[ Правила форума · Обновленные темы · Новые сообщения · Участники · ]
  • Страница 2 из 5
  • «
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • »
Форум » Размышления » Поэтические строки » ПАМЯТИ РУССКИХ ПОЭТОВ...
ПАМЯТИ РУССКИХ ПОЭТОВ...
Валентина_КочероваДата: Четверг, 07 Июн 2012, 08:56 | Сообщение # 16
Группа: Администраторы
Сообщений: 6188
Статус: Online

С Днем рожденья, Пушкин, дорогой!
Шла к тебе я с детскою мечтой:
На кота, с златою цепью дуб
И русалку милую взглянуть!
Н.Ильичева


Любезный Александр Сергеевич!
Я к Вам пишу, чего скрывать,
Давно уже незримо с нами,
Вы, вдохновляя нас опять,

На творчество и на «пирушки»,
Газет издание и книг.
Вам посвящаем ныне, Пушкин,
И этот незабвенный миг!

Вы числитесь по всей России:
По селам и по городам,
Где жили Вы и где любили,
Там ставят памятники Вам!

Есть скверы, улицы, проспекты,
Что называли в вашу честь.
Внесла и Кохма свою лепту –
Здесь улица и бюст Ваш есть.

Мы Вас не мыслим без героев
Творений ваших ни на час –
И Рыбка, Лебедь, Кот Ученый
С Русалкой окружают Вас.

И в нашем кохомском музее
Живете Вы уж много дней,
И с каждым часом все живее
В рисунках взрослых и детей,

В значках и книгах, сувенирах,
И на листе календаря,
На фотографиях старинных,
И даже в грамотах царя.

Вы помогаете, коль просим,
И обещаем Вам сейчас,
Что в Вашу Болдинскую осень
Отправимся мы в этот раз!

Где упоенно так писали,
Поверив в счастье и любовь,
Где всему миру доказали,
Что русская течет в Вас кровь.

Никто, как Вы, понять не сможет
Народа душу, быт и нрав,
Как он любить и верить может,
В чем уязвим он, где неправ.

Вы – словно Солнце для поэтов,
Кудесник Вы, Вы – наше всё!
В День Пушкинский, в начале лета
Примите творчество моё!
Н.Цикулина


Иду в Михайловские лесом,
Без указательных столбов...
Роса искрится под навесом
Высоких сосен и дубов.

И вот он — дом на возвышенье,
Ворота, пряслица, сады.
Вот островок уединенья
В кольце задумчивой воды.

В лесу часовенка,
Беседка,
Ветвей движение и скрип.
В аллее солнечная сетка
И сладковатый запах лип.

Вхожу в уютный домик няни:
Кровать и коврик на полу.
Вот закуток старинной бани
С полком и каменкой в углу.

Вот связка веников,
Кадушка...
А во дворе, на чурбаке,
Стоит игрушечная пушка
С затвором медным на шнурке.

Здесь все хранит следы поэта:
С дубовой дверцей погребок,
В который он из пистолета
Стрелял, уперши руку в бок.

И под амбарной крышей «било»,
И эта ступа, и весы –
Когда-то радостно служило
Ему в беспечные часы.
Т.Белозеров


В кружево прозрачного тумана
Солнышко вплетает свой узор,
Осветилась парка панорама,
Гроздь рябины - праздничный костер.

В октябре всегда приходят люди
В скромный флигель царского дворца.
Ни один из нас не позабудет
Пушкинского юного лица.

На куртинах побурели травы,
Ветер шумно листьями шуршит...
Пусть в приволье Пушкинской дубравы
Выплеснутся звуки из души.

Пусть багряный лист красой сверкает,
Пусть, кружась, на землю упадет.
Это фея-осень золотая
В день Лицейский к Пушкину зовёт.

Согретый солнцем шаловливый ветер
Ласкает всех. Мелками и углем
Рисуют в парке на асфальте дети
На конкурсе бесхитростном своем.

Рисуют дети пушкинские сказки
(О них мы очень много говорим).
Сюжет рисунка, образы и краски
Фантазия подсказывает им.

Смотри: раскинул ветви дуб громадный,
И песню намурлыкивает кот,
А богатырь Руслан - могучий, ладный -
Всю вражескую силу разобьет.


Рисуют дети вдумчиво, серьезно
Арапа Ганнибала и Петра,
Поэмы иллюстрируют и прозу:
Буран в степи, цыганы у шатра.

Сияет небо ярко-синей смальтой.
В рисунках детских ни малейшей лжи.
Рисуют в парке дети на асфальте,
А это значит - Пушкин будет жить.
Н.Иванова


«Я Вам пишу – чего же боле?» -
То ваши строки, мой поэт,
То Ваши мысли, Ваша воля
И этих строк дороже нет.

Для нас, потомков тех столетий,
Они как чистый бриллиант,
Что драгоценней есть на свете.
Чем Ваш божественный талант?

И мы теперь Вам пишем строки
Из уважения в стихах.
Признать должны, что это сложно...
Но Вас читая, мы никак

Предположить бы не смогли,
Каким трудом Вы создавали,
Все то, что мы потом читали
И что в историю внесли.

Поэмы, повести и драмы,
Стихи и сказки, эпиграммы –
Вы сочиняли, вдохновляясь,
Сиюминутно, неустанно!

Бывало, мыслью пораженный,
Застигнут музой был в ночи,
И вот сидел один, бессонный,
При слабом свете от свечи...

Рука дрожащая бежала,
Глаза блестели, как огонь,
Перо отчаянно сжимала
Поэта крепкая ладонь.

А рифма змейкой ускользала,
Теряясь в сумерках, смеясь...
То появлялась, то мешала...
И злость охватывала Вас.

В порыве страстном Вы бросали –
Перо, бумагу – с глаз долой.
Листы по комнате кидали,
Быть может, плакали, стонали

Ведомый яростной волной.
Душа мятежна. В эту ночь
Найти покой смогла б едва ли...

Вы гнали сон куда-то прочь,
И Вам никто не мог помочь,
Пока Вы рифму догоняли...

Поэт! Поэт! Зачем же так
Судьба безжалостно-жестоко
Толкнула Вас на этот шаг,
Суровый путь немого рока?

И Вашей смерти искупить
Не могут тысячи Дантесов,
Ведь их не будут так любить,
Им не занять так много места!

Любовь России Вам дана,
И помнить Вас уже привычно,
Знакомый гость во всех домах,
Поэт великий нам обычен!

Ведь стал понятным и родным,
Как солнца свет над той опушкой,
Но Вы по-прежнему любим
Поэт от Бога, Саша Пушкин!
О.Александрова


Подумать только! — два столетья
Твои стихи не сходят с уст!
Не сомневаюсь — минет третье —
Кумира храм не будет пуст!

Непререкаемое Время
Всё осенит своим крылом…
Но как при жизни хрупок Гений,
Как беззащитен перед злом!

Легко ли гордость год за годом
Смирять, как предок Ганнибал,
И быть в глазах других — уродом,
С красавицей явясь на бал...

О, русский Гений, бедный Пушкин!
Как нестерпимо ты страдал,
Когда не стоивший полушки,
Холёный чванился вандал...

Пусть на обиды, униженья
Твоя Судьба была щедра,
Но, покоряясь Провиденью,
Не кровь — ЛЮБОВЬ текла с пера!

И Случай, Бог-изобретатель,
Всё ж выпал, как козырный туз!
Сердца отдал тебе читатель —
Поклонник и ценитель муз!

Не оставляет ощущенье,
Что дышим воздухом одним!
И застываешь в восхищенье —
Ай, Пушкин! Ай да сукин сын!
Л.Луткова


Уникальная купюра, выпущенная к 200-летию Поэта, но так и не принятая к обращению.
Прикрепления: 7750007.jpg(6.9 Kb) · 7121221.jpg(7.0 Kb) · 5829931.jpg(13.0 Kb) · 0186387.jpg(13.4 Kb) · 2096073.jpg(10.3 Kb) · 6293759.jpg(7.4 Kb) · 4875326.jpg(9.9 Kb) · 9716784.jpg(6.4 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Пятница, 26 Апр 2013, 22:24 | Сообщение # 17
Группа: Администраторы
Сообщений: 6188
Статус: Online
И вязнут спицы расписные
В расхлябанные колеи...

Ал.Блок


Моя безбожная Россия,
Священная моя страна!
Ее равнины снеговые,
Ее цыгане кочевые,-
Ах, им ли радость не дана?
Ее порывы огневые,
Ее мечты передовые,
Ее писатели живые,
Постигшие ее до дна!
Ее разбойники святые,
Ее полеты голубые
И наше солнце и луна!
И эти земли неземные,
И эти бунты удалые,
И вся их, вся их глубина!
И соловьи ее ночные,
И ночи пламно-ледяные,
И браги древние хмельные,
И кубки, полные вина!

И тройки бешено степные,
И эти спицы расписные,
И эти сбруи золотые,
И крыльчатые пристяжные,
Их шей лебяжья крутизна!
И наши бабы избяные,
И сарафаны их цветные,
И голоса девиц грудные,
Такие русские, родные,
И молодые, как весна,
И разливные, как волна,
И песни, песни разрывные,
Какими наша грудь полна,
И вся она, и вся она -
Моя ползучая Россия,
Крылатая моя страна!
И.Северянин


Я помню первый знак знакомства – знак зеленый.
То переплета цвет? А может, цвет строки?
Его зеленый мир… Хотелось непреклонно
Испить его простор, хлебнуть его тоски.

Эх, взять бы загулять в есенинском раздолье!
В живительной струе набраться свежих сил.
Его беспечный мир… Была же чаша боли
Наполнена по край. Ее он не допил.

Растратить не успел талант певца до капли.
Да разудалый нрав сполна не раздарил.
Его разгульный мир… Но посреди спектакля
Вдруг занавес упал, от жизни отделил.

Ничтожно мал был срок, отпущенный для взлета.
Но он сумел рвануть туда, где высь поет.
Его прекрасный мир разрушил кто-то.
Жестоко прерван был чарующий полет.
Яник Ласко


В пол-оборота, о печаль,
На равнодушных поглядела.
Спадая с плеч, окаменела
Ложноклассическая шаль.

Зловещий голос - горький хмель -
Души расковывает недра:
Так - негодующая Федра -
Стояла некогда Рашель.
О.Мандельштамм


Утром, вставя ногу в стремя,-
ах, какая благодать!-
ты в теперешнее время
умудрился доскакать.

(Есть сейчас гусары кроме:
наблюдая идеал,
вечерком стоят на стреме,
как ты в стремени стоял.

Не угасло в наше время,
не задули, извини,
отвратительное племя:
"Жомини да Жомини".)

На мальчишеской пирушке
В Царском,- чтоб ему!- Селе
были вы - и ты и Пушкин -
оба-два навеселе.

И тогда тот мальчик черный
прокурат и либерал,
по-нахальному покорно
вас учителем назвал.

Обождите, погодите,
не шумите - боже мой!-
раз вы Пушкина учитель,
значит, вы учитель мой!
Н.Заболоцкий


Мой обожаемый поэт,
К тебе я с просьбой и с поклоном:
Пришли в письме мне твой портрет,
Что нарисован Аполлоном.

Давно мечты твоей полет
Меня увлек волшебной силой,
Давно в груди моей живет
Твое чело, твой облик милый.

Твоей камене — повторять
Прося стихи — я докучаю,
А все заветную тетрадь
Из жадных рук не выпускаю.

Поклонник вечной красоты,
Давно смиренный пред судьбою,
Я одного прошу — чтоб ты
Во всех был видах предо мною.

Вот почему спешу, поэт,
К тебе я с просьбой и поклоном:
Пришли в письме мне твой портрет,
Что нарисован Аполлоном.
А.Фет


И он угас! и он в земле сырой!
Давно ль его приветствовали плески?
Давно ль в его заре, в ее восходном блеске
Провидели мы полдень золотой?

Ему внимали мы в тиши, благоговея,
Благословение в нем свыше разумея,—
И он угас, и он утих,
Как недосказанный великий, дивный стих!

И нет его!.. Но если умирать
Так рано, на заре, помазаннику бога,—
Так там, у горнего порога,
В соседстве звезд, где дух, забывши прах,

Свободно реет ввысь, и цепенеют взоры
На этих девственных снегах,
На этих облаках, обнявших сини горы,
Где волен близ небес, над бездною зыбей,

Лишь царственный орел да вихорь беспокойный,—
Для жертвы избранной там жертвенник достойный,
Для гения — достойный мавзолей!
А.Майков


Что в имени тебе моем?
Оно умрет, как шум печальный
Волны, плеснувшей в берег дальний,
Как звук ночной в лесу глухом.

Оно на памятном листке
Оставит мертвый след, подобный
Узору надписи надгробной
На непонятном языке.

Что в нем? Забытое давно
В волненьях новых и мятежных,
Твоей душе не даст оно
Воспоминаний чистых, нежных.

Но в день печали, в тишине,
Произнеси его тоскуя;
Скажи: есть память обо мне,
Есть в мире сердце, где живу я...
А.С. Пушкин

Три посвящения Пушкину


Люблю Державинские оды,
Сквозь трудный стих блеснет строка,
Как дева юная легка,
Полна отваги и свободы.

Как блеск звезды, как дым костра,
Вошла ты в русский стих беспечно,
Шутя, играя и навечно,
О легкость, мудрости сестра.
***
Влетел на свет осенний жук,
В стекло ударился, как птица,
Да здравствуют дома, где нас сегодня ждут,
Я счастлив собираться, торопиться.

Там на столе грибы и пироги,
Серебряные рюмки и настойки,
Ударит час, и трезвости враги
Придут сюда для дружеской попойки.

Редеет круг друзей, но - позови,
Давай поговорим как лицеисты
О Шиллере, о славе, о любви,
О женщинах - возвышенно и чисто.

Воспоминаний сомкнуты ряды,
Они стоят, готовые к атаке,
И вот уж Патриаршие пруды
Идут ко мне в осеннем полумраке.

О собеседник подневольный мой,
Я, как и ты, сегодня подневолен,
Ты невпопад кивай мне головой,
И я растроган буду и доволен.
***
Вот человеческий удел -
Проснуться в комнате старинной,
Почувствовать себя Ариной,
Печальной няней не у дел.

Которой был барчук доверен
В селе Михайловском пустом,
И прадеда опальный дом
Шагами быстрыми обмерен.

Когда он ходит ввечеру,
Не прадед, Аннибал-правитель,
А первый русский сочинитель
И - не касается к перу.
Г.Шпаликов


Когда устану уставать
От беспорядочных сомнений,
Я перестану воевать
И упаду в твои колени.
И пусть огнем горят дела,
Что толку в них?
Одно расстройство,
От них ни света, ни тепла,
А только боль и беспокойство
сомнительного свойства.

Когда в последний раз сорвусь,
Он близок - этот раз последний,
Я знаю, что не разобьюсь,
Я упаду в твои колени.
И пусть простят меня стихи
И недописанные песни-
Немые спутники тоски
И затянувшихся депрессий,
Мои стихи и песни...

Ну, а когда порвется нить
И сгинут разом все волненья,
Меня не надо хоронить,
Я упаду в твои колени.
И.Тальков


Читаю мемуары разных лиц.
Сопоставляю прошлого картины,
что удается мне не без труда.
Из вороха распавшихся страниц
соорудить пытаюсь мир единый,
а из тряпья одежки обветшалой -
блистательный ваш облик, господа.
Из полусгнивших кружев паутины -
вдруг аромат антоновки лежалой,
какие-то деревни, города,
а в них - разлуки, встречи, именины,
родная речь и свадеб поезда;
сражения, сомнения, проклятья,
и кринолины, и крестьянок платья...
Как медуница перед розой алой -
фигуры ваших женщин, господа...
И не хватает мелочи, пожалуй,
чтоб слиться с этим миром навсегда.
Б.Окуджава
Прикрепления: 4671410.jpg(6.7 Kb) · 3887874.jpg(12.1 Kb) · 7708116.jpg(6.5 Kb) · 8094041.jpg(9.8 Kb) · 7594825.jpg(5.9 Kb) · 5966306.jpg(9.3 Kb) · 1788342.jpg(4.8 Kb) · 9498149.jpg(5.8 Kb) · 3377307.jpg(8.2 Kb) · 4840649.jpg(10.2 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Четверг, 13 Июн 2013, 21:02 | Сообщение # 18
Группа: Администраторы
Сообщений: 6188
Статус: Online

Прощай! Завидую тебе -
Твоей поездке, не судьбе:
Я гордостью, ты знаешь, болен
И не сменяю ни на чью
Судьбу плачевную мою,
Хоть очень ею недоволен.

Ты счастлив. Ты воскреснешь вновь;
В твоей душе проснется живо
Всё, чем терзает прихотливо
И награждает нас любовь,-
Пора наград, улыбок ясных,
Простых, как молодость, речей
Ночей таинственных и страстных
И полных сладкой лени дней!

Ты знал ее?.. Нет лучшей доли!
Живешь легко, глядишь светлей,
Не жалко времени и воли,
Не стыдно праздности своей,
Душа тоскливо вдаль не рвется
И вся блаженна перед той,
Чье сердце ласковое бьется
Одним биением с тобой...

