова в роли доктора Львова. Он был выпускником этого института, который и я окончил впоследствии, и педагог – Вера Михайловна Сундукова – у нас был один. Самого Иванова играл Сергей Манухин, но Приемыхов – это было настолько сильно, так обогащало тебя, одним словом, этот день я запомнил на всю жизнь. На спектакле обрыдался, хотя, казалось бы, актеры-то – девочки и мальчики с накладными бородами и в париках, но со мной что-то произошло. После спектакля пошел на берег Амурского залива и – попрощался с Тихим океаном. Дело в том, что я подумывал вернуться в море, но впечатление от спектакля совпало с одним жизненным моментом. Незадолго до своего списания на берег я попал в страшную историю на море, связанную с гибелью многих людей, после которой мама сказала: «Я или море». И вот через два года после этого попадаю на «Иванова».

– Как мама отнеслась к вашему решению уйти в театр?

– Индифферентно. Я же все делал тайно – поступать на театральный факультет пошел в общем дополнительном наборе. Худой, бледный, с воспаленными глазами человек, в коридоре я встретил Сундукову и выпалил ей: «Хочу учиться у Вас!». Вера Михайловна была в прекрасном настроении, внимательно выслушала меня и сказала: «Учите басню, стихи, прозу, послезавтра экзамен». И все закрутилось. Маме сказал, когда уже поступил. Особого восторга она не проявила. Вот когда стал сниматься в кино, поняла, что делаю благое дело. А когда после фильмов «Мужики» и «Змеелов» приезжал на творческие вечера во Владивосток, чувствовалось, она мной гордилась.

– Чувствуется, что мнение мамы для вас всегда было очень важно?

– Она одна воспитывала меня, отца с четырех лет в семье не было, старшая сестра Альбина во время войны умерла с голоду. А была моя мама удивительно красива – высокая, статная, с тонкими чертами лица, с огромными глазами. Приходила после работы, брала своими натруженными руками трехструнную балалайку, моментально настраивала, у нее был абсолютный слух, и заводила любимую частушку – «Ох, горькая я, зачем на свет родилась, была бы я стеклянная, упала б да разбилась!». Почему такая частушка? Да потому что горькая судьба была – послевоенное время, очень тяжелое, продуктов не было, люди голодали. Но пелось это не со слезами на глазах, все уходило в шутку. А уж если у мамы собирались подружки да выпивали грамм по 50, то и вовсе начинались пляски. Веселые они были люди… Но больше всего я любил, когда после частушек мы подбрасывали дровишек в печь, на столе горела свеча, и мама пела любимую свою песню – «По диким степям Забайкалья…»
Помню и другое – когда я стал убегать в Нахимовское училище, она ставила меня на колени. Хорошо помню – сама лежит на тахте, я стою в углу у печки, ночь, спать охота, начинаю клониться и слышу– «Стоять! Ну-ка, в чем дело?!».

– Откуда ж такой песенный дар в вашем роду?

– Мама из старообрядцев, а это уникальный, поющий народ. В село Урлок Красночикойского района Читинской области, откуда она родом, с НТВ приезжали делать передачу, не веря, что там все поют. Приехали в школу и увидели, что ребята на переменках не бегают, не бьют портфелями друг друга по голове, а собираются в классах и начинают распевать песни. И они все это сняли.

– Вы могли бы сформулировать, как надо снимать кино, чтобы оно затронуло струны народной души, ваши картины - «Любовь и голуби», «Мужики», «Змеелов», «Одиноким предоставляется общежитие» называют «народными»?