Счастливец! из доступных миру
Ты наслаждений взять умел
Всё, чем прекрасен наш удел:
Бог дал тебе свободу, лиру
И женской любящей душой
Благословил твой путь земной...
Н.Некрасов, 21 июля 1856


И Пушкин падает в голубоватый
Колючий снег. Он знает - здесь конец...
Недаром в кровь его влетел крылатый,
Безжалостный и жалящий свинец.

Кровь на рубахе... Полость меховая
Откинута. Полозья дребезжат.
Леса и снег и скука путевая,
Возок уносится назад, назад...

Он дремлет, Пушкин. Вспоминает снова
То, что влюбленному забыть нельзя,-
Рассыпанные кудри Гончаровой
И тихие медовые глаза.

Случайный ветер не разгонит скуку,
В пустынной хвое замирает край...
...Наемника безжалостную руку
Наводит на поэта Николай!

Он здесь, жандарм! Он из-за хвои леса
Следит - упорно, взведены ль курки,
Глядят на узкий пистолет Дантеса
Его тупые, скользкие зрачки...

И мне ли, выученному, как надо
Писать стихи и из винтовки бить,
Певца убийцам не найти награду,
За кровь пролитую не отомстить?

Я мстил за Пушкина под Перекопом,
Я Пушкина через Урал пронес,
Я с Пушкиным шатался по окопам,
Покрытый вшами, голоден и бос.

И сердце колотилось безотчетно,
И вольный пламень в сердце закипал
И в свисте пуль за песней пулеметной
Я вдохновенно Пушкина читал!

Идут года дорогой неуклонной,
Клокочет в сердце песенный порыв...
Цветет весна - и Пушкин отомщенный
Все так же сладостно-вольнолюбив.
Э.Багрицкий

К портрету М.Ю. Лермонтова


Казался ты и сумрачным, и властным,
Безумной вспышкой непреклонных сил;
Но ты мечтал об ангельски-прекрасном,
Ты демонски-мятежное любил!

Ты никогда не мог быть безучастным,
От гимнов ты к проклятиям спешил,
И в жизни верил всем мечтам напрасным:
Ответа ждал от женщин и могил!

Но не было ответа. И угрюмо
Ты затаил, о чем томилась дума,
И вышел к нам с усмешкой на устах.

И мы тебя, поэт, не разгадали,
Не поняли младенческой печали
В твоих как будто кованых стихах!
В.Брюсов


На Ваганьковском кладбище осень и охра,
Небо - серый свинец пополам с синевой.
Там лопаты стучат, но земля не оглохла -
Слышит, матушка, музыку жизни живой.

А живые идут на могилу Есенина,
Отдавая ему и восторг, и печаль.
Он - Надежда. Он - Русь. Он - её Вознесение.
Потому и бессмертье ему по плечам.

Кто он? Бог иль безбожник?
Разбойник иль ангел?
Чем он трогает сердце
В наш атомный век?

Что все лестницы славы,
Ранжиры и ранги
Перед званьем простым:
Он - душа-человек!

Всё в нём было -
И буйство, и тишь, и смиренье.
Только Волга оценит такую гульбу!
Не поэтому ль каждое стихотворенье,
Как телок, признавалось: - Я травы люблю!

И снега, и закаты и рощи, и нивы
Тихо, нежно просили: - От нас говори! -
Не поэтому ль так охранял он ревниво
Слово русское наше, светившее светом зари.

Слава гению час незакатный пробила,
Он достоин её, полевой соловей.
Дорога бесконечно нам эта могила,
Я стою на коленях и плачу над ней!
В.Боков


Средь могил елабужских кладбищ
Есть одна обитель под землёю,-
Нет над ней холма, но чередою
Льнут сюда изгнанники судбищ.

Горько тут – Немое отцвело.
На земле бестравой – кисть рябины…
Вот и всё, что сталось от Марины.
После жизни праху повезло –
Даль вокруг раздольна и былинна.
И светло. О, боже, как светло!

Только возле входа, как беда,
Лёг громоздкий камень. От собратьев
По перу. Вослед былым проклятьям.
Как похмелье рабьего стыда –
Никому неправда никогда
Не разжала горловых объятий.

Ей легко, наверно,
Оттого, что её не камнем придавили…
Подвели к черте и погубили,
Вот и – кроме строчек – ничего.

Горько тут. Томит видений рой.
Над могилой – ни креста, ни слова.
Что ж, Марина, доля здесь христова –
Жизнь поэта краше в жизни той.
Признаёт страна поэтов снова
После ночи страшной, гробовой.

Жизнь – как остров, твердь на берегу,
Смерть с бессмертьем-морем. Вал наивно
Даже богу слабой половины
В штормовом осаживать скаку.
… Оттого ль при имени Марина
Пенный плеск качается в мозгу?

Рок – проклятье хрупких в смутный час.
За границей душно невозможно!
Муж-красавец, дочка, сын… Как тошно
Знать теперь, что ожидало вас.

Лиха ждать того и не могли вы!
Заманили люди ли, судьба?
Да не подло ль жизнь всегда права,
Над упавшим встав кустом крапивы?!
Пред глотком свинца его мольба :
- Были б только дочка с мамой живы…

(Тридцать невозможных, гиблых лет.
Сотни тысяч канули в трясине.
Клеек мёртвый хват той паутины –
Монумента им и ныне нет.)

Палачи всеруки и глумливы.
Повторить осталось путь других…-
Как тут жить, когда огнём под дых!
И вдали, склоняясь, плачут ивы.
С верой легче оставлять живых :
- Были б только дочка с сыном живы…

Завлекли российские поля,
Век счастливый был в мечтах отмерен…
Мнёт судьба иначе: муж расстрелян,
Лагеря – одной, другой – петля,
И могилы нет – лишь тополя…
Мир стоит в смирение потерян.
П.Матюхин

Памяти Бориса Пастернака

"... правление Литфонда СССР извещает о смерти писателя, члена Литфонда, Бориса Леонидовича Пастернака, последовавшей 30 мая сего года, на 71-ом году жизни, после тяжелой и продолжительной болезни, и выражает соболезнование семье покойного".

(Единственное, появившееся в газетах, вернее, в одной - "Литературной газете", - сообщение о смерти Б.Л.Пастернака)


Разобрали венки на веники,
На полчасика погрустнели...
Как гордимся мы, современники,
Что он умер в своей постели!

И терзали Шопена лабухи,
И торжественно шло прощанье...
Он не мылил петли в Елабуге
И с ума не сходил в Сучане!

Даже киевские письмэнники
На поминки его поспели.
Как гордимся мы, современники,
Что он умер в своей постели!..

И не то чтобы с чем-то за сорок —
Ровно семьдесят, возраст смертный.

И не просто какой-то пасынок —
Член Литфонда, усопший сметный!
Ах, осыпались лапы елочьи,
Отзвенели его метели...

До чего ж мы гордимся, сволочи,
Что он умер в своей постели!

"Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела..."


Нет, никакая не свеча —
Горела люстра!
Очки на морде палача
Сверкали шустро!

А зал зевал, а зал скучал —
Мели, Емеля!
Ведь не в тюрьму и не в Сучан,
Не к высшей мере!

И не к терновому венцу
Колесованьем,
А как поленом по лицу —
Голосованьем!

И кто-то, спьяну, вопрошал:
— За что? Кого там?
И кто-то жрал, и кто-то ржал
Над анекдотом...

Мы не забудем этот смех
И эту скуку!
Мы — поименно! — вспомним всех,
Кто поднял руку!..

"Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку..."


Вот и смолкли клевета и споры,
Словно взят у вечности отгул...
А над гробом встали мародёры
И несут почётный ка-ра-ул!
А.Галич, Переделкино, 4 декабря 1966


Так умирают русские поэты!
Так умирают русские певцы!
Нам оставляя песни и сонеты,
Как мудрость завещают мудрецы.

А жизнь идет. И добрая, и злая.
В зависимости от времени и дней.
И смерть лишь неизбежное свершает,
Когда уносит близких нам людей.

И горько, и тоскливо, и обидно.
Ведь дважды быть уже не суждено.
Я выпью поминальное, я выпью,
Но не заполнит пустоту вино.

Не облегчит, не свяжет, не обманет.
Не скажет вслух покойному: «Живи!»
Гитара ждать хозяина устанет,
Но он ее не снимет со стены.

И вены струн от звуков не набухнут.
Нет пульса, нет аккорда – тишина.
Сейчас в могилу гроб с тобою ухнут,
И на тебя навалиться она.

Холодная, студеная, земная.
Кто знает? Может мир загробный есть!
Ваганьковская доля таковая,
Тебе еще успеет надоесть.

Но здесь попроще. Знаешь, здесь попроще!
Не Новодевичье, сюда любой придет.
И у начала замогильной рощи,
Твою могилу без труда найдет.

Из жизни, из народа, из глубинки,
Тот, для кого и пел ты, и писал.
Прольет слезу – слезу, а не слезинки.
И скажет: «Он Россию понимал!»
Е.Евтушенко

Памяти Валерия Агафонова


Светлый храм одинокой души
Под пологом осенних небес,
И качает ветвями в тиши
Золотисто-коричневый лес—

Светлый храм одиноких сердец—
Кто средь шума поймет голос твой?
Только вздрогнет, проснувшись, певец,
Откликаясь на старую боль.

И гитара, подруга его,
Вновь послушно сойдет со стены
И напомнит, что было давно,
Пробудившимся звуком струны.

Вновь воскресшую память свою —
Как свечу на окошко в ночи.
Если предал ты сердце огню,
Об ожоге пропой, не молчи!
О.Котова

Памяти Булата Окуджавы


Он проходит у всех на виду,
Краем сцены на лобное место -
Как по хрупкому тонкому льду
До незримой черты чародейства.

И уже он не с нами, он там -
Вне волненья и вне микрофонов.
На мгновенье сжимает уста,
К светлой музыке приговорённый.

Ах, седой гитарист
с виду столь неказист.
Отчего же так души
трепещут?
И сегодня ему,
лишь ему одному
Даже боги - и те
рукоплещут.

В зале взглядов чужих решето
Жаждет боли, и он это знает.
Нынче сцена - его эшафот,
А душа - словно рана сквозная.

Время замерло, надо успеть
Напоследок с гитарой обняться
И пронзительно песню допеть,
Как последней весной надышаться.

Ах, седой гитарист
с виду столь неказист.
Отчего же так души
трепещут?
И сегодня ему,
лишь ему одному
Даже боги - и те
рукоплещут.

Как умеет он тронуть струну,
Как поёт - только слушать и слушать!
Не свою, а чужую вину
Он проносит сквозь светлую душу.

Словно шелест листвы на ветру
Долетают его ощущенья.
Чистый голос росой поутру
Нам дарует грехов отпущенье.

Отзвучал, растворяясь, аккорд -
Потаенно и непринужденно.
Он встает, и печален, и горд,
Казнь познавший, но вновь возрожденный.

Осыпаемый морем цветов,
Он стеснительно ловит мгновенья,
Хоть весь мир покаянно готов
Преклонить пред Талантом колени.

Ах, седой гитарист
с виду столь неказист.
Отчего же так души
трепещут?
И сегодня ему,
лишь ему одному
Даже боги - и те
рукоплещут.
И.Кулёв


Поглядишь, как несметно
разрастается зло —
слава богу, мы смертны,
не увидим всего.

Поглядишь, как несмелы
табуны васильков —
слава богу, мы смертны,
не испортим всего…
А.Вознесенский
Прикрепления: 5260729.jpg(6.3 Kb) · 0030660.jpg(9.4 Kb) · 8213894.jpg(10.7 Kb) · 4997664.jpg(11.7 Kb) · 5833305.jpg(5.8 Kb) · 6626138.jpg(10.1 Kb) · 2261937.jpg(11.8 Kb) · 3545717.jpg(6.6 Kb) · 8773037.jpg(7.6 Kb) · 9445778.jpg(11.2 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Пятница, 18 Окт 2013, 22:54 | Сообщение # 19
Группа: Администраторы
Сообщений: 6188
Статус: Online
17 декабря 1929 года во Франции скончался русский поэт Владимiр Васильевич Диксон
(16.03.1900–17.12.1929)


Владимiр Васильевич (Уолтерович) Диксон родился в г.Сормове Нижегородской губернии. Отец его, Уолтер Фрэнк Диксон, американский инженер, приехал в Россию в 1895 г. работать на паровозном заводе Сормова. В 1898 г. он женился на Людмиле Ивановне Биджевской (дед ее был поляком). В 1900 г. семья Диксонов вместе с трехмесячным сыном Владимiром переехала в г. Подольск Московской губернии, где отец стал работать в компании "Зингер".

Воспитанием Владимiра занималась мать и гувернантка-француженка. В девять лет он, ученик Подольского реального училища, говорил по-французски, по-английски, писал стихи по-русски. С детства имел глубокое религиозное чувство. Окончил училище в 1917 г.

Затем начинается американский период жизни – родители отправили его на родину отца подальше от революции. В феврале 1918 г. Владимiр поступил в Массачусетский технологический институт на курс инженеров-механиков. Великая война близилась к концу, тем не менее через три месяца после зачисления в институт Владимiр вступил в Офицерский подготовительный корпус, а когда был объявлен набор 18-летних, служил солдатом. Готовилось его назначение в штаб генерала Першинга переводчиком (Диксон к тому времени владел четырьмя языками), но после окончания войны 11 ноября 1918 г. он демобилизовался и продолжил занятия в институте, который окончил в июне 1921 г. со степенью бакалавра. Спустя два месяца Владимiр стал аспирантом Гарвардского университета и в июле 1922 г. получил степень магистра. В 1923 г. молодой инженер благодаря рекомендации отца становится ведущим инженером в филиале компании "Зингер" в Париже.

Переезд в Париж – литературную столицу русского Зарубежья – коренным образом изменил его жизнь. Там Владимiр включился в жизнь русской эмиграции, нашел близких друзей-единомышленников, много писал и переводил стихи молодых русских поэтов-эмигрантов на английский язык. Ему помогал советами литератор и переводчик князь Дм. Шаховской, один из его верных товарищей, оказавших на мiровоззрение молодого писателя большое влияние. Он познакомил Владимiра с обширным кругом писателей и литераторов "русского Парижа": Дм.Святополк-Мирским, Алексееи Ремизовым, Владимiром Набоковым, высоко оценившим талант Владимiра Диксона как литератора, «имевшего образный, чистый язык и поэтический голос»

В поэтическом мiре Владимiра Диксона, человека религиозного, значительное место часть занимают стихотворения духовного содержания, в которых отразились мучительные поиски смысла жизни и нравственного пути самого автора. Много стихотворений посвящено России, родине его детства, к которой он сохранил в душе своей теплую любовь. Россия для него – это "земля вовек святая", а всё, что не Россия, то для Диксона – духовная "чужбина", пустыня...

Диксон обработал и переложил на современный русский язык цикл легенд, посвященных бретонским святым. Ремизов связывает это увлечение Диксона историей Бретонии и Ирландии с историей рода Диксона: по отцовской линии предки его были шотландцы, и один из них за верную службу королю Вильгельму III Оранскому был одарен землей в Ирландии. Но самому поэту виделась во всем этом неуловимая духовная связь с Россией.

«Эта связь идет не во времени и не в крови, – говорил он, – а как-то под временем и в духе. Особенно эта связь сильна в понимании святости; в понимании жизненности веры; в какой-то неисчезающей, неизъяснимой надежде. И нечто совсем русское чувствуется мне в судьбах и страданиях Бретонских святых...»

В 1924 г. в Париже был издан сборник стихов "Ступени", очень благожелательно встреченный русскими эмигрантами, а в 1927 г. – книга прозы, уже упомянутые "Листья". Все они были выпущены издательством "Вол", основанным Владимiром при серьезной поддержке его друзей и родных. У издательства и молодого автора было много планов: издавать переводы, ежемесячное литературное обозрение – журнал. Сам Владимiр задумал перевести на английский А. Блока, стихи которого очень любил. Однако литературный успех молодого поэта не был для него высшим смыслом жизни. Узнав, что князь Д.А. Шаховской уезжает на Афон для принятия иноческого пострига, Владимiр пишет ему 2 июля 1926 г.:

«Как я рад за вас, что вы будете в Церкви. Вне Христа – гибель... Я сам томлюсь ужасно: но нет во мне благодати, чтоб отречься от всего, чем спутан. И не правы вы, говоря, что уходите от "литературы по слабости; – по благодати уходите. Не бегство – а исход. И вы мне теперь сразу стали очень близки, и я вас очень полюбил... В наши дни (всегда, но в наши дни особенно – я чувствую) Дух Святой веет над Россией...».

Поэта, «одаренного всем, что есть у Бога» (по словам А. Ремизова), Бог же и призвал к себе неожиданно в возрасте 29 лет. 17 декабря 1929 г. в Американском госпитале Парижского предместья Нейи-сюр-Сен Владимiр Диксон умер на десятый день после операции аппендицита от эмболии (нарушение кроветворения ведущее к образованию тромбов в организме, отеку легких). Похоронили его в американском городе Пленфилд, где жили родители. В гроб положили горсточку русской земли.

В 1930 г. стараниями близких и друзей Владимiра был выпущен сборник "Стихи и Проза", с предисловием Ремизова. В сборник вошло все написанное Владимiром Диксоном в 1926-1929 годах: сказки, цикл бретонских легенд, переложения жития святых, стихи, рассказы-миниатюры о детстве, живо воссоздающие уклад дореволюционной России. В книге, оформленной рисунками самого Владимiра – у него были неплохие способности и в этой области, – бережно собраны все фотографии Диксона, дан указатель всех произведений из трех его сборников с датами и местом их написания.

И.А. Ильин который откликнулся на посмертный сборник В.Диксона "Стихи и проза" в проникновенном исследовании "Россия в русской поэзии": «Как отзывается русская поэзия на настоящее и будущее России? Видит ли она ее и нашу трагедию? И как мыслит она себе наше призвание? Я должен сказать, что ни у одного из современных поэтов я не находил такого глубокого и тонкого чутья этой духовной трагедии, как у скончавшегося в возрасте 29 лет Владимiра Диксона. Прислушаемся к его неподдельной и беззаветной патриотической тоске: "Это вечное слово – Россия"... Поэт постиг до конца религиозную природу того, что совершается в России; он постиг, что русский народ в муках и унижениях, в страхах и томлении – выстрадывает себе новую веру, новое христианство, новую чистую и героическую душу...»

Из стихов Владимiра Диксона

Это вечное слово – "Россия" –
Словно ангельский свет для меня,
Словно совести зовы простые,
Словно вихри снегов и огня.

Не напрасен мой путь, не случаен;
Там – Россия, там – пламя и лед;
Но до мудрых, безумных окраин
Серединная жизнь не дойдет.

Надо сердце иметь не такое,
Надо душу иную иметь,
Надо жить неземною тоскою,
Надо песни нездешние петь.

Глаз не видит и уши не слышат,
Запечатаны болью уста;
Там – Россия страдает и ищет,
Ищет Божьего Сына – Христа.

Июнь 1928, Орлеан
+ + +
На сей земле, от века и до века,
Во всех от Бога данных временах
Одна бывает мать у человека,
Одно бывает солнце в небесах.

И сердце верное не может измениться,
И сердце верное не может изменять:
Пускай раба не милует царица,
Пускай о сыне не горюет мать,

Пускай меня Россия позабудет
Россия – родина, Россия – мать моя:
Нет у меня и никогда не будет
Иной любви, иного бытия.

Июнь 1926, Орлеан
+ + +
Так было в сказочной России:
Пушистый снег, холодный час,
О вечера мои родные,
Сегодня вспоминаю вас.

Несутся маленькие санки,
Березы белые бегут...
На молчаливом полустанке
Ищу от сумрака приют.

Под песню тонкую печурки
Для чая греется вода.
Я с памятью играю в жмурки:
Ловлю минувшие года.

Но на чужом, на незнакомом,
На непонятном языке
Поет о чем-то перед домом
Ребенок с куклою в руке:

И сразу боль в душе проснулась,
Погас опять мгновенный свет:
Глаза и сердце обманулись
России нет, России нет.

28 марта 1926, Hamar
+ + +
Здесь намечено и размерено,
Все по правилу, по струне:
Только сердце мое потеряно
В этой вылощенной стране.

У нас не такие сажени,
Совсем другая верста,
Наши лошади не запряжены,
И конюшня давно пуста.

У нас – колеи глубокие,
Тяжело бежать колесу;
Васильки голубоокие
Пьют холодную росу.

У нас дорога проселочная
И таинственна и длинна:
Хорошо вспоминать про солнечные,
Про веселые времена.

У нас не такие дороги.
Совсем иные пути:
Вся наша надежда – в Боге,
Больше некуда нам идти.

Май 1928, Берн
http://www.rusidea.org/?a=25121708

***
У каждого своя забота в мире,
Свой счет веселий, песен и потерь.
Стоит зима в неведомой Сибири
И много снега в Галиче теперь.

Примчится вихрь и душу вдруг задует,
Как задувает звезды на заре.
Еще весна в Рязани не колдует
И лед не тронулся на маленькой Пахре.

А ближе к нам - в морозе мерзнет Киев
И не размяк душистый чернозем.
У нас теперь заботы не такие,
В иных краях мы иначе живем.

И даже здесь, где мы - почти немые,
Где пенье слов души не веселит,
Мы ведаем, как там - у нас - в России
Холодный вечер медленно горит.

И как блестит на ветвях белый иней,
И как полозья на пути хрустят,
И как звезда горит в пустыне синей,
И голоса родные говорят.
27 февраля 1929, Брюссель

Я помню звезд бесчисленные свечи,
Как угольки в мерцающей золе.
Мне кажется, я не на этой встречной,
Любимой больно, родился земле.

Я только гость, оставшийся случайно
На перепутье переночевать,
И лишь заря займется на окрайне,
Оставлю я случайную кровать.

И снова в путь искать родное поле,
Где много звезд и много васильков,
Где жизнь без лжи, без горя и без боли,
Течет ручьем у тихих берегов.

А на земле останется за мною
Лишь слабый свет моих немногих слов,
Как снег, упавших тонкой пеленою
В прозрачной дали долгих вечеров.

Июль 1929, Кельн

«ВСЕ, ЧТО ЕСТЬ ОТ БОГА ПРЕКРАСНОГО, ДАНО ЕМУ БЫЛО...»
Людмила Толстухина

Арбат жил обычной своей суетой: многоликая, разномастная толпа растекалась по проспекту; от проносившихся нескончаемым потоком автомобилей стоял непрерывный гул; серые башни из железобетона, сверкавшие витринами, от света, однако - заслоняли; упавшая тень не спасала от духоты и зноя. Я сидела в маленьком полупустом кафе, отрешенно вглядываясь в лица, фигуры людей, спешащих и праздно гуляющих, и пыталась представить среди них его - красивого темноволосого юношу с лучистым взглядом серых глаз и губами, застывшими в полуулыбке. Напрасно: никак не вписывался он в сие окружение.

... И в городе лживом и сером
Одиноким останусь я вновь...


Вспомнила только что прочитанные стихи. Да и не вспомнила даже - воспроизвела в памяти, потому как еще находилась под впечатлением, с неохотой покинув читальный зал архива русского зарубежья в доме-музее Марины Цветаевой. Три книжечки - маленькие, очень скромно оформленные, потрясли меня безмерно: я встретилась с Владимиром Диксоном. Не берусь судить о литературных достоинствах произведений, скрытых под тонкой обложкой, есть на то свидетельства современников автора, отмечавших в его стихах "чистоту языка, "зависимость от традиций всей русской поэзии" и "подлинный поэтический голос". А В. Набоков писал о "прекрасном языке и образной простоте рассказов В.Диксона.

Но для меня не это было важно. Хотелось понять, узнать его поближе. Кажется, удалось - отчасти, ведь в душу не заглянешь, хоть и писал Владимир искренне:

Верю в родины тайную силу
И храню молчаливый завет:
Без нее мне и солнце уныло,
Без нее мне и радости нет...


Официально он являлся гражданином Северо-Американских Соединенных Штатов, но родиной своей всегда считал Россию. Сюда, назначенный заведующим паровозостроительным отделением сормовских заводов, прибыл в 1895 году его отец Вальтер Франк Диксон, который женился на русской подданной Людмиле Ивановне Биджевской. А вскоре судьба накрепко связала их с Подольском небольшим уездным городком под Москвой, где компания «Зингер» основала первый и единственный в России завод швейных машин. Его строительством и затем крупнейшим по тем временам производством вплоть до 17-го года руководил Василий Васильевич (так, на русский манер, именовали директора) Диксон.

Когда семья Диксонов из Сормова переехала в Подольск, сыну, который появился на свет 28 (16 по ст. ст.) марта 1900 года, едва исполнилось три месяца. Что касается имени, то ни сверстникам, ни взрослым не было надобности переиначивать его: звали Диксона младшего Владимир. По-русски...

Да он и был русским. Даже в истории своего рода (предки по отцовской линии были шотландцы, одного из них за военные заслуги английский король Вильгельм III Оранский одарил землей в Ирландии) открыл однажды Владимир неуловимую духовную связь страны его предков с Россией: «Эта связь идет не во времени и не в крови а как-то под временем и в духе. Особенно эта связь сильна в понимании святости; в понимании жизненности веры; в какой-то неизъяснимой надежде».

Воспитанием мальчика занимались мать и гувернантка-француженка. Отца видел нечасто - тот был занят на службе, но встречи с ним доставляли особую радость.

Родителей он очень почитал, иначе не посвятил бы им первую свою творческую удачу - сборник стихов "Ступени. В последующих же изданиях мать - Людмила Ивановна и отец - Василий Васильевич, присутствуют, можно сказать, зримо: некоторые рассказы во многом автобиографичны, а место действия, события, люди, проходящие через восприятие героя, легко узнаваемы:

"Саша говорит, что лошади поданы, и Митя с мамой едут кататься. Мама сама правит и знает, как повернуть шарабан и как его остановить. Хорошо, когда в шарабан запряжен Барс. Он легкий и летит легко; Васька - тяжелый, на Ваське ездят в городе, а если кататься - то всегда Барса или Змея. Шоссе - белое и по обе стороны - лес до самых Дубровиц; потом поле, а после Кривого моста - опять лес. За Кривым мостом - имение Елены Павловны - "Кузнечики" - там летом по вечерам лягушки и кузнечики заливаются и летают мушки, у которых брюшко светится... "

В девять лет, поступая в подольское реальное училище, Володя уже прекрасно владел французским. И - тяготел к литературе, писал стихи. Может, сказки, которые когда-то рассказывал ему отец, сыграли свою роль? Или учеба?..

Не думаю, что Диксон оказался исключением среди воспитанников реального училища, на которых весьма благотворное влияние оказало пребывание в этих стенах, где царила атмосфера товарищества и творчества, где каждый преподаватель, не говоря уже о директоре Вячеславе Николаевиче Ферри, не только прекрасно знал предмет, но и представлял собой личность уникальную. На учениках это, разумеется, не могло не отразиться: из училища вышло немало замечательных людей. С одним из них академиком, дважды Героем социалистического труда, лауреатом Ленинской и Государственной премий, главным конструктором первой в мире АЭС Н.А. Доллежалем, посчастливилось мне встретиться не единожды. О Подольске, где прошли его детство и юность, вспоминал Николай Антонович с особой теплотой. А доброе напутствие директора «перед предстоящим выходом в такую новую и такую многообещающую жизнь» он приводит в своей книге «У истоков рукотворного мира» почти дословно:

«Древняя пословица гласит: «Будь тем, кем хочешь казаться». А каждому из вас я уверен, хочется слыть в той среде, в которой предстоит жить и трудиться, всесторонне полезным и приятным в общежитии человеком.

У вас, друзья мои, и семья, и, смею надеяться, училище воспитали трудолюбие, порядочность, заложили основы нравственного поведения. Скоро эти свойства души подвергнутся самому строгому испытанию испытанию жизнью. Вам предстоит в очень непростых условиях определять, где проходит граница между добром и злом, какой поступок вписывается в рамки морали, а какой нет. Не раз вы станете перед выбором: близкое вашей душе, полезное народу дело или сиюминутная выгода, материальная корысть. И чтобы не ошибиться в выборе, не потерять своего лица, не переставайте образовывать себя!..»


Напутствие это выпускники 1917-го запомнили на всю жизнь. Во многом оно оказалось пророческим. "За годы, проведенные здесь, сказал Вячеслав Николаевич, - не один из вас раскрыл задатки яркой, одаренной личности. Возьмите Володю Диксона - он уже сейчас пишет вполне зрелые стихи и обещает стать незаурядным поэтом...

Так оно и вышло. Много лет спустя, в 29-м, Владимир Вальтерович (Васильевич) Диксон, известный уже поэт и прозаик, пришлет из Парижа своему другу Николаю Доллежалю письмо - в стихах! - где возвратится к старым, добрым временам, друзьям своим и наставникам. - Очень умный, красивый мальчик, - рассказывал мне о Владимире Николай Антонович. Фотографироваться любил в профиль. Талантливый писал прекрасные стихи. Каждому из нас он посвящал шутливые строчки. Например:

И ты, непревзойденный воин,
Хохол Микола Доллежаль,
В суровой битве был спокоен
И шашкой храбро гнал печаль...


Вообще выдумщик был, каких поискать. Однажды Боб Заливский похвастался, что любые ноты с ходу, с листа сыграет. Фортепиано он действительно хорошо владел, но когда Володя принес похоронный марш в ритме танго растерялся. Мы ведь с Диксоном даже в одну девочку были влюблены. И хотя она меня предпочла, на отношениях наших это ничуть не отразилось. Остались друзьями. А потом случилась революция. Вовлеченные в водоворот событий, люди воспринимали их по-разному. Одни - с восторгом и надеждой. Иные...

В "Рассказе о Мите есть эпизод про сон, который "...всегда возвращался, который был непонятен. Начиналось так: было темно, и тьма медленно надвигалась; где-то гудело и воздух дрожал, но шума не было слышно. Потом из тьмы вырастали огромные черные столбы. Они поднимались высоко в небо и конца их не было видно. Из-за столбов внезапно, бесшумно выкатывалось огромное черное колесо и начинало гоняться за Митей. Митя хотел от колеса влезть на столб, но столбы были скользкие, и Митя только беспомощно прыгал перед ними и обнимал их и боялся; а черное колесо смеялось...

Не стал ли этот сон явью тогда, в семнадцатом? Колесо истории сделало очередной виток, круто изменив судьбы России и Диксона.

Он покинул родину, не теряя надежды на возвращение. Сбыться которой - увы! - не было суждено...

Очень теплые, доверительные отношения сложились у Владимира с А.М. Ремизовым, который писал об их дружбе: "Нас соединяла Россия и книги. Все часы после службы он посвящал ученью. Бретонские легенды и Византия, мне близкое, занимали его, и наши свидания заполнялись кельтами и византийскими веками. Пытливость и жажда знания меня трогали в нем, а еще и сердце. В первый раз, когда он пришел ко мне, я подумал, глядя на его глаза: "Вестник с опущенными крыльями! И за шесть лет нашей дружбы я понял и благословил его приход...

"Пытливость и жажда знания... Так и хочется поставить рядом слова В.Н. Ферри из памятной речи накануне выпуска из училища, говорившего об образовании как о сумме качеств, которые делают человека не способным к дурному поступку, «...ибо образование умственное и нравственное есть культура...».

Сборники «Ступени» и «Листья» вышли с перерывом в три года (1924 и 1927 гг.). Третья книга "Стихи и проза увидела свет в, основанном В.Диксоном, издательстве "Волуже" после его смерти, в 1930 году. В сборник этот, составленный друзьями и близкими Владимира, вошло все, написанное им в 1926-29 годах: сказки, цикл бретонских легенд, переложения житий святых, стихи и рассказы. Автор вступления и послесловия - Алексей Ремизов:

"Мне хочется говорить о свете - о дарах света, когда я думаю и вспоминаю В. Диксона. Все, что есть от Бога прекрасного, дано ему было. Мне хочется словами повторить взгляд человека, отмеченного cветом... У Диксона была заветная память детства: плюшевый белый медвежонок.

Когда я остался один в его комнате среди книг, где собраны были большие сокровища, сотни любимых имен окружили меня, я их различал и в сумерки, и вдруг увидел в углу у книг белого медвежонка. Он сидел с растопыренными лапами, вытянув черный свой нос. А как одинок, но и как нечеловечески покорен судьбе, посмотрел он на меня, застыв с распростертыми лапами... Вещь не только вещь, но и знак. И я понимаю. Но как трудно человеку покориться...»


... Еще не утихла боль. Невосполнима потеря близкого друга, которого смерть вырвала неожиданно - молодого, в самом расцвете сил и творчества: 17 декабря 1929 года в американском госпитале в городе Нейи-Сюр-Сен близ Парижа на десятый день после операции аппендицита, продолжавшейся более двух часов, Владимир Диксон умер от эмболии. Было ему всего 29 лет. Похоронили Владимира в Америке, городе Плонфильде, где жили его родители. "...В гроб ему положили русскую землю, лепестки розы из надгробного венка А. Блока - любимого его поэта, и камушек с Северной Двины из Сольвычегодска - русская память...

Через много лет А. Ремизов вспоминал: «Случай с В.В. Диксоном: во время его болезни, я видел в моих снах подробности его смерти. И что будет дальше». Последняя книга Владимира Диксона вызвала много откликов в прессе. "От претензионности первой книги у Диксона не осталось и следа - чем дальше, тем несомненно проще и углубленнее становится его творчество... Этот русский американец, родившийся и выросший в России и лишь после революции попавший в Америку, остро чувствовал и любил свою вторую Русь, "Русь васильковую... - писал Г. Струве.

Высоко оценил творчество Диксона и Б.Сосинский, особо отметив его прозу: "Тут мы встречаемся с совершенно новой в русской литературе манерой письма. В. Диксон попытался с точностью фонографа записать цепь случайных размышлений, проходящих в уме человека, пребывающего в одиночестве с самим собою, - и эффект получился разительный.