– Рецептов не знаю. А про «Любовь и голуби» могу сказать, что никто и не думал, что картина, не имеющая призов и пролежавшая какое-то время на полке, вызовет такой энтузиазм у зрителей. Мы с этим фильмом попали в антиалкогольную кампанию, и режиссера отстранили от монтажа. Так что, если бы не было вырезано шесть сцен, которые уничтожили, сегодня мы имели бы удивительную двухсерийную комедию, настоящий подарок для ТВ. Но мы попали в эту ситуацию, при всем при том, что в основе картины был прекрасный сценарий, а какие три фактора успеха фильма называл великий Жан Габен? Напомню, он сказал – «Во-первых, сценарий, во-вторых, сценарий и в-третьих, сценарий». Если есть первооснова – мясо, кровь, нерв, все остальное получится. И нужно очень постараться, чтобы угробить талантливую первооснову, но таких людей сегодня огромное количество. В кино, в основном, есть пиф-паф, и больше ничего.

– У вас такие прекрасные друзья, расскажите, как они появляются в вашей жизни?

– В этом смысле я счастливый человек, а находим друг друга случайно. Вот с Михаилом Ножкиным никогда не снимались вместе, а однажды пересеклись и – остались друзьями навсегда. А с Мишей Евдокимовым лет 25 назад пришли в одно время в ресторан Дома кино пообедать. Сижу и чувствую – человек за спиной, поворачиваюсь – Миша сидит, и словно застыл с улыбкой на устах. Посмотрели мы друг на друга, улыбнулись, одновременно встали и шагнули навстречу: «Здорово, земеля!» – «Здорово. Да, брат, у нас с тобой одна малая родина». Он родился в Западной Сибири, в Верх-Обском Алтайского края, а я – в Восточной, в Оловянной, в Читинской области. И вот возникла биохимия на уровне глаз, полутонов, жестов, и мы сразу подружились.

Когда он во власть пошел, я был против, но он же настырный. И ходоки к нему сотнями шли – со всех деревень. Приходили и кланялись: «Сергеич, мы тебя любим, знаем, что не предашь, у тебя совесть чиста, поэтому вся деревня за тебя проголосует. И он мучился, не можете себе представить, сколько ночей. Ходил и говорил: «Мужики, знаете, какой крест я на себя взвалил, давайте вместе понесем, обещаете?!». Пообещали, и – понеслось. За полтора года его губернаторства хуже не стало: сотни ферм стали подниматься, дороги заасфальтировали…

Когда Миши не стало, мы создали фонд его имени, и каждое лето в первой декаде августа бываем в Верх-Обском. Проводим фестиваль, спартакиаду, устраиваем концерты, выставки. 7 августа отмечаем День памяти Михаила. Много друзей приезжает. Валерий Золотухин всегда бывал. Александр Панкратов-Черный выпустил к этой дате уникальный двухтомник стихов. Приезжают Олег Митяев, Сергей Любавин, близкий друг Михаила Александр Маршал и многие-многие другие. Оператора фильмов Шукшина «Печки-лавочки» и «Калина красная» Анатолия Заболоцкого Миша называл «нашей совестью», говорил, что часами можно рассказывать о том, сколько он делает для России. Свои выступления часто заканчиваю песней Михаила Евдокимова «Домик у дороги», она создает русскую атмосферу.

В программах моих творческих вечеров можете слышать стихи и песни Константина Фролова, моего крымского друга, с которым познакомились в Москве, в Доме кино. Также всегда читаю на концертах стихотворение «Поставьте памятник деревне» Николая Мельникова, автора поэмы «Русский крест», недавно ушедшего от нас.

– Как считаете, по какому правилу сейчас надо жить?

– По правилу совести, другого быть не может, это еще Тихон Задонский сказал – «Пусть тебя все хулят, лишь бы совесть хвалила». Если живешь в согласии со своей совестью, выживешь, даже не сомневайся.

– Почему картину «Очарованный странник» всегда ставите на особицу?

– Потому что, во-первых, это классика, от одного имени Лескова дрожь берет, а, во-вторых, в образе странника Ивана Северьяновича Флягина отражена судьба всей России. Когда его спрашивают, о чем, самом дорогом, он думает, Флягин отвечает: «Да вот думаю, беда на Русь идет, война может быть». – «А вам-то какое дело, – спрашивают, – вы пожили свое?» – «Я, говорит, монашескую рясу сниму, а амуничку надену, мне за русский народ пострадать очень хочется», вот в чем его гениальность.