Наверное, мое отношение к Владимиру Диксону слишком субъективно, чтобы давать ему оценку как литератору. Для меня это прежде всего человек, для которого Подольск стал родиной (не малой, не большой - просто родиной!), притягивающей к себе какой-то неведомой - "тайной - силой. Он искренен во всем - я не сомневаюсь. В страданиях своих, в поисках духовного пути к Богу, к своей "небесной отчизне - России.

Поэт постиг до конца религиозную природу того, что совершается в России; он постиг, что русский народ в муках и унижениях, в страхах и томлении - выстрадывает себе новую веру, новое христианство, новую чистую и героическую душу...».


«Это вечное слово "Россия» - именно так и была названа новая книга В.Диксона, увидевшая свет в издательстве Дома-музея Марины Цветаевой. В родные края он все-таки вернулся своим творчеством. Встреча с соотечественниками состоялась, и так, вероятно, было угодно судьбе. Иначе как объяснить удивительное, на первый взгляд, стечение обстоятельств, волею которых оказалась я в Доме-музее М.Цветаевой, где, собственно, и родилась идея издания сборника. И не просто родилась воплотилась в жизнь. А сколько единомышленников обрела я, задумав осуществить казалось бы невыполнимое.

Поддержал идею морально и материально генеральный директор НП «ЗИНГЕР-СКИФ» Г.А. Комаренко, воздав должное заслугам Вальтера Диксона, основателя, первого директора Подольского завода швейных машин компании «Зингер», и таланту его сына Владимира.

Отзывы о книге добрые, искренние грели душу. «Не напрасен твой путь, не случаен», - обращалась я к поэту его же несколько перефразированной поэтической строкой. Волею случая вновь убедилась в этом, получив письмо из Самары от незнакомой мне (разве назовешь знакомством единственный телефонный разговор, где прозвучала просьба помочь приобрести сборник, что, собственно, для меня не составляло особого труда) женщины - письмо короткое, но очень проникновенное, теплое. «С тех времен, - перечитываю в который раз, - когда еще что-то застревало в голове, осталась фраза, что если бы строили дом счастья, то самое большое помещение пришлось бы отвести под зал ожидания. Спасибо вам огромное! И за недолгое пребывание в «большом помещении», и за редкостное нынче счастье быть услышанной, и за глупое блаженство той минуты, когда мне вручили вашу бандерольку...

С 93-го года крохи диксоновских строк из «Одинокого художника» Ильина как-то теплились в сердце. И вот теперь эта книжечка. В сущности, близких-то людей в этой земной глуши так мало. Он как брат мне родной...» А вскоре узнала я, что на местном радио прозвучала передача о Владимире Диксоне, ему намерены посвятить две рубрики в «Духовном собеседнике» православном русском журнале о русских людях. «Я даже на старую швейную машину смотрю теперь другими глазами,
- призналась моя новая знакомая в следующем письме, - вроде как она родственница всем некоторым образом...» И, прощаясь, добавила: «Низко кланяюсь вам, Подольску и маленькой Пахре».

Рядом с книгой Диксона стоят у меня теперь присланные из Самары два номера «Духовного собеседника» с подборками стихов и прозы нашего соотечественника. Вступительная статья в журнале о творчестве Владимира Диксона завершается словами: «Глубоко верующий человек - он вернулся в Россию, очищенную страданием и освященную верой:

И вот стою пред родиной суровой,
Как грешный люд стоит пред алтарем.

«Жертву чистую, дар души» принес поэт на алтарь своей родины, утраченной в черный день и обретенной в вечности».

http://podolsk.org/writers/8/tols.htm
Прикрепления: 9337570.png(22.3 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Среда, 13 Ноя 2013, 17:28 | Сообщение # 20
Группа: Администраторы
Сообщений: 6188
Статус: Online
38 лет со дня смерти...

... голос Ольги Берггольц стал голосом долгожданного друга в застывших и темных блокадных ленинградских домах, стал голосом самого Ленинграда.

Памяти Ольги Берггольц

Поэтесса, Лауреат Государственной премии (1951, за поэму «Первороссийск»)
Кавалер ордена Ленина (1967)
Кавалер ордена Трудового Красного Знамени (1960)
Награждена медалью «За оборону Ленинграда» (1943)
Награждена медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.»


А я вам говорю, что нет
напрасно прожитых мной лет,
ненужно пройденных путей,
впустую слышанных вестей.
Нет невоспринятых миров,
нет мнимо розданных даров,
любви напрасной тоже нет,
любви обманутой, больной,
ее нетленно чистый свет
всегда во мне,
всегда со мной.
И никогда не поздно снова
начать всю жизнь,
начать весь путь,
и так, чтоб в прошлом бы – ни слова,
ни стона бы не зачеркнуть.


Ольга Берггольц родилась 3 мая 1910 года по старому стилю (16 мая по новому) в Петербурге.


Мария Тимофеевна Берггольц с дочерьми Ольгой (внизу) и Марией.

Ляля, как называли ее родители, была первым ребенком в семье Федора Христофоровича Берггольца, потомка обрусевшего шведа, взятого в плен при Петре I, и Марии Тимофеевны Берггольц. Отец Ольги, врач-хирург и выпускник Дерптского университета, работал по специальности, а мама воспитывала Лялю и младшую дочку Мусю (Марию) и обожала поэзию, сумев передать эту любовь и девочкам. Детство Ольги прошло в двухэтажном доме на Невской заставе, в обычном для интеллигентной семьи тех лет жизненном укладе – няня, гувернантка, любовь и забота родителей. А потом в России грянули перемены.

Отец ушел на фронт полевым хирургом, а в 1918 году голод и разруха привели Марию Тимофеевну с дочерьми в Углич, где они жили в одной из келий Богоявленского монастыря. Только в 1921 году доктор Берггольц, прошедший две войны, приехал в Углич за своей семьей, и они вернулись на Невскую заставу. Родительские мечты об институте благородных девиц и медицинском образовании Ляли бесследно канули, и Ольга стала ученицей 117-й трудовой школы, а в 1924 году она уже была пионеркой, превратившись из набожной интеллигентной девочки в пролетарскую активистку, вскоре вступившую в комсомол.


В 1925г. Ольга Берггольц вступила в литературную молодежную группу "Смена", а в начале 1926 познакомилась там с Борисом Корниловым - молодым поэтом, незадолго до этого приехавшим из приволжского городка и принятым в группу. Через некоторое время они поженились, родилась дочка Ирочка. В 1926г. Ольга и Борис стали студентами Высших государственных курсов искусствоведения при Институте истории искусств. Борис на курсах не задержался, а Ольга несколько лет спустя была переведена в Ленинградский университет.

В 1930 Ольга Берггольц окончила филологический факультет Ленинградского университета и по распределению уехала в Казахстан, где стала работать разъездным корреспондентом газеты "Советская степь". В это же время Берггольц и Корнилов развелись ("не сошлись характерами") и Ольга вышла замуж за Николая Молчанова, с которым училась вместе в университете. Вернувшись из Алма-Аты в Ленинград, Ольга Берггольц поселилась вместе с Николаем Молчановым на улице Рубинштейна, 7 - в доме, называвшемся "слезой социализма".


Тогда же была принята на должность редактора "Комсомольской страницы" газеты завода "Электросила", с которой сотрудничала в течении трех лет. Позднее работала в газете "Литературный Ленинград". Через несколько лет умерла младшая дочь Ольги Берггольц - Майя, а спустя два года - Ира. В декабре 1938 Ольгу Берггольц по ложному обвинению заключили в тюрьму, но в июне 1939 выпустили на свободу. Беременная, она полгода провела в тюрьме, где после пыток родила мертвого ребенка.


В декабре 1939 года она писала в своем тщательно скрываемом дневнике: "Ощущение тюрьмы сейчас, после пяти месяцев воли, возникает во мне острее, чем в первое время после освобождения. Не только реально чувствую, обоняю этот тяжелый запах коридора из тюрьмы в Большой Дом, запах рыбы, сырости, лука, стук шагов по лестнице, но и то смешанное состояние... обреченности, безвыходности, с которыми шла на допросы. Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в нее, гадили, потом сунули ее обратно и говорят: "живи". В годы блокады 1941-1943 Ольга Берггольц находилась в осажденном фашистами Ленинграде. В ноябре 1941 ее с тяжело больным мужем должны были эвакуировать из Ленинграда, но Николай Молчанов умер и Ольга Федоровна осталась в городе.

В.К.Кетлинская, руководившая в 1941 Ленинградским отделением Союза писателей, вспоминала, как в первые дни войны к ней пришла Ольга Берггольц, Оленька, как ее все тогда называли, видом - еще очень юное, чистое, доверчивое существо, с сияющими глазами, "обаятельный сплав женственности и размашистости, острого ума и ребячьей наивности", но теперь - взволнованная, собранная. Спросила, где и чем она может быть полезна. Кетлинская направила Ольгу Берггольц в распоряжение литературно-драматической редакции ленинградского радио. Спустя самое недолгое время тихий голос Ольги Берггольц стал голосом долгожданного друга в застывших и темных блокадных ленинградских домах, стал голосом самого Ленинграда.

Это превращение показалось едва ли не чудом: из автора мало кому известных детских книжек и стихов, про которые говорилось "это мило, славно, приятно - не больше", Ольга Берггольц в одночасье вдруг стала поэтом, олицетворяющим стойкость Ленинграда. В Доме Радио она работала все дни блокады, почти ежедневно ведя радиопередачи, позднее вошедшие в ее книгу "Говорит Ленинград". Была награждена орденом Ленина, орденом Трудового Красного Знамени и медалями.



Умерла Ольга Федоровна Берггольц 13 ноября 1975 в Ленинграде. Похоронена на Литераторских мостках. Несмотря на прижизненную просьбу писательницы похоронить ее на Пискаревском мемориальном кладбище, где высечены в камне ее слова "Никто не забыт и ничто не забыто", "глава" Ленинграда Романов отказал писательнице.

Натальей Соколовской был впервые получен доступ к засекреченному ранее следственному делу Ольги Берггольц.

«Не обнаруженное» двадцать лет назад дело сохранилось в архивах ФСБ в Петербурге, и хотя большая его часть до сих пор остается закрытой, автор публикации считает случившееся "прорывом".

«Вот и похоронили Ольгу,Ольгу Федоровну Берггольц». Первая строка рассказанной Даниилом Граниным истории о похоронах О.Берггольц 18 ноября 1975 года. Строка как строка. Но что-то в ней цепляло. Интонация. Цезура, прозой не предусмотренная. Обрыв. Пауза длиною в жизнь. Из этой паузы возник сборник «Память». Составить его было несложно: избранные стихотворения, книга «Дневные звезды». Сложно было остановиться, вынырнуть из этой уже не чужой судьбы. Особенно обжигали стихи, подписанные: «Январь 1939. Камера 33», «Апрель 1939. Одиночка 17», «Апрель 1939. Арсеналка. Больница», «Май. Одиночка 29».

То, что с 14 декабря 1938 года по 3 июля года 1939 О.Берггольц находилась под арестом, известно. Об этих днях сохранились и ее дневниковые записи. До последнего времени оставалось неясным, по какому делу она проходила, что собственно инкриминировалось будущей «Блокадной музе», «Голосу блокадного города».

В воспоминаниях современников осталась ироничная реплика Берггольц об обвинении ее «в пятикратных попытках убить Жданова». Первый запрос в КГБ с целью ознакомления с делом О.Ф. Берггольц был сделан 4 октября 1989 года и подписан заместителем председателя правления Ленинградской писательской организацией. Запись об этом есть в архиве критика Н.Банк, хранящемся ныне в Российской национальной библиотеке. Надо полагать, инициатором запроса и была она, близкий Ольге Федоровне человек, исследователь ее творчества.

27 ноября из КГБ пришел ответ (документ за № 10/28-015832): «В результате поисковой работы наличия в архивах КГБ МВД уголовного дела по обвинению О.Ф. Берггольц не обнаружено». Это странный ответ. Если и есть в отечестве организация, где не пропадает ничего, то это именно КГБ. Предположить, что человек там был, а дела на него не сохранилось, сложно. Ответ из архивов КГБ МВД следовало принять на веру. Во всяком случае, попыток получить доступ к делу О.Берггольц больше не предпринималось (Н.Банк не стало в 1997 году).

Спустя почти двадцать лет, в августе 2009 года, в связи с готовящейся к выходу книгой стихотворений, прозы, дневников и писем О.Ф. Берггольц, было сделано еще одно обращение в Управление ФСБ по Санкт-Петербургу и ЛО с просьбой о получении доступа к делу. Сила инерции могла сработать и в этом случае: зачем запрашивать то, что уже «не обнаружено». Собственно, мысль повторно запросить следственные материалы принадлежит Д.А. Гранину. «Интересно было бы посмотреть на дело». - «Но ведь оно не сохранилось». - «А вы попробуйте».

И вот архивное следственное дело № П-8870 лежит передо мной на столе в одном из кабинетов на Литейном, 4.

Из «Справки о наличии сведений»:
«Бергольц О.Ф. (в деле фамилия Берггольц везде пишется с ошибкой. - Н. С.) было предъявлено обвинение в том, что она являлась активной участницей контрреволюционной террористической организации, ликвидированной в г.Кирове, готовившей террористические акты над т. Ждановым и т. Ворошиловым; в том, что квартира Бергольц в г. Ленинграде являлась явочной квартирой террориста Дьяконова, который в 1937г. приезжал к ней и совместно с ней намечал план убийства т. Жданова, т. е. в пр. пр. ст. 58-8, 58-10 и 58-11 УК РСФСР. Постановлением Управления НКВД ЛО от 2 июля 1939 следственное дело по обвинению Бергольц О. Ф. за недоказанностью состава преступления производством прекращено. 3 июля 1939 г. Бергольц О.Ф. из-под стражи освобождена».

Напомним, что статья 58-8 подразумевает «высшую меру социальной защиты»  - расстрел.
О Леониде Дьяконове читаем в дневнике О. Берггольц от 20 мая 1942 года: «Вчера были у Матюшкиной, тетки Тамары Франчески. Тамара - сестра Игоря Франчески и близкая подруга Леньки Анка, двух людей из шести, которые оговорили меня в 38-м году, и из-за них я попала в тюрьму. Они не виноваты, их очень пытали, но все же их показания чуть-чуть не погубили меня…»

Анк - журналистский псевдоним Л. Дьяконова. Упоминается его имя и в подготовительных материалах ко второй, ненаписанной части «Дневных звезд»: «Это был 1931 год. Чума, холера, черная оспа. Там хранили воду в выдолбленных тыквах и пытались замостить почти болотистые улицы Алма-Аты. Все было далеко не только до социализма, до нормальной человеческой жизни. Но мы круто повернули, послушные дороге-пути, и сразу открылась сверкающая красота земли.
- Вот, ребята, — сказал Ленька, — вот так мы войдем в социализм. 
И мы молча и безоговорочно согласились с ним…
Это был 1931 год, мы были молоды, очень молоды, я и Коля (Николай Молчанов, муж О.Берггольц), приехавшие работать в казахскую газету, и друг наш Леонид Д. - сотрудник той же газеты».


Шестой лист из 226 листов, составляющих дело О.Берггольц, - «Постановление об избрании меры пресечения и предъявления обвинения».
Лист седьмой - ордер на арест № 11/046. Постановление утверждено комиссаром 2-го ранга Гоглидзе. Комиссар Гоглидзе назван в дневниковой записи от 1 марта 1940 г.

«Я даже здесь, в дневнике (стыдно признаться), не записываю моих размышлений. Сам комиссар Гоглидзе искал за словами о Кирове, полными скорби и любви к Родине и Кирову, обоснований для обвинения меня в терроре. О, падло, падло. А крючки, вопросы и подчеркивания в дневниках, которые сделал следователь? На самых высоких, самых горьких страницах! Так и видно, как выкапывали «материал» для идиотских и позорных обвинений. И вот эти измученные, загаженные дневники лежат у меня в столе…»

Об изъятых дневниках, которые будут «загажены», тоже есть в деле. Лист восьмой. Протокол обыска. Под номером семь значатся «пятнадцать записных книжек», под номером десять - «девять тетрадей». Неоднократно в деле встречается и фамилия И.Мусатова, следователя следчасти УНКВД ЛО.
«Он добивается, чтобы я сказала, какие шифры я передала Лизе Косульниковой (Речь идет о шифре, придуманном О. Берггольц для связи с родными на воле.) Мусатов говорит под конец: -
Ольга Федоровна... Вы поступаете нечестно.
Я взглянула ему прямо в глаза, и взгляды наши столкнулись и вошли друг в друга, - всепонимающий то был, единый взгляд людей.
Взгляд людей друг другу в глаза, взгляд коммунистов - не боюсь сказать. И так мы говорили друг с другом не менее трех секунд, целую вечность.
- Иван Тимофеевич, я поступаю честно, - сказала я, не отводя своего взгляда от его человеческого взгляда (коммуниста), - и вы понимаете это.
- Я понимаю, - ответил он и опустил глаза на мое «дело». И в то мгновение я увидела его веки: темные, темно-коричневые, в частых, выпуклых, вдоль идущих, набегающих друг на друга желтых морщинах, с черной полоской под глазным яблоком, усталые, страшные веки смертельно уставшего человека…
Да ведь он устал... устал этот человек. Потому что он - тоже человек.
- Ну так как же, значит, у вас в камере вы врагов народа не обнаружили?
Мы вновь были не людьми, а следователем и подследственной, но то, что хоть на миг блеснуло между нами...»


Под Постановлением об избрании меры пресечения стоит три фамилии: лейтенанта ГБ Резникова, младшего лейтенанта ГБ Кудрявцева, младшего лейтенанта ГБ Дроздова.
Дневниковая запись от 14 декабря 1939 г.: «Ровно год тому назад я была арестована. Я сначала сидела в «“медвежатнике» у мерзкого Кудрявцева, потом металась по матрасу возле уборной - раздавленная, заплеванная, оторванная от близких, с реальнейшей перспективой каторги и тюрьмы на много лет… Ровно год назад Кудрявцев говорил мне: «Ваши преступления, вы - преступница, двурушница, враг народа, вам никогда не увидеть мужа, ни дома, вас уже давно выгнали из партии». Вот на днях меня будут утверждать на парткоме…»

Из кандидатов в члены ВКП/б/ Ольгу Берггольц исключали дважды. Первый раз, с последующим восстановлением, в мае 1937 года, когда она в качестве свидетеля проходила, вероятно, по делу Л.Авербаха или Б.Корнилова. Так, в «Постановлении о прекращении дела № 58120-38г. по обвинению Бергольц О.Ф.» читаем (синтаксис и стиль оригинала сохранены): «…Что же касается показаний Бергольц, данных ею во время допроса в качестве свидетеля в июле м-це 1937г., где она показала, что является участником троцкистско-зиновьевской контрреволюционной организации, являются, как установлено следствием, показаниями вынужденными, даны в состоянии очень тяжелого морального и физического состояния, о чем свидетельствует тот факт, что сразу же после допроса Бергольц попала в больницу с преждевременными родами». Второй раз исключили, когда она уже находилась в тюрьме, оговоренная Л.Д. Дьяконовым, И.Г. Франчески, А.И. Семеновым-Алданом.
Спустя годы она делает наброски об этом времени для второй части «Дневных звезд»: «Мои даты: 7/XI-37.
Меня выгнали из демонстрации. «Ничего. Я не сержусь на вас. Я еще напишу о вас такое, что вы будете плакать над этим. Парикмахер, который стрижет меня сейчас, когда-нибудь будет гордиться этим…»


Тогда, в 1937-м, «обошлось». В мае выгнали из кандидатов в члены ВКП/б/, потом с октябрьской демонстрации (но, кажется, и тюрьму ей было бы пережить легче, чем эту несправедливость!), а в ноябре выгнали и с «Электросилы» (с 19 декабря 1937 г. по 1 сентября 1938 г. она работала учительницей в школе, даты известны из хранящейся в деле характеристики, данной с места работы по запросу следственной части облсуда). В апреле 1938 года Берггольц действительно была восстановлена как кандидат в члены ВКП/б/ и возвращается на завод. О повторном исключении в деле имеется Выписка из протокола № 57 заседания Бюро РК ВКП/б/ Московского района по партийной организации завода «Электросила» им. Кирова (лист 182) от 5 января 1939 г.:

«Бергольц Ольга Федоровна, г./рожд. 1910, кандидат в члены ВПК/б/ с 1932 года, к/карт. № 0478579, национ. - русская, соц. положение - служащая, работала редактором-автором истории завода «Электросила». Бергольц О.Ф. арестована органами НКВД, как враг народа.
П/организация завода исключила Берггольц из рядов ВКП/б/. 
Постановили: Берггольц О.Ф., как врага народа, арестованную органами НКВД, из кандидатов ВКП/б/ исключить».


Вернемся к справке от 27 ноября 1989 г., выданной КГБ на первый запрос о деле О.Ф. Берггольц: «С 8 апреля 1939 года находилась во внутренней тюремной больнице (причина болезни не указана), откуда была направлена в Областную больницу для составления заключения. Возвращена 22 апреля 1939 года».

Двух детей схоронила
Я на воле сама,
Третью дочь погубила
До рожденья — тюрьма...

(Апрель. Арсеналка. Больница)

Вот и причина «болезни». Большая часть листов дела вдета в конверты из плотной коричневой бумаги, по-прежнему недоступна. Но даже те немногие «незапечатанные» страницы драгоценны, они свидетельства «крестного пути» большого русского поэта и патриота своей Родины в самом высоком и незамутненном значении этого слова - О.Ф. Берггольц.

«Неразрывно спаять тюрьму с блокадой» - одна из записей ко второй части «Дневных звезд». Но тюрьму она «спаяла» - еще шире - с войной. «Тюрьма - исток победы над фашизмом. Потому что мы знали: тюрьма - это фашизм, и мы боремся с ним, и знали, что завтра - война, и были готовы к ней».

И под огнем на черной шаткой крыше
ты крикнул мне, не отводя лица:
«А если кто-нибудь из нас...
Ты слышишь?
Другой трагедию досмотрит до конца...


Все трагедии века Ольга Берггольц досмотрела до конца.

Наталия Соколовская
http://my.mail.ru/community/sorokplus/17ADE688C4ADD10D.html
Прикрепления: 4200465.jpg(7.5 Kb) · 5386811.jpg(11.6 Kb) · 6821722.png(21.1 Kb) · 0730599.jpg(10.6 Kb) · 9984826.jpg(12.0 Kb) · 9753178.jpg(17.0 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Среда, 13 Ноя 2013, 18:10 | Сообщение # 21
Группа: Администраторы
Сообщений: 6188
Статус: Online

Ты будешь ждать, пока уснут,
окостенеют окна дома,
и бледных вишен тишину
нарушит голос мой знакомый.

Я прибегу в большом платке,
с такими жаркими руками,
чтоб нашей радостной тоске
кипеть вишневыми цветами...
***
И вот в лицо пахнуло земляникой,
смолистым детством, новгородским днем...
В сырой канавке, полной лунных бликов,
светляк мигнул таинственным огнем...

И вновь брожу, колдуя над ромашкой,
и радуюсь, когда, услыша зов,
появятся сердитые букашки
из дебрей пестиков и лепестков.

И на ладони, от букетов липкой,
нарочно обещая пирога,
ношу большую старую улитку,
прошу улитку выставить рога...

Ты все еще меня не покидаешь,
повадка, слух и зрение детей!
Ты радуешь, печалишь, и взываешь,
и удивляешься, пьянея от затей.

Но мне не страшно близкого соседства,
усмешек перестарков не боюсь,
и время героическое детства
спокойно входит в молодость мою.

Рассвет сознания. Открытые миры.
Разоблаченье старших до конца:
разгадано рождение сестры
и появленье птицы из яйца.

Все рушится. Все ширится и рвется.
А в это время — в голоде, в огне —
Республика блокаде не сдается
и открывает отрочество мне.

Сплошные игры держатся недолго,
недолго тлеет сказка, светлячок:
мы ездим на субботники за Волгу,
и взрослый труд ложится на плечо.

Джон Рид прочитан.
Месяцы каникул
проводим в пионерских лагерях.
Весь мир щебечет, залит земляникой,
а у костров о танках говорят.

Республика! Но ты не отнимала
ни смеха, ни фантазий, ни затей.
Ты только, многодетная, немало
учила нас суровости твоей.

И этих дней прекрасное наследство
я берегу как дружеский союз,
и слух, и зрение,
и память детства
по праву входят в молодость мою.
***
О девочка, все связано с тобою:
морской весны первоначальный цвет,
окраина в дыму, трамваи с бою,
холодный чай, нетронутый обед...

Вся белизна, сравнимая с палатой,
вся тишина и грохот за окном.
Все, чем перед тобою виновата,—
работа, спешка, неуютный дом.

И все слова, которые ты знала
и, как скворец, могла произносить,
и все, что на земле зовется «жалость»,
и все, что хочет зеленеть и жить...

И странно знать и невозможно верить,
что эту память называем смертью.
***
Синеглазый мальчик, синеглазый,
ни о чем не спрашивай пока.
У меня угрюмые рассказы,
песенка — чернее уголька.

А душа — как свечка восковая:
пламенея, тает — не помочь.
Ведь ее, ничем не прикрывая,
я несу сквозь ледяную ночь.

Свищет ветер, хлопьями разлуки
мой бездомный путь оледенив.
Мечется и обжигает руки
маленький огонь свечи-души.

Сколько лет друзья корят за это,
свой убогий светик обложив
малыми кульками из газеты,
матовыми стеклышками лжи.

Синеглазый, ты меня не слушай,
ты один совет запомни мой:
ты неси сквозь мрак и ветер душу,
не прикрыв ни песней, ни рукой.
***
Брожу по городу и ною
безвестной песенки напев...
Вот здесь простились мы с тобою,
здесь оглянулись, не стерпев.

Здесь оглянулись, оступились,
почуяв веянье беды.
А город полн цветочной пыли,
и нежных листьев, и воды.

Я все отдам — пускай смеются,
пускай расплата нелегка —
за то, чтоб снова оглянуться
на уходящего дружка!
***
Точно детство вернулось и — в школу.
Завтрак, валенки, воробьи...
Это первый снег. Это первый холод
губы стягивает мои.

Ты — как вестник, как гость издалека,
из долин, где не помнят меня.
Чье там детство?
Чьи парты, снежки, уроки,
окна в елочках и огнях?

А застава? Баюканье ночью?
Петухи и луна на дворе?
Точно первый снег —
первый шаг у дочки,
удивительный, в октябре.

Точно кто-то окликнул знакомым
тайным прозвищем. Точно друг,
проходя, торопясь,
мимоходом припомнил
и в окно мое стукнул вдруг.

Точно кто-то взглянул с укоризной,
и безродный чистый родник
стукнул в сердце, возжаждал жизни,
ждет, чтоб песней к нему приник...

Что же, друг мой, перезимуем,
перетерпим, перегорим...
***
Всей земною горечью и болью
навсегда во мне останься жить;
не забуду, не скажу — довольно,
не устану бережно любить.

В мире, счастьем, как росой, омытом,
буду щедрой, любящей, простой —
если ты не будешь позабыта,
если ты останешься со мной.


Знаю, знаю — в доме каменном
Судят, рядят, говорят
О душе моей о пламенной,
Заточить ее хотят.

За страдание за правое,
За неписаных друзей
Мне окно присудят ржавое,
Часового у дверей...
***
Все, что пошлешь: нежданную беду,
свирепый искус, пламенное счастье,—
все вынесу и через все пройду.
Но не лишай доверья и участья.

Как будто вновь забьют тогда окно
щитом железным, сумрачным
и ржавым... Вдруг в этом
отчуждении неправом
наступит смерть — вдруг станет
в с е р а в н о.

2
Не искушай доверья моего.
Я сквозь темницу пронесла его.
Сквозь жалкое предательство друзей.
Сквозь смерть моих возлюбленных детей.
Ни помыслом, ни делом не солгу.
Не искушай,— я больше не могу...

3
Изранила и душу опалила,
лишила сна, почти свела с ума...
Не отнимай хоть песенную силу,
не отнимай,— раскаешься сама!

Не отнимай, чтоб горестный и славный
твой путь воспеть.
Чтоб хоть в немой строке
мне говорить с тобой, как равной
с равной,—
на вольном и жестоком языке!


Нам от тебя теперь не оторваться.
Одною небывалою борьбой,
Одной неповторимою судьбой
Мы все отмечены. Мы — ленинградцы.

Нам от тебя теперь не оторваться:
Куда бы нас ни повела война —
Твоею жизнию душа полна
И мы везде и всюду — ленинградцы.

Нас по улыбке узнают: нечастой,
Но дружелюбной, ясной и простой.
По вере в жизнь. По страшной жажде
счастья.
По доблестной привычке трудовой.

Мы не кичимся буднями своими:
Наш путь угрюм и ноша нелегка,
Но знаем, что завоевали имя,
Которое останется в веках.

Да будет наше сумрачное братство
Отрадой мира лучшею — навек,
Чтоб даже в будущем по ленинградцам
Равнялся самый смелый человек.

Да будет сердце счастьем озаряться
У каждого, кому проговорят:
— Ты любишь так, как любят
ленинградцы...

Да будет мерой чести Ленинград.

Да будет он любви бездонной мерой
И силы человеческой живой,
Чтоб в миг сомнения,
как символ веры,
Твердили имя верное его.

Нам от него теперь не оторваться:
Куда бы нас ни повела война —
Его величием душа полна,
И мы везде и всюду — ленинградцы.
***
3 июня 1943г. тысячам ленинградцев были вручены первые медали «За оборону Ленинграда».

Осада длится, тяжкая осада,
невиданная ни в одной войне.
Медаль за оборону Ленинграда
сегодня Родина вручает мне.

Не ради славы, почестей, награды
я здесь жила и все могла снести:
медаль «За оборону Ленинграда»
со мной как память моего пути.

Ревнивая, безжалостная память!
И если вдруг согнет меня печаль,—
я до тебя тогда коснусь руками,
медаль моя, солдатская медаль.

Я вспомню все и выпрямлюсь, как надо,
чтоб стать еще упрямей и сильней...
Взывай же чаще к памяти моей,
медаль «За оборону Ленинграда».

Война еще идет, еще — осада.
И, как оружье новое в войне,
сегодня Родина вручила мне
медаль «За оборону Ленинграда».
3 июня 1943

27 января 1944г. Ленинград салютовал 24 залпами из 324 орудий в честь полной ликвидации вражеской блокады — разгрома немцев под Ленинградом.

И снова мир с восторгом слышит
салюта русского раскат.
О, это полной грудью дышит
освобожденный Ленинград!

Мы помним осень, сорок первый,
прозрачный воздух тех ночей,
когда, как плети, часто, мерно
свистели бомбы палачей.

Но мы, смиряя страх и плач,
твердили, диким взрывам внемля:
— Ты проиграл войну, палач,
едва вступил на нашу землю!

А та зима... Ту зиму каждый
запечатлел в душе навек —
тот голод, тьму, ту злую жажду
на берегах застывших рек.

Кто жертв не предал дорогих
земле голодной ленинградской —
без бранных почестей, нагих,
в одной большой траншее братской?!

Но, позабыв, что значит плач,
твердили мы сквозь смерть и муку:
— Ты проиграл войну, палач,
едва занес на город руку!


Какой же правдой ныне стало,
какой грозой свершилось то,
что исступленною мечтой,
что бредом гордости казалось!

Так пусть же мир сегодня слышит
салюта русского раскат.
Да, это мстит, ликует, дышит!
Победоносный Ленинград!
27 января 1944

27 января 1945 года

Сегодня праздник в городе.
Сегодня мы до утра, пожалуй, не уснем.
Так пусть же будет как бы новогодней
и эта ночь, и тосты за столом.

Мы в эту ночь не раз поднимем чаши
за дружбу незапятнанную нашу,
за горькое блокадное родство,
за тех, кто не забудет ничего.

И первый тост, воинственный и братский,
до капли, до последнего глотка,—
за вас, солдаты армий ленинградских,
осадою крещенные войска,
за вас, не дрогнувших перед проклятым
сплошным потоком стали и огня...

Бойцы Сорок второй,
Пятьдесят пятой,
Второй Ударной,—
слышите ль меня?
В далеких странах,
за родной границей,
за сотни верст сегодня вы от нас.
Чужая вьюга
хлещет в ваши лица,
чужие звезды
озаряют вас.

Но сердце наше — с вами. Мы едины,
мы неразрывны, как и год назад.
И вместе с вами подошел к Берлину
и властно постучался Ленинград.

Так выше эту праздничную чашу
за дружбу незапятнанную нашу,
за кровное военное родство,
за тех,
кто не забудет ничего...

А мы теперь с намека, с полуслова
поймем друг друга и найдем всегда.
Так пусть рубец, почетный и суровый,
с души моей не сходит никогда.
Пускай душе вовеки не позволит
исполниться ничтожеством и злом,
животворящей, огненною болью
напомнит о пути ее былом.

Пускай все то же гордое терпенье
владеет нами ныне, как тогда,
когда свершаем подвиг возрожденья,
не отдохнув от ратного труда.

Мы знаем, умудренные войною:
жестоки раны — скоро не пройдут.
Не все сады распустятся весною,
не все людские души оживут.

Мы трудимся безмерно, кропотливо...
Мы так хотим, чтоб, сердце веселя,
воистину была бы ты счастливой,
обитель наша, отчая земля!

И верим: вновь
пути укажет миру
наш небывалый,
тяжкий,
дерзкий труд.
И к Сталинграду,
к Северной Пальмире
во множестве паломники придут.

Придут из мертвых городов Европы
по неостывшим, еле стихшим тропам,
придут, как в сказке, за живой водой,
чтоб снова землю сделать молодой.