– Есть какое-то кредо в воспитании студентов?

– Ничего им не навязываю, воспитываю поступками. Пусть учатся, смотрят фильмы. Конечно, и разговариваем о разных вещах. Ребята приходят разные, но общая тенденция, к сожалению, заметна – падение культуры, знаний, образованности, совсем не читают. Ну что ж, будем по мере сил исправлять ситуацию...

Беседу вела Нина Катаева

18.05.2017, "Столетие"

http://www.stoletie.ru/kultura....144.htm
Прикрепления: 1361996.jpg(17Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Пятница, 30 Июн 2017, 15:10 | Сообщение # 14
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5251
Статус: Offline
ГАЛИНА ВОЛЧЕК: «Театру тусовкой не быть»



Творческий вечер главного режиссера «Современника» Галины Волчек прошел во «Дворце на Яузе», где на время ремонтных работ обосновался обосновался театр. Повод для встречи со зрителями был знаменательным: ровно 45 лет назад Галина Борисовна возглавила «Современник».

Размышления о том, как она прожила эти годы, читатели прочтут, что называется, от первого лица.

- С детства не дружу с математикой, поэтому ни годы, ни роли, ни спектакли не считаю. Всегда было плохо с точными предметами: еле окончила школу... А вот первыми зрителями «Современника» были физики: театр очень дружил с Ландау, Харитоновым. Мне перед ними всегда было неловко, потому что я ничего в физике не понимаю. Игорь Кваша рассказывал мне однажды о своем разговоре с Ландау. Они гуляли по набережной Коктебеля, и Ландау сказал: «Игорь, вы занимаетесь таким делом! Вы же радость производите!» Да, это правда — мы производим радость. Правда, моя личная самая большая радость — рождение сына. Отсчет жизни веду так: «до» рождения Дениса и «после».

- Я счастливый человек: Бог дал мне возможность общаться с великими людьми. С детства знала режиссеров Пырьева, Кармена, Савченко: они жили в нашем доме. Особое значение в моей жизни занимал Михаил Ромм. Мой папа — оператор и режиссер — работал с Михаилом Ильичем. Я дружила с дочерью Ромма Наташей. Мы с ней жили на два дома — один день у меня, другой — у нее. Как Ромм рассказывал об искусстве, о фильмах Чаплина — забыть невозможно. Мы слушали его часами. Знала Фаину Раневскую. Слово «дружить» не употребляю по отношению к этим великим людям, потому что это было бы нескромно и невежливо с моей стороны.

- С тех пор как труппа выбрала меня руководителем театра, я стараюсь сохранить дело, которое начал мой учитель — Олег Николаевич Ефремов. Думаю ли я о том, кто будет после меня? Делаю это с первой минуты пребывания в этом кресле. Эстафету нужно передать тогда, когда ты сам еще можешь стоять на ногах. В театре удалось создать молодую труппу, которая, уверена, продолжит традиции русского психологического театра и не допустит, чтобы «Современник» превратился в модное место.

Олег Ефремов не создавал «модный театр», он создал «Современник». Не быть ему модным местом, и точка! Есть театры-прибыль, театры-тусовка, мы к ним не относимся. К счастью, такие понятия, как театр-дом, театр-семья, театр-искусство, никогда не исчезнут из нашей жизни.

- В конце 1970-х, после того, как меня назначили худруком, я написала заявление об уходе. Актриса, с которой мы начинали играть в «Современнике», любимая актриса и подруга, после одного спектакля мне сказала: «Ну вот, до чего ты довела театр!» В тот же вечер я написала заявление об уходе. На следующий день состоялся совет при театре, на котором меня уговорили остаться. Страшно вспомнить — сколько слез пролила я из-за обид своих любимых артистов! Один Гафт, с его трудным характером, столько раз устраивал мне испытания. Недавно я у него спросила: «Валя, а ты помнишь, что ты кричал, когда мы репетировали "Плаху"?» Разумеется, он не помнит.