Так выше, друг, торжественную чашу
за этот день, за будущее наше,
за кровное народное родство,
за тех, кто не забудет ничего...
Прикрепления: 4820312.jpg(7.8 Kb) · 9385593.jpg(7.6 Kb) · 2644447.jpg(7.5 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Вторник, 19 Ноя 2013, 23:26 | Сообщение # 22
Группа: Администраторы
Сообщений: 6188
Статус: Online
«Про меня ж, бедового, спойте вы…»

ПАВЕЛ ВАСИЛЬЕВ
(1910-1937)


Я помню Есенина в Санкт-Петербурге,
Внезапно поднявшегося над Невой,
Как сон, как виденье, как дикая вьюга,
Зелёной листвой и льняной головой.

Я помню осеннего Владивостока
Пропахший неистовым морем вокзал
И Павла Васильева с болью жестокой,
В ещё не закрытых навеки глазах…
Рюрик Ивнев, март 1965 года

Для современников его талант был очевиден. Приведённые выше строки Рюрика Ивнева - далеко не единственные, в которых этот патриарх русской поэзии сравнивал Павла Васильева с Сергеем Есениным, своим близким другом.

Алексей Толстой отозвался о нём, как о советском Пушкине, Анатолий Луначарский считал его восходящим светилом новой русской поэзии. Владимир Солоухин ставил его имя сразу вслед за именами Пушкина, Лермонтова, Блока и Есенина. А Борис Пастернак в 1956 году написал о нём такие слова: "В начале тридцатых годов Павел Васильев производил на меня впечатление приблизительно того же порядка, как в своё время, раньше, при первом знакомстве с ними, Есенин и Маяковский. Он был сравним с ними, в особенности с Есениным, творческой выразительностью и силой своего дара и безмерно много обещал, потому что, в отличие от трагической взвинченности, внутренне укоротившей жизнь последних, с холодным спокойствием владел и распоряжался своими бурными задатками. У него было то яркое, стремительное и счастливое воображение, без которого не бывает большой поэзии и примеров которого в такой мере я уже больше не встречал ни у кого за все истекшие после его смерти годы…"

На поэтическом сайте рассказывается обо всех, кто оставил в нашей поэзии хоть сколько-нибудь заметный след. Там и корифеи, и не очень. Э.Багрицкий А.Барто, Д.Бедный, В.Боков, К.Ваншенкин. Е.Долматовский, В.Инбер, Наум Коржавин, В.Лебедев-Кумач, А.Кочетков, Н.Рубцов. Илья Сельвинский, Н.Тихонов. С.Михалков, Лев Ошанин, А.Сурков. Степан Щипачёв. Разумеется, есть там и Пушкин, и Маяковский, и Лермонтов, и Горький, и Есенин, и Блок, и Мандельштам, и Бунин, и Ахматова, и Бродский…

Есть там и те талантливые молодые поэты послереволюционных лет, чьи жизни оборвались так рано и так трагически. Вот некоторые из них: Павел Коган, Борис Корнилов, Иосиф Уткин, Дмитрий Кедров, Семён Гудзенко. Кого там только нет… Павла Васильева там - нет.


Сначала пробежал осинник,
Потом дубы прошли, потом,
Закутавшись в овчинах синих,
С размаху в бубны грянул гром.

Плясал огонь в глазах сажённых,
А тучи стали на привал,
И дождь на травах обожжённых
Копытами затанцевал.

Стал странен под раскрытым небом
Деревьев пригнутый разбег,
И всё равно как будто не был,
И если был — под этим небом
С землёй сравнялся человек.
Май 1932. Лубянка. Внутренняя тюрьма

Целых двадцать лет его имя и его стихи были под полным, абсолютным запретом. Что уж там говорить об обычных читателях - по воспоминаниям поэта Кирилла Ковальджи, даже студенты Литературного института, вся жизнь которых проходила в литературной среде, наставниками которых были самые известные советские литераторы, не имели ни малейшего представления не то что о стихах, но и о самом имени Павла Васильева. Об имени поэта, чей талант был вполне сравним с талантом Есенина или Мандельштама…

Вся ситцевая, летняя приснись,
Твоё позабываемое имя
Отыщется одно между другими.
Таится в нём немеркнущая жизнь.

Тень ветра в поле, запахи листвы,
Предутренняя свежесть побережий,
Предзорный отсвет, медленный и свежий,
И долгий посвист птичьей тетивы.

И тёмный хмель волос твоих ещё.
Глаза в дыму. И, если сон приснится,
Я поцелую тяжкие ресницы,
Как голубь пьёт — легко и горячо.

И, может быть, покажется мне снова,
Что ты опять ко мне попалась в плен.
И, как тогда, всё будет бестолково —
Весёлый зной загара золотого,
Пушок у губ и юбка до колен.
1932 год

Он был молод и красив, этот сибирский парень. Его любили женщины, а он любил их. Он был задирист, самоуверен и зачастую несносен. Николай Асеев в 1956 году, в официальном документе для прокуратуры - обрисовал его психологический портрет следующими словами:

"Характер неуравновешенный, быстро переходящий от спокойного состояния к сильному возбуждению. Впечатлительность повышенная, преувеличивающая всё до гигантских размеров. Это свойство поэтического восприятия мира нередко наблюдается у больших поэтов и писателей, как, например, Гоголь, Достоевский, Рабле. Но все эти качества ещё не были отгранены до полного блеска той мятущейся и не нашедшей в жизни натуры, которую представлял из себя Павел Васильев. Отсюда его самолюбивые порывы, обидчивость на непризнание его полностью и даже некоторая, я бы сказал, озлобленность на быстрые и незаслуженные успехи других поэтов, менее даровитых, но более смышлёных и приноравливающихся к обстоятельствам времени…"

Родился и вырос Павел Васильев далеко-далеко от столичных культурных центров России - в Зайсане, местечке близ Павлодара (ныне этот город находится в Казахстане), в семье учителя математики, выходца из казаков. Очень рано начал он читать, сочинять первые свои стихи и проявлять свой неуёмный, непокорный характер. После одной крупной размолвки с отцом 15-летний Павел просто убежал из дома. Добрался до Омска, там тоже не задержался и отправился к Тихому океану, во Владивосток. Именно во Владивостоке его и приметил оказавшийся там в командировке Рюрик Ивнев, который помог Павлу с публикацией в местной газете и организовал его первое публичное выступление.

Там же, в Омске, Павел познакомился со своей первой женой. Услышав, как он читает свои стихи, 17-летняя Галина Анучина была им покорена: «Я полюбила его сразу. Он был красив и писал прекрасные стихи». И Павел влюбился в неё смертельно. К нему пришла большая любовь. Может быть, в первый раз… но далеко не в последний.

Это случилось летом 1928 года, а в 1930 году они поженились. Но жили они в разлуке: осенью 1929 года Павел Васильев окончательно перебрался в Москву, поступив на Высшие литературные курсы. У него появились новые друзья и новые поклонники. Его стихи печатались в самых солидных изданиях. И сам он прекрасно отдавал себе отчёт в величине своего таланта и не считал нужным скрывать это. Казалось, ещё немного и он займёт в поэзии место безвременно ушедшего Есенина. Поэт Сергей Клычков, один из пресловутой тройки «Клычков - Клюев - Есенин», отозвался о нём следующим образом: "Период так называемой крестьянской романтической поэзии закончен. С приходом Павла Васильева наступает новый период — героический. Поэт видит с высоты нашего времени далеко вперёд. Это юноша с серебряной трубой, возвещающий приход будущего…"

«Прокатилась дурная слава, // Что похабник я и скандалист», - эти строки написал о себе Сергей Есенин. К сожалению, «дурная слава» о Павле Васильеве не уступала есенинской. Ещё в Сибири за ним тянулся длинный шлейф попоек, скандалов и милицейских протоколов. Но время наступило уже другое: не начало 20-х, как у Есенина, а начало 30-х…

Окончив в 1931 году Омский строительный техникум, Галина Анучина приехала к мужу в Москву. Однако, их совместная московская жизнь, полная бытовых неурядиц и переживаний, продлилась не слишком долго: в декабре 1932 года Павел Васильев отвёз свою беременную жену обратно, в Омск. Их молодая семья распалась. Но нет худа без добра: именно это ведь и спасло - всего через несколько лет - и саму Галину Анучину, и единственную дочь Павла Васильева, родившуюся в 1933 году…

Какой ты стала позабытой, строгой
И позабывшей обо мне навек.
Не смейся же! И рук моих не трогай!
Не шли мне взглядов длинных из-под век.

Не шли вестей! Неужто ты иная?
Я знаю всю, я проклял всю тебя.
Далекая, проклятая, родная,
Люби меня хотя бы не любя!
1932 год

Надо сказать, что 1932 год в жизни Павла Васильева был богат на события. В марте того года «юноша с серебряной трубой» был арестован по так называемому делу антисоветской группы «Сибиряки». Это была первая серьёзная встреча Павла Васильева с органами госбезопасности. Тогда всё обошлось для него сравнительно безболезненно: он получил условный срок. Другим же поэтам, проходившим по этому делу, повезло меньше. Вероятно, Павлу помогло заступничество Ивана Михайловича Гронского - в то время очень влиятельного в литературных кругах человека, ответственного редактора газеты «Известия» и председателя оргкомитета Съезда советских писателей. Именно с тех пор И.Гронский стал своеобразным ангелом-хранителем  Васильева, стараясь, по возможности, уберечь юного поэта от грозивших ему бед. Насколько это вообще было тогда возможно его уберечь…

Галина Анучина была первой большой любовью поэта и его первой женой. А в конце 1932 года в его жизнь ворвалась другая женщина, которая на следующий год станет его женой и всего лишь через пять лет его вдовой. Ей придётся пройти через многие обиды и через многие несчастья, но свою любовь к Павлу она сохранит до самого конца.

Елена Вялова приходилась И.Гронскому свояченицей (она была родной сестрой его жены Лидии). В доме Гронского они и познакомились. Вернувшись из Омска, Павел Васильев через некоторое время пришёл к Елене, в её небольшую комнатку на первом этаже.

«Больше всех натерпелась с ним его вторая жена Елена Вялова»… Елена по-настоящему любила Павла и прощала ему всё. Но ведь было множество людей, которые прощать что-либо Павлу Васильеву не могли и не желали. У очень многих этот яркий, безумно талантливый, знающий себе цену и такой неосторожный человек вызывал искреннюю неприязнь. Нет, высовываться из общих рядов, конечно, дозволялось, но не слишком далеко и только в «правильную» сторону.

Сергей Есенин был старше Павла Васильева на пятнадцать лет. Вот эта разница - пятнадцать лет и оказалась для Павла роковой. Начало 20-х годов ушло безвозвратно. За окнами была середина годов 30-х…

В отличие от Есенина или Мандельштама, Васильев был поэтом скорее эпическим, чем лирическим. Лучшие его произведения - это не короткие стихи о любви, а эпические поэмы. Нередко он писал о том, о чём писать было слишком опасно. Например, о казаках. Не о красных или белых казаках, а просто о людях. Он писал совсем не то, что требовалось победившему пролетариату в текущий момент. Он вёл себя совсем не так, как должен был себя вести пролетарский поэт. Всего этого было вполне достаточно для того, чтобы его уничтожить. Примерно с начала 1933 года травля Павла Васильева неуклонно набирает обороты. «Певец кондового казачества», «осколок кулачья», «мнимый талант», «хулиган фашистского пошиба» -  это всё он, Павел Васильев.

Летом 1934 года в ход была пущена «тяжёлая артиллерия». Одновременно две центральные и две «литературные» газеты опубликовали 14 июня 1934 года первую часть большой статьи М.Горького под названием «Литературные забавы». В этой статье мудрый наставник советских литераторов, в частности, указывал: "Жалуются, что поэт Павел Васильев хулиганит хуже, чем хулиганил Сергей Есенин. Но в то время, как одни порицают хулигана, другие восхищаются его даровитостью, «широтой натуры», его «кондовой мужицкой силищей» и т.д. Но порицающие ничего не делают для того, чтоб обеззаразить свою среду от присутствия в ней хулигана, хотя ясно, что, если он действительно является заразным началом, его следует как-то изолировать. А те, которые восхищаются талантом Васильева, не делают никаких попыток, чтоб перевоспитать его. Вывод отсюда ясен: и те и другие одинаково социально пассивны, и те и другие по существу своему равнодушно «взирают» на порчу литературных нравов, на отравление молодёжи хулиганством, хотя от хулиганства до фашизма расстояние «короче воробьиного носа».

И Павел Васильев в январе 1935 года был исключён из Союза советских писателей. Тучи над ним сгущались. В 1999 году в архивах ФСБ была обнаружена докладная записка начальника Секретно-политического отдела Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) НКВД Г.А. Молчанова на имя наркома внутренних дел Г.Ягоды, датированная 5 февраля 1935 года. В ней говорилось о том, что поэт отнюдь не оставил своих «антисоветских настроений», и в качестве иллюстрации приводилось нигде не опубликованное и добытое «оперативным путем» его стихотворение «контрреволюционного характера»:

Неужель правители не знают,
Принимая гордость за вражду,
Что пенькой поэта пеленают,
Руки ему крутят на беду.

Неужель им вовсе нету дела,
Что давно уж выцвели слова,
Воронью на радость потускнела
Песни золотая булава.

Песнь моя! Ты кровью покормила
Всех врагов. В присутствии твоём
Принимаю звание громилы,
Если рокот гуслей — это гром.

Санкции на немедленный арест, однако, не последовало: вероятно, наркому Ягоде, близкому другу «буревестника революции», вхожему даже в его семейный круг, показалось, что одного лишь этого стихотворения для раскрутки сугубо политического дела будет маловато. Ягода наложил свою резолюцию: «Надо подсобрать ещё несколько стихотворений»

Но зато материалов на раскрутку дела о «хулиганстве на грани фашизма» и тому подобное Павел Васильев давал предостаточно. И вот 24 мая 1935 года газета «Правда» опубликовала «Письмо в редакцию», текст которого принадлежал перу «комсомольского поэта» А.Безыменского и в котором коллеги Павла Васильева требовали от властей принять к нему «решительные меры»:

"В течение последних лет в литературной жизни Москвы почти все случаи проявления аморально-богемских или политически-реакционных выступлений и поступков были связаны с именем поэта Павла Васильева…

Последние факты особенно разительны. Васильев устроил отвратительный дебош в писательском доме по проезду Художественного театра, где он избил поэта Алтаузена, сопровождая дебош гнусными антисемитскими и антисоветскими выкриками и угрозами расправы по адресу Асеева и других советских поэтов. Этот факт подтверждает, что Васильев уже давно прошёл расстояние, отделяющее хулиганство от фашизма…

Мы считаем, что необходимо принять решительные меры против хулигана Васильева, показав тем самым, что в условиях советской действительности оголтелое хулиганство фашистского пошиба ни для кого не сойдёт безнаказанным…"
Ниже стояли 20 подписей, среди которых, увы, мы видим имена Б.Корнилова, И.Уткина, С.Кирсанова, Н.Асеева - друзей поэта (другой вопрос, как там появились эти подписи).

«Он избил поэта Алтаузена»… Отвратительный дебош с избиением поэта Джека Алтаузена заключался в том, что когда Алтаузен в присутствии Васильева позволил себе оскорбительно отозваться о Наталье Кончаловской (а ведь о влюблённости Павла, о его «Стихах в честь Натальи» и о многих других адресованных ей стихах — все его друзья, знакомые и просто коллеги прекрасно ведь знали), то Павел не сдержался и ударил «комсомольского поэта». Думаю, что ударил с наслаждением… Было бы наивностью полагать, что газета «Правда» публиковала письма читателей все подряд, по мере их поступления в редакцию. Публикация в «Правде» означала, что уж на этот раз к Павлу Васильеву будут, наконец, приняты «решительные меры».

Суд над ним состоялся 15 июля 1935 года. Вспоминает Е.Вялова: "В Рязань к Павлу я ездила почти каждую неделю. Не знаю, чем было вызвано подобное расположение, но начальник тюрьмы был со мной крайне любезен. Он не только смотрел сквозь пальцы на мои частые и долгие свидания с заключённым мужем, он снабжал Павла бумагой и карандашами-  давал возможность писать стихи".

Удивительно, но в тюрьме, где даже у самого жизнерадостного человека оптимизма заметно убавляется, а Павел пишет поэму «Принц Фома» - лёгким пушкинским слогом, полную юмора и иронии. Его совершенно неожиданно для меня освободили весной 1936 года. А уже в сентябре.Ягоду на посту наркома внутренних дел сменил Н.Ежов. В марте 1937 года бывшего наркома, «потерявшего классовое чутьё», арестовали, и ещё через год он был расстрелян. В том же марте, даже немного раньше Ягоды, арестовали и его более бдительного подчинённого - Г.Молчанова (расстрелян в октябре 1937 года). Секретно-политический отдел стал теперь называться 4-ым отделом ГУГБ, его начальники, сменившие Г. Молчанова, один за другим «теряли классовое чутьё», арестовывались, расстреливались или кончали жизнь самоубийством, но всё это никоим образом не могло что-либо изменить в судьбе Павла Васильева: меняя свои названия и своих руководителей, отдел продолжал и продолжал накапливать «сведения», и железное кольцо вокруг слишком много о себе возомнившего поэта-скандалиста с дурной славой — смыкалось…

Субботу 6 февраля 1937 года Васильев и его жена проводили в гостях у друзей. Павел ненадолго отлучился на Арбат, в парикмахерскую, побриться. Назад он уже не вернулся: на выходе из парикмахерской его поджидала машина. Вспоминает Е.Вялова: "Поздно ночью ко мне пришли с обыском. Перерыли всё в нашей тринадцатиметровой комнатке - стол, тумбочку, шкаф, полки. Забрали со стола незаконченные рукописи, всё неопубликованное из ящиков стола, несколько книг и журналов с напечатанными стихотворениями Васильева, все фотографии, письма. Перерыв всё, ушли. Оставшись одна в комнате, я опустилась на стул, бессмысленно глядя на разбросанные по комнате вещи. На другой день пошла в МУР узнать, где находится Васильев и по каким обстоятельствам он задержан. Начались мои бесконечные хождения по соответствующим учреждениям, прокуратурам, разным справочным бюро, всюду, где я могла бы узнать о судьбе Васильева."

Это стихотворение,  вероятно, последнее его стихотворение - было написано поэтом вскоре после ареста. В нём он обращается к своей жене Елене:

Снегири [взлетают] красногруды…
Скоро ль, скоро ль на беду мою
Я увижу волчьи изумруды
В нелюдимом, северном краю.

Будем мы печальны, одиноки
И пахучи, словно дикий мёд.
Незаметно все приблизит сроки,
Седина нам кудри обовьёт.

Я скажу тогда тебе, подруга:
«Дни летят, как по ветру листьё,
Хорошо, что мы нашли друг друга,
В прежней жизни потерявши всё…»
Февраль 1937. Лубянка. Внутренняя тюрьма

Но увидеть «волчьи изумруды в нелюдимом, северном краю», пусть даже и «на беду», — ему было не суждено. Вспоминает Е.Вялова: "Через четыре месяца я нашла его в Лефортовской тюрьме - там у меня приняли передачу в размере пятидесяти рублей. Это было 15 июня 1937 года. Сказали, что следующая передача будет 16 июля. Я приехала в назначенный день. Дежурный сказал, что заключённый выбыл вчера, куда - неизвестно. Я сразу поехала на Кузнецкий мост, 24, где находилась прокуратура. Там давали сведения о тех, у кого следствие было закончено. На мой вопрос ответили: «Десять лет дальних лагерей без права переписки»

«Это было 15 июня 1937 года»… А двумя днями ранее зам. прокурора СССР Г.Рогинский утвердил обвинительное заключение, в котором, в частности, говорилось: "B 4 отдел ГУГБ поступили сведения о том, что литератор-поэт Васильев Павел Николаевич был завербован в качестве исполнителя террористического акта против товарища Сталина. Следствием установлено, что обвиняемый Васильев на протяжении ряда лет до ареста высказывал контрреволюционные фашистские взгляды. Ранее, в 1932 году, обвиняемый Васильев П.Н. как участник контрреволюционной группы из среды литераторов был осуждён к 3 годам тюремного заключения условно. В 1935 году обвиняемый Васильев за избиение комсомольца поэта Джека Алтаузена был осуждён к полутора годам ИТЛ. Будучи допрошен в качестве обвиняемого, Васильев П.Н. полностью признал себя виновным…"

Из письма обвиняемого Васильева П.Н. на имя наркома внутренних дел Н.И. Ежова: "С мужеством и прямотой нужно сказать, что вместо того, чтобы положить в основу своё обещание ЦК заслужить честь и право называться гражданином СССР, я дожил до такого последнего позора, что шайка террористов наметила меня как оружие для выполнения своей террористической преступной деятельности. Своим поведением, всем своим морально-бытовым и политическим обликом я дал им право возлагать на меня свои надежды. Я выслушивал их контрреволюционные высказывания, повторял их вслед за ними и этим самым солидаризировался с врагами и террористами, оказывался у них в плену и таким образом предавал партию, которая вчера только протянула мне руку помощи и дала свободу…"

«Сказали, что следующая передача будет 16 июля. Я приехала в назначенный день. Дежурный сказал, что заключённый выбыл вчера, куда - неизвестно»
… Накануне, 15 июля 1937 года, в закрытом судебном заседании Военной коллегии Верховного суда СССР под председательством В.В. Ульриха, «без участия обвинения и защиты и без вызова свидетелей», состоялось скорое разбирательство дела, после чего поэт Павел Васильев был расстрелян. Его обвинили ни много ни мало - в намерении лично убить Сталина. Судя по протоколам, обвиняемый и в ходе следствия, и на суде виновным себя признал.

Менее чем через месяц по такому же обвинению был расстрелян Георгий (Юрий) Есенин - старший сын Сергея Есенина…

Когда-нибудь сощуришь глаз,
Наполненный теплынью ясной,
Меня увидишь без прикрас,
Не испугавшись в этот раз
Моей угрозы неопасной.

Оправишь волосы, и вот
Тебе покажутся смешными
И хитрости мои, и имя,
И улыбающийся рот.
Припомнит пусть твоя ладонь,
Как по лицу меня ласкала.

Да, я придумывал огонь,
Когда его кругом так мало.
Мы, рукотворцы тьмы, огня,
Тоски угадываем зрелость.
Свидетельствую — ты меня
Опутала, как мне хотелось.

Опутала, как вьюн в цвету
Опутывает тело дуба.
Вот почему, должно быть, чту
И голос твой, и простоту,
И чуть задумчивые губы.

И тот огонь случайный чту,
Когда его кругом так мало,
И не хочу, чтоб, вьюн в цвету,
Ты на груди моей завяла.

Все утечёт, пройдёт, и вот
Тебе покажутся смешными
И хитрости мои, и имя,
И улыбающийся рот,
Но ты припомнишь меж другими
Меня, как птичий перелёт.
1932 год

Елену Вялову арестовали 7 февраля 1938 года. Она в полной мере познала участь ЧСИР — «члена семьи изменника родины» (впрочем, как и отец Павла, как и все его родные)…Только лишь в 1956 году Павел Васильев был официально реабилитирован, и о нём стало возможным хоть как-то говорить. Его стихи вновь стали печатать, но велика сила инерции: до сих пор даже не все профессиональные поэты знают это имя.

Одно из стихотворений Рюрика Ивнева, написанное им уже в феврале 1963 года, начинается такими строфами:

Окно закрыто плотной ставнею
От диких бурь, в ночи бушующих.
Я вспоминаю тени давние
Друзей уже не существующих.

Я вижу, как перед Есениным
Санкт-Петербург склоняет голову,
И васильковых глаз цветение,
И щёк безжизненное олово…

вижу Осю Мандельштама,
Его лирическое зодчество,
Путями дерзостно-упрямыми
Переходящими в пророчество…

Я вижу Павлика Васильева,
С его улыбкой ослепительной,
С катастрофическою гибелью
Таланта юного сказителя…

Павел Васильев погиб в возрасте 27 лет. Он был далеко не ангелом и совсем не героем. Он был всего лишь поэтом колоссального таланта.

Я сегодня спокоен,
ты меня не тревожь,
Лёгким, весёлым шагом
ходит по саду дождь,
Он обрывает листья
в горницах сентября.
Ветер за синим морем,
и далеко заря.
Надо забыть о том,
что нам с тобой тяжело,
Надо услышать птичье
вздрогнувшее крыло,
Надо зари дождаться,
ночь одну переждать,
Феб ещё не проснулся,
не пробудилась мать.
Лёгким, весёлым шагом
ходит по саду дождь,
Утренняя по телу
перебегает дрожь,
Утренняя прохлада
плещется у ресниц,
Вот оно утро — шёпот
сердца и стоны птиц.

На сайте «Могилы знаменитостей» собраны фотографии около полутора тысяч могил. В специальном разделе там собраны сведения о могилах двух с половиной сотен наших литераторов - от Пушкина, Гоголя и Есенина до Агнии Барто, Веры Инбер и Ванды Василевской. Напрасно было бы искать среди них имя Павла Васильева: место его захоронения толком не известно, и лишь многие десятилетия после расстрела на свет явилась справка, что он был захоронен в общей могиле № 1 на Донском кладбище в Москве.

Своей могилы у него нет. В разделе упомянутого сайта, названном «У кого нет могилы», имён совсем немного. Мы видим там имена поэтов Надежды Львовой, покончившей с собой в 1913 году (её могила впоследствии была утеряна), Николая Гумилёва, расстрелянного под Петроградом в августе 1921 года, Сергея Клычкова, расстрелянного осенью 1937 года в Москве, Николая Клюева, расстрелянного тогда же в Томске, Осипа Мандельштама, сгинувшего в пересыльном лагере под Владивостоком в декабре 1938 года… Имени русского поэта Павла Васильева — там просто-напросто нет.

Валентин Антонов, октябрь 2009 года
http://www.vilavi.ru/sud/171009/171009.shtml

Прикрепления: 7417151.jpg(6.0 Kb) · 7952595.jpg(8.4 Kb) · 9931136.jpg(17.1 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Среда, 20 Ноя 2013, 09:18 | Сообщение # 23
Группа: Администраторы
Сообщений: 6188
Статус: Online
Все так же мирен листьев тихий шум,
И так же вечер голубой беспечен,
Но я сегодня полон новых дум,
Да, новых дум я полон в этот вечер.

И в сумраке слова мои звенят -
К покою мне уж не вернуться скоро.
И окровавленным упал закат
В цветном дыму вечернего простора.

Моя Республика, любимая страна,
Раскинутая у закатов,
Всего себя тебе отдам сполна,
Всего себя, ни капельки не спрятав.

Пусть жизнь глядит холодною порой,
Пусть жизнь глядит порой такою злою,
Огонь во мне, затепленный тобой,
Не затушу и от людей не скрою.

И не пройду я отвернувшись, нет,
Вот этих лет волнующихся - мимо,
Мне электрический веселый свет
Любезнее очей любимой.

Я не хочу и не могу молчать,
Я не хочу остаться постояльцем,
Когда к Республике протягивают пальцы,
Чтоб их на горле повернее сжать.

Республика, я одного прошу:
Пусти меня в ряды простым солдатом.
Замолк деревьев переливный шум,
Стих разлив багряного заката.

Но нет вокруг спокойствия и сна.
Угрюмо небо надо мной темнеет,
Все настороженнее тишина,
И цепи туч очерчены яснее.

***
И имя твое, словно старая песня,
Приходит ко мне. Кто его запретит?
Кто его перескажет? Мне скучно и тесно
В этом мире уютном, где тщетно горит
В керосиновых лампах огонь Прометея -
Опаленными перьями фитилей...

Подойди же ко мне. Наклонись. Пожалей!
У меня ли на сердце пустая затея,
У меня ли на сердце полынь да песок,
Да охрипшие ветры!
Послушай, подруга,
Полюби хоть на вьюгу, на этот часок,
Я к тебе приближаюсь. Ты, может быть, с юга.

Выпускай же на волю своих лебедей, -
Красно солнышко падает в синее море
И - за пазухой прячется ножик-злодей,
И - голодной собакой шатается горе...
Если все, как раскрытые карты, я сам
На сегодня поверю - сквозь вихри разбега,
Рассыпаясь, летят по твоим волосам
Вифлеемские звезды российского снега.

***
«Суровый Дант не презирал сонета,
В нем жар любви Петрарка изливал?..

А я брожу с сонетами по свету,
И мой ночлег — случайный сеновал.

На сеновале — травяное лето,
Луны печальной розовый овал.
Ботинки я в скитаньях истоптал,
Они лежат под головой поэта.

Привет тебе, гостеприимный кров,
Где тихий хруст и чавканье коров
И неожидан окрик петушиный...

Зане я здесь устроился, как граф!
И лишь боюсь, что на заре, прогнав,
Меня хозяин взбрызнет матерщиной.

***
Я боюсь, чтобы ты мне чужою не стала,
Дай мне руку, а я поцелую ее.
Ой, да как бы из рук дорогих не упало
Домотканое счастье твое!

Я тебя забывал столько раз, дорогая,
Забывал на минуту, на лето, на век, -
Задыхаясь, ко мне приходила другая,
И с волос ее падали гребни и снег.

В это время в дому, что соседям на зависть,
На лебяжьих, на брачных перинах тепла,
Неподвижно в зеленую темень уставясь,
Ты, наверно, меня понапрасну ждала.

И когда я душил ее руки, как шеи
Двух больших лебедей, ты шептала: "А я?"
Может быть, потому я и хмурился злее
С каждым разом, что слышал, как билась твоя

Одинокая кровь под сорочкой нагретой,
Как молчала обида в глазах у тебя.
Ничего, дорогая! Я баловал с этой,
Ни на каплю, нисколько ее не любя.

***
Не добраться к тебе! На чужом берегу
Я останусь один, чтобы песня окрепла,
Все равно в этом гиблом, пропащем снегу
Я тебя дорисую хоть дымом, хоть пеплом.

Я над теплой губой обозначу пушок,
Горсти снега оставлю в прическе - и все же
Ты похожею будешь на дальний дымок,
На старинные песни, на счастье похожа!

Но вернуть я тебя ни за что не хочу,
Потому что подвластен дремучему краю,
Мне другие забавы и сны по плечу,
Я на Север дорогу себе выбираю!

Деревянная щука, карась жестяной
И резное окно в ожерелье стерляжьем,
Царство рыбы и птицы! Ты будешь со мной!
Мы любви не споем и признаний не скажем.

Звонким пухом и синим огнем селезней,
Чешуей, чешуей обрастай по колено,
Чтоб глазок петушиный казался красней
И над рыбьими перьями ширилась пена.

Позабыть до того, чтобы голос грудной,
Твой любимейший голос - не доносило,
Чтоб огнями и тьмою, и рыжей волной
Позади, за кормой убегала Россия.

***
Вся ситцевая, летняя приснись,
Твое позабываемое имя
Отыщется одно между другими.
Таится в нем немеркнущая жизнь:

Тень ветра в поле, запахи листвы,
Предутренняя свежесть побережий,
Предзорный отсвет, медленный и свежий,
И долгий посвист птичьей тетивы,

И темный хмель волос твоих еще.
Глаза в дыму. И, если сон приснится,
Я поцелую тяжкие ресницы,
Как голубь пьет - легко и горячо.

И, может быть, покажется мне снова,
Что ты опять ко мне попалась в плен.
И, как тогда, все будет бестолково -
Веселый зной загара золотого,
Пушок у губ и юбка до колен.
 

Валентина_КочероваДата: Воскресенье, 02 Фев 2014, 22:52 | Сообщение # 24
Группа: Администраторы
Сообщений: 6188
Статус: Online
Забытая поэтесса Серебряного века

Мария Моравская


Самые близкие зданья
Стали туманно-дальними,
Самые чёткие башни
Стали облачно-хрупкими.
И самым чёрным камням
Великая милость дарована —
Быть просветлённо-синими,
Легко сливаться с небом.

Там, на том берегу,
Дома, соборы, завод,
Или ряд фиалковых гор?
Правда? — лиловые горы
С налётом малиново-сизым,
С вершинами странно-щербатыми,
Неведомый край стерегут.

Нева, расширённая мглою,
Стала огромным морем.
Великое невское море
Вне граней и вне государств,
Малиново-сизое море,
Дымное, бледное, сонное,
Возникшее чудом недолгим
В белую ночь.

Воздушные тонкие башенки
Чудного восточного храма,
И узкие башни-мечети
И звёздные купола.
Таинственный северный замок
И старая серая крепость,
И шпиль, улетающий в небо
Розоватой тонкой стрелой.

У серых приречных ступеней,
Вечно, вечно сырых,
Нежнее суровые сфинксы
Из дальней, безводной пустыни.
Им, старым, уже не грустно
Стоять на чужой земле,
Их, старых, баюкает бережно
Радужно-сизый туман.

1916

Нескончаемый поэтический фейерверк, взорвавшись над Россией на рубеже XIX и XX столетий, дал миру огромное количество имён - ярких, «разноцветных», взлетевших выше других. Эти имена образовали контур, абрис этого фейерверка, названного позже Серебряным веком русской поэзии. А потом пришли войны и революции, и праздник закончился. Многие уехали - долго и мучительно приживались на новом месте, что-то писали, что-то издавали, оставив нам стихи и воспоминания. Многие разделили судьбу страны, что-то писали, что-то издавали, долго и мучительно привыкали к новым условиям. А некоторые просто исчезли в никуда, растворились в различных советских конторах и учреждениях, растворились в эмиграции, где уже ничего не писали, ничего не издавали, и только скудные сведения об их частной жизни вне поэзии доходили на родину. А ещё были такие, кто уже не ждал от жизни ничего и сводил с нею счёты.