Более того, говорит, что этого не было. Но у меня остались фотографии, как я рыдаю после той репетиции. А сколько раз нас вызывали на идеологические комиссии из-за спектаклей...
В 1967 году вызвали в ЦК вместе с Олегом Ефремовым из-за спектакля «Без креста» по прозе Тендрякова. В нем я играла старуху, хотя мне было 27 лет. Великий режиссер Питер Брук, который видел спектакль, не верил, что возможно так играть старуху, будучи молодой женщиной. Так что мой путь в «Современнике» трудный, но счастливый.


фото 1977 года

Души не чаю в Мише Ефремове: не только потому, что он — сын моего учителя и прекрасной Аллы Покровской, а потому, что он... вот такой Мишка! Недавно он в «Современнике» репетировал спектакль «Амстердам». В нем он пьяного изображает. Смотрю, Миша багровеет, глаза кровью наливаются, и так страшно за него стало. Кричу: «Мишка, прекрати, хватит!» Ефремов своим существованием на сцене доказывает истину Станиславского: «Быть, а не казаться». Моя любимая актриса — Чулпан Хаматова.

Уникальная актриса, уникальная личность! Бесконечно люблю Костю Райкина. Так, как Костя отдается каждой роли, никто этого не делает. Для меня главное в артисте — его личность, индивидуальность, содержание. Если личность не вижу, не ощущаю, не рискну сделать из артиста звезду: без личности нет артиста. Счастлива, что на моих глазах в «Современнике» выросло не одно поколение личностей.

- Сниматься я любила, и мне посчастливилось играть у великих режиссеров, одним из которых был Григорий Козинцев. Почему давно не снимаюсь? Я устала от унижений и оскорблений, когда меня узнавали на улице и говорили: «Смотри, она же не такая страшная, как в кино!» Особенно ужасно, когда это происходило на рынке: прихожу за продуктами и слышу за спиной такое...
А два года назад в сериале «Таинственная страсть» я сыграла себя. Этот фильм снят по роману друга «Современника» Василия Аксенова, а продюсером его был мой сын Денис Евстигнеев.

- Великий Михаил Ильич Ромм утверждал, что со временем «кино убьет театр». При всем моем преклонении перед Роммом, не могу с ним согласиться. Театр — исповедальное искусство. И пока у человека будет потребность в исповеди, до тех пор люди будут нуждаться в театре. Театр, конечно же, должен быть живым — в этом его особенная прелесть. Но как этого добиться? Во-первых, держать руку на пульсе времени. А это означает полное информирование о том, что происходит за окном, в стране и в мире.

Во-вторых, уметь не реагировать на плевки в спину, удары и незаслуженную критику. В-третьих, забывать о себе во имя дела . В-четвертых, растить смену, передавать ей знания и опыт. А в-пятых, прислушиваться к мнению зрителей и играть для зрителей.

ДОСЬЕ

Галина Борисовна Волчек родилась 19 декабря 1933 года в Москве. Окончила Школу-студию при МХАТ СССР им. М. Горького. В 1956-м Олег Ефремов и выпускники Школы-студии: Галина Волчек, Лилия Толмачева, Евгений Евстигнеев, Игорь Кваша и Олег Табаков — организовали Студию молодых актеров, ставшую театром-студией «Современник». С 1972-го Волчек — главный режиссер «Современника», с 1989-го — его худрук.

Ангелина Заозерская, 28.06. 2017, газета "Вечерняя Москва"

http://www.vm.ru/news/393325.html
Прикрепления: 8095603.jpg(34Kb) · 8399392.jpg(17Kb)
 
Валентина_КочероваДата: Пятница, 29 Сен 2017, 08:26 | Сообщение # 15
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 5251
Статус: Offline
ВСЕВОЛОД ШИЛОВСКИЙ: «Искусство должно быть звездочкой надежды»

Народный артист — о творческом юбилее, театральном кризисе и педагогическом призвании.



Актер, режиссер и педагог Всеволод Шиловский отметил 60-летие своей творческой деятельности. О прошлых достижениях и планах на будущее народный артист РСФСР рассказал корреспонденту «Известий».

— Всеволод Николаевич, в этом месяце вы отмечаете 60 лет творческой деятельности. Что значит для вас эта цифра?

— К этой дате сама жизнь меня «срежиссировала», и выше этой режиссуры ничего нет. Самым главным периодом для меня была работа в Московском художественном театре: с 1957 по 1987 год. Большое счастье, что в меня верили партнеры, которые были настоящими гениями, а потом эти гении доверили мне с ними режиссировать спектакли. Постановки мои были долгожителями, каждая шла от 11 до 20 лет.

В кино я начал сниматься в 42 года, сыграл в 150 фильмах у лучших режиссеров страны. Но главным для меня стала педагогика. Я работаю со своими учениками семь раз в неделю, чтобы из них получились мастера. Моя жизнь счастливая, потому что состоит из работы и любви. Всё остальное — детали.

— К юбилею творческой деятельности вы с учениками подготовили что-то особенное?

— Да, мы сделали спектакль «Чемоданчик» по пьесе Юрия Полякова. В советское время было много хороших авторов, сейчас их кот наплакал. Юрий Михайлович относится к плеяде редчайших драматургов. Из его произведения я не вычеркнул ни одной запятой. Это острейшая сатира, причем сделанная драматургически блистательно. Роли безупречно выписаны, сюжет — непредсказуемый.

Отмечу, что в спектакле много режиссерских ходов, придуманных студентами, да и декорации мои ученики делали сами. Так раньше рождалась вахтанговская «Турандот», театр «Современник», Студия Петра Фоменко. Это всё кровь, пот и талант студентов, которые должны стать мастерами. Я их и готовлю к тому, чтобы они ничего не боялись и могли работать с любым режиссером в кино. Ведь в кинематографе в основном работают хорошие театральные артисты.

— Вы сказали, что сейчас нет хороших пьес. А современные постановки вам нравятся?

— Честно? Мне не нравятся современные постановки, за исключением немногих. Потому что режиссеры издеваются над психикой зрителя, подкупают его самыми примитивными ходами. Перед вами предстает громадная массовка, но в ней ты не видишь артистов. Используют невероятные постановочные эффекты, а до сердца не достают, и сидит равнодушный зритель, говорит: «Да, любопытно».

— А новые, «осовремененные» прочтения классики?

— «Осовременить» — значит под себя подтянуть, под свою ничтожную индивидуальность. Великие переворачиваются на том свете от возмущения, сказать только ничего не могут. Издеваются над ними, как хотят. Это же чудовищно, что делают с нашей классикой. Вот я поставил в Гонконге «Дядю Ваню». После меня эту же пьесу ставили там еще шесть режиссеров, но моя версия — по-прежнему в афише. Почему? Потому что я поставил про любовь, как у Чехова написано. Это самое главное, что держит нас на поверхности: он любит ее, а она любит другого. Если это есть, тогда это Чехов, он об этом писал.

— С 2000 года вы преподаете во ВГИКе и даже создали собственную театральную студию. Как вам кажется, сложно пробиться в актерскую профессию человеку, у которого нет родственников с именитой фамилией? Преемственность и клановость сейчас процветают, как в театре, так и в кино.

— Сразу скажу, по блату можно получить роль, а вот сыграть по блату уже не получится. У меня таких нет. И когда речь зашла о том, чтобы студенты платили больше, я сказал — тогда набирайте богатеньких, только без меня. Мне нужны талантливые люди, а сейчас дошло до того, что заочно артистов учат за деньги. Это уже высший цинизм, который сложно представить.

Я к своим студентам отношусь так же, как относились к нам. С 9 утра и до глубокой ночи нами занимались мастера. Всем, кто ко мне поступает, я говорю: «Подумайте еще раз. Это бесправная, беззащитная, безденежная, без какой-либо гарантии профессия». Когда мы выпускались, для нас были открыты двери 5–6 театров. Мы нужны были. А сейчас никто никому не нужен.

— Но ведь в Москве появилось много новых театров...

— 300 штук! А толку-то... Почему я решил создать Театральную студию Всеволода Шиловского? Я хочу защитить таланты студентов, которых воспитал. Когда свершилась «Принцесса Турандот», Вахтангов получил портрет от Станиславского с надписью: «Победителю-ученику от побежденного учителя». Вот подход Станиславского: он был счастлив, когда давал жизнь в профессии Завадскому, Мейерхольду, Вахтангову. А сейчас — тишина. Спросите у любого главного режиссера: вот вас завтра не станет, кто придет на смену? Нет ответа.

— Летом вышел фильм Аллы Суриковой «Любовь и Сакс», где вы принимали участие. Почему вы так редко снимаетесь?

— Я сейчас отказываюсь от большинства ролей, потому что всё мелко и неинтересно. Аллу Ильиничну Сурикову обожаю, отказать ей никогда нельзя, для меня честь, если она что-то предлагает. А в фильме «Любовь и Сакс» звезда на звезде, блестящий актерский состав во главе с Максом Авериным. С ним я подружился еще на съемках фильма «Жила-была одна баба». Человечески он никак не изменился, что мне радостно, да и творчески растет.

При советской власти я снял «Миллион в брачной корзине». Фильм был выпущен тиражом в 2 тыс. копий, привлек около 40 млн зрителей. А сейчас сами киношники похоронили наш прокат, только 3–4 человека получают государственные деньги, остальные сидят и кусают локти, но не снимают. Потом получаются не очень хорошие фильмы, но дорогие. И весь народ всё это видит и понимает.

— То есть современный российских кинематограф вам не по душе...

— Почему фильмы, в которых показывают плохую Россию — в грязи, с матом, порнухой, — получают западные премии? Светлые фильмы туда что-то не доходят. Так к нам относятся там. Для меня это унизительно. Ведь что такое искусство? Это метр над землей. Искусство должно быть звездочкой надежды. Посмотрите старые фильмы. Это же фантастика в смысле человеколюбия!

— Есть ли у вас надежда на будущее российского кинематографа?

— Без надежды человек вообще умирает, поэтому я воспитываю мастеров, которые должны быть лучше и талантливее меня, видеть дальше.

— Вы — президент кинофестиваля «Золотой Феникс», который откроется на этой неделе в Смоленске. В чем его отличие от многих других?

— Это уникальный фестиваль, в этом году он пройдет в десятый раз. Его отличие от других в том, что в нем принимают участие актеры, которые сняли фильмы. И режиссеры, которые имеют актерское образование. Последний раз Люсенька Гурченко приехала со своей картиной. «Золотой Феникс» придумал директор фестиваля Игорь Степанов, он глава Гильдии режиссеров.

В дни фестиваля весь город Смоленск стоит на ушах. Утром, днем и вечером — переполненные залы. Приезжают фантастические мастера, идут творческие вечера... Я горжусь этим проектом. У меня даже есть мечта: найти деньги и пригласить западную звезду. Ведь за рубежом тоже много артистов, которые снимают кино. Тогда это будет международный фестиваль.

— Вам не кажется, что сейчас слишком много фестивалей?

— Государственного проката нет, а фестивали дают возможность зрителю посмотреть интересное кино, встретиться с актерами, режиссерами. Сейчас надо заново приучать людей ходить семьями в кинотеатр, и фестивали этому способствуют.

***
Всеволод Шиловский окончил Школу-студию МХАТ (1961, курс А. М. Карева). В 1961–1987 годах служил во МХАТе, снимался в кино. В общей сложности сыграл более 150 ролей.

Анна Позина, газета "Известия", 29.08. 2017.

https://iz.ru/637782....adezhdy
Прикрепления: 6820624.jpg(24Kb)
 
Форум » Размышления » Любите ли вы театр? » ИНТЕРВЬЮ СО ЗВЕЗДАМИ ТЕАТРА
Страница 1 из 11
Поиск:

Савченкова Анастасия © 2017
Сайт управляется системой uCoz