Мария Моравская - одно из «потерянных» имён Серебряного века, случайно увиденное в какой-то статье. Вот о ней я и хочу вам рассказать, собрав информацию по крупицам, буквально по слову, по строчке, по абзацу, по обронённому упоминанию в контексте вроде этого: - Сколь обширным и разнообразным было поле женской поэзии в начале XX века. Сколько имён ещё известно пока лишь номинально, по поводу чего-либо: Надежда Львова, Лидия Лесная, Паллада Богданова-Бельская, Анна Радлова, Аделаида Герцык, Мария Моравская…


Я жду неожиданных встреч, —
Ведь еще не прошел апрель, —
Но все чаще мне хочется лечь
И заснуть на много недель…

Мосты, пароходы, все встречное,
Как с видами мертвый альбом,
И с набережной приречной
Все тянет ледяным холодком.

Я жду неожиданных встреч,
Но так сер северный апрель…
И все чаще мне хочется лечь
И заснуть — на много недель.


Стихотворение «Белая ночь», которое предваряет рассказ о Моравской, на мой взгляд, самое удачное из того, что мне удалось прочитать. В нём, безусловно, присутствует поэтическое мироощущение и интересный образный ряд. Другие тексты, увы, мне кажутся беспомощными и не дотягивают до лучших образцов поэзии Серебряного века. В этом смысле я согласна с матерью А.Блока Александрой Андреевной - «По-моему, это не поэзия». Поэтому предлагаемый читателям рассказ — это, скорее, история литературы, чем сама литература.

Забытая поэтесса Серебряного века Мария Моравская, как её часто называют, забыта, да не совсем. Просто её имени многие не замечают… в сборниках стихотворений для детей, появившихся в России в 90-х годах уже прошлого века.

Моравская Мария Магдалина Франческа Людвиговна родилась в 1889 году (по другим источникам в 1890-м) в Варшаве, в польской католической семье, а умерла в Майами (США) 26 июня 1947 г. Дата и место смерти требуют уточнения, поскольку не соответствует действительности. Но об этом позже. Итак, Мария Моравская родилась в Польше. Мать умерла, когда девочке было два года, отец женился вторично на сестре матери, и семья переехала в Одессу. Отношения с тёткой-мачехой складывались непросто, и 15-летняя Мария покинула родительский дом, уехав в Петербург, где зарабатывала на жизнь уроками. Некоторое время она училась на Высших женских курсах, увлекалась политикой, в частности, польскими проблемами и социалистическими идеями. Даже дважды подвергалась аресту и сидела в тюрьме.

Чёрным ходом, по лестнице длинной,
Я пришла наниматься в бонны.
Распахнув занавески зелёные,
Вышла дама из стильной гостиной.

Говорила так плавно и звонко,
(Было правилом каждое слово!)
Как мне надо лелеять ребёнка,
Ребёнка — мне чужого.

И выпытывать стала искусно,
Где мой дом, кто отец и семья,
И сказала, — как стало мне грустно! —
Чтоб ко мне не ходили друзья.

И мне этого было довольно,
Я ушла, поклонившись даме.
Я пришла лишь изведать, больно ли
Быть служанкой в богатом доме.

Я по лестнице, грязной и липкой,
Возвращалась в томлении жутком
И шептала с печальной улыбкой:
Как легко себя ранить шуткой…

1914

Мария очень рано и ненадолго вышла замуж, а первые её стихотворения были напечатаны в газете ещё в Одессе. В 1910 году она познакомилась с М.Волошиным, сотрудничала в литературном журнале «Аполлон», через год вошла в «Цех поэтов», пользовалась покровительством Зинаиды Гиппиус, посещала литературные собрания у Вяч. Иванова. В одном из писем к Корнею Чуковскому Гиппиус назвала её «чрезвычайно талантливой особой».

Первый «Цех поэтов», (1911–1914 гг.) объединил тогдашних акмеистов. В него входили Н.Гумилев, С.Городецкий, Кузьмины-Караваевы, А.Ахматова, М.Лозинский, В.Пяст, В.Нарбут, М.Зенкевич, О.Мандельштам и др. А с 1915-го Моравская сближается с Г.Адамовичем, Г.Ивановым, сотрудничая с «Новым журналом для всех».

Моравская часто печаталась в различных журналах - «Вестник Европы», «Ежемесячный журнал», «Журнал журналов», «Заветы», «Современный мир», «Русская мысль». В 1914 г. вышел её первый сборник поэзии «На пристани». Второй сборник - «Стихи о войне» (1914) был подвергнут острой критике. Через год вышли ещё две книги Марии -  «Прекрасная Польша», посвящённая Адаму Мицкевичу, и сборник «Золушка думает» («памяти Елены Гуро», оказавшей значительное влияние на творчество Моравской). Второй сборник вызвал насмешливые отклики («Золушка совсем не думает», - называлась одна из рецензий).

Я Золушка, Золушка, — мне грустно!
Просит нищий, и нечего подать…
Пахнет хлебом из булочной так вкусно,
Но надо вчерашний доедать.

Хозяйка квартирная, как мачеха!
(Мне стыдно об этом говорить).
Я с ней разговариваю вкрадчиво
И боюсь, опоздав, позвонить.

На бал позовут меня? Не знаю.
Быть может, всю жизнь не позовут…
Я Золушка, только городская,
И феи за мною не придут.

Умирай, Золушка, умирай, милая,
Тут тебе не место на улицах города,
Тут надо быть смелой, дерзкой и гордой,
Тут нужна сила, пойми, сила!

Умирай, Золушка, нет воскресенья.
Романтичной тенью незачем бродить.
Наберусь мужества, наберусь терпенья, —
Может, удастся её пережить?


Сотрудничество в детских журналах «Тропинка» и «Галчонок», стихи для детей «Апельсинные корки» (1914) и книга рассказов «Цветы в подвале» (1914) принесли Моравской известность и на этом поприще. В 1910-х Марию считали одной из самых талантливых поэтесс, а М. Волошин предрекал ей роль второй Черубины де Габриак. (Е.Дмитриевой)

Дмитриева писала М. А. Волошину 18 января 1910 года: … Я ещё не получила письма от Моравской - очень хочу её видеть, я прочла несколько её стихов Маковскому, он в восторге, хочет её печатать; так что это уже её дело. Аморя, по-моему, ей ничего не даст, ей нужен возврат в католичество, или через него. Диксу её стихи не понравились. А у меня чувство  - что я умерла, и Моравская пришла ко мне на смену, как раз около 15-го, когда Черубина должна была постричься. Мне холодно и мертво от этого. А от Моравской огромная радость!

(15 октября 1909 года, в ходе мистификации, поэтесса Черубина де Габриак должна была исчезнуть, якобы постригшись в монахини. Сергей Маковский - худ. критик и поэт, создатель журнала «Аполлон». Аморя - домашнее имя Маргариты Васильевны Сабашниковой, первой жены М.Волошина. Дикc - псевдоним Бориса Алексеевича Лемана, поэта, критика, педагога).

В стихотворениях Моравской - стремление к одиночеству, мечты о прекрасном Принце, понимание несбыточности надежд, а отсюда - стремление к бегству. Уехать, улететь, уплыть… Даже в названиях стихотворений звучат эти мотивы - «Уехать», «На пристани», «Уходящие поезда», «В крылатый век», «Пленный».

Я купила накидку дорожную
И синее суконное кепи,
И мечтала: увижу безбрежные,
Безбрежные моря и степи!

И висит, покрываясь пылью,
Моё кепи на раме зеркальной.
Но теперь помертвели, остыли
Все мечты о дороге дальней.

Разве долго мечтать я бессильна,
Разве я изменила просторам?
Со стены моя шапка пыльная
Глядит на меня с укором…

***
Туман мутный над городом встал
Облаком душным и нетающим.
Я пойду сегодня на вокзал,
Буду завидовать уезжающим.

Буду слушать торопливые прощанья,
Глядеть на сигналы сквозь туман
И шёпотом повторять названья
Самых далёких стран!

Заблестит над рельсами зелёный сигнал,
Как яркая южная звезда…
Я пойду сегодня на вокзал
Любить уходящие поезда.


Из книги M.Бекетовой «Александр Блок и его мать»: Ал. Ал. всегда находил, что мать его работает и добросовестно, и талантливо. Между прочим, он очень ценил её отзывы о разных литературных произведениях. Иногда он поручал ей писать рецензии на пьесы, которых ему приходилось рассматривать целые груды…

Вот образчик рецензий Ал. Андр., единственный из уцелевших её работ этого рода. Не знаю, для чего понадобилась эта рецензия, но интересно то, что на ней есть пометка, сделанная рукой Ал. Ал-ича. Рецензия написана на сборник стихов поэтессы Моравской, одно время (незадолго до войны) прошумевшей в Петербурге. Главные темы сборника касаются стремления на юг, тут и мысли о Крыме, и хождение на вокзал и т. д. Вот рецензия.

По-моему, это не поэзия. Но тут есть своеобразное. Очень искренно выказан кусок себялюбивой мелкой души. Может быть, Брюсов и А.Белый думают, что стремление на юг, в котором состоит почти всё содержание — это тоска трёх сестёр и вообще по Земле Обетованной. Они ошибаются. Это просто желание попасть в тёплые страны, в Крым, на солнышко. Если бы было иначе, в стихах бы чувствовалась весна, чего абсолютно нет. Да и вообще ни весны, ни осени, ни зимы, никакого лиризма. Я очень добросовестно прочла всю тетрадь. Это только у женщин такая способность писать необычайно лёгкие стихи без поэзии и без музыки. (Пометка Ал. Ал-ича: «7 июня 1913 года о стихах Моравской. Очень, очень верно».) Речь идёт о рукописной книге стихов, которую Иванов-Разумник отправлял на просмотр некоторым литераторам, в том числе В. Я. Брюсову (его предисловие к стихам Моравской «Объективность и субъективность в поэзии» сохранилось в архиве поэта)


Не веря, склоняю колени пред Ней, —
Преданья так нежно, так ласково лгут…
С тех пор, как у Польши нет королей,
Её Королевою Польской зовут.

Душа отдыхает, вот здесь, у придела,
Где статуя Девы, где свечи ей жгут…
Цвета Богородицы, синий и белый,
Низводят мне в душу печаль и уют.

Я верю, я знаю — наш разум мятежный
В молчанье копьё преклонит перед ней,
Оставит Марию, как памятник нежный
Великих надежд и великих скорбей.

Произведения Моравской анализировали В.Брюсов, А.Гизетти, С.Парнок и многие другие. Сравнивая творчество Надежды Львовой, Анны Ахматовой и Марии Моравской, литературный критик А.Гизетти в статье «Три души» (1915) очень положительно отзывается о возможностях её дальнейшего роста.

Из отзывов о лирике М.Моравской - «Тонкий голосок капризной девочки» (К.Луковский), «Это жалость к себе самой» (С. Парнок).
«У меня кукольный стиль, трагических жестов мне не простят», -  говорила о себе Моравская.

Жалят меня жала мельче иголки,
Оставляют ранки на долгий срок.
Меня волнуют срубленные ёлки
И заблудившийся щенок.

Утром я плакала над нищенкой печальной,
И была колюча каждая слеза!
Разве так уж страшно быть сентиментальной,
Если жалость давит глаза?

Среди скупых сведениях о поэтессе существует упоминание о её дружеских отношениях с выдающимся мордовским скульптором Степаном Эрьзя.

В 1917 г. Мария уехала в Японию, а оттуда в США. Там она сотрудничала с множеством американских журналов, печатая в них на английском языке короткие рассказы, статьи и очерки. В 1927 г. в Нью-Йорке на английском языке был издан её роман «Жар-птица» о петербургской жизни 1910-х гг., вышедший в Нью-Йорке и Лондоне.

Постоянный мотив ее позднего творчества - тоска по России: «Живёшь, как мёртвая, мёртвая для поэзии, потому что тут ведь стихов писать не стоит» («Литературные записки», 1922).

А теперь вернёмся к дате смерти поэтессы, которая указана во множестве источников - 1947 год.

Совершенно неожиданно имя Марии Моравской всплыло в воспоминаниях поэтессы Маргариты Алигер о Корнее Чуковском «Долгие прогулки» (1973–1974), отрывок из которых связан с её книгой очерков «Чилийское лето», опубликованной в 1965 году в журнале «Новый мир»: Прочитав в «Новом мире» мои очерки «Чилийское лето», он вручил мне номер со своими замечаниями, всеми до одного учтёнными мною впоследствии, при отдельном издании книжки о путешествии в Чили. Высказав мне все свои замечания и соображения, он в заключение сказал: «Знакомо ли вам имя Марии Моравской?» Да, я помнила такое имя и милые стихи моего детства, подписанные этим именем. Но при чём тут Чили?

- Так вот, представьте себе - она эмигрировала после революции, и след её совершенно затерялся. Я, пожалуй, и о существовании её забыл, хотя помнил, что она была талантлива и книга её «Апельсиновые корки» мне в своё время очень понравилась. И вдруг несколько лет назад я получил от неё письмо из Чили. Судьба забросила её туда, она вышла замуж за почтальона и с ним доживает свой век. Как было бы интересно вам её повстречать. Представляете,  рафинированная петербургская барышня, поэтесса, подруга поэтов, завсегдатай «Бродячей собаки», и вот какой финал супруга чилийского почтальона!

Разговор Алигер с Чуковским мог произойти не ранее 1965 года - времени публикации «Чилийского лета» в «Новом мире». Фраза Чуковского «И вдруг несколько лет назад я получил от неё письмо из Чили» опровергает дату смерти Моравской - 1947 год. О прошедших двух десятилетиях так не скажешь. И ещё одно свидетельство - книга Павла Николаевича Лукницкого «Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой». В «Указателе имён» значится Моравская Мария Людвиговна (1889–1958) - поэтесса, участница первого Цеха поэтов. Эта дата смерти подтверждает рассказ К.Чуковского.

Я доживу до старости, быть может,
И не коснусь подножки самолёта, —
Как будто он не мною прожит —
День торжества над Тягою земной!
Я доживу до старости, быть может,
Не видя сверху башни — ни одной!

И вниз земля не уплывёт от взора,
И не забьётся сердце в такт мотору,
Надоблачного не увижу кругозора,
Ни на миг от земли не оторвусь…
Какая грусть, Боже, какая грусть!
http://www.vilavi.ru/sud/050408/050408.shtml
Прикрепления: 9726348.jpg(16.6 Kb) · 7967267.jpg(8.7 Kb) · 4060464.jpg(10.6 Kb) · 5547844.jpg(12.0 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Вторник, 11 Фев 2014, 21:06 | Сообщение # 25
Группа: Администраторы
Сообщений: 6188
Статус: Online

Он лежал без движенья, как будто по тяжкой работе
Руки свои опустив. Голову тихо склоня,
Долго стоял я над ним, один, смотря со вниманьем
Мертвому прямо в глаза; были закрыты глаза.

Было лицо его мне так знакомо, и было заметно,
Что выражалось на нем,- в жизни такого
Мы не видали на этом лице. Не горел вдохновенья
Пламень на нем; не сиял острый ум.

Нет! Но какою-то мыслью, глубокой, высокою мыслью
Было объято оно: мнилося мне, что ему
В этот миг предстояло как будто какое виденье,
Что-то сбывалось над ним, и спросить мне хотелось:
что видишь?
В.Жуковский


Мы чтить тебя привыкли с детских лет,
И дорог нам твой образ благородный;
Ты рано смолк; но в памяти народной
Ты не умрешь, возлюбленный поэт!

Бессмертен тот, чья муза до конца
Добру и красоте не изменяла,
Кто волновать умел людей сердца
И в них будить стремленье к идеалу;

Кто сердцем чист средь пошлости людской,
Средь лжи кто верен правде оставался
И кто берег ревниво светоч свой,
Когда на мир унылый мрак спускался.

И всё еще горит нам светоч тот,
Всё гений твой пути нам освещает;
Чтоб духом мы не пали средь невзгод,
О красоте и правде он вещает.

Все лучшие порывы посвятить
Отчизне ты зовешь нас из могилы;
В продажный век, век лжи и грубой силы
Зовешь добру и истине служить.

Вот почему, возлюбленный поэт,
Так дорог нам твой образ благородный;
Вот почему неизгладимый след
Тобой оставлен в памяти народной!
А.Плещеев


Ты в жизнь ребенка входишь сказкой.
Игра блестящего ума —
Легко читается и сразу
Запоминается она.

А почему — тут нет вопроса,
Известна истина одна:
Что гениально, то и просто,
И глубоко — не видно дна.

«У Лукоморья дуб зеленый...»
И сразу необъятный мир
Неведомый, завороженный
И мудрый открываем мы.

Взрослеем, первых чувств томленье —
И строки дивной красоты:
«Я помню чудное мгновенье,
Передо мной явилась ты»!


Вот так по жизни — шаг за шагом —
Стихом и прозой с нами ты,
Поэт вселенского масштаба,
Словесной Мастер чистоты.

Родной язык, прекрасный, сильный,
Вознес ты лирой в облака.
«Визитной карточкой» России
Ты стал для мира на века.

Тебе, как песне, над планетой
Звенеть, лететь под облака,
Пока Великого поэта
Жива хотя б одна строка!
(с)


Читая Пушкина, я радуюсь тому,
Что сопричастность есть на белом свете,
Что он и я – страны единой дети,
Читая Пушкина, я радуюсь тому.

Читая Пушкина, я радуюсь тому,
Что он родился на восходе летнем,
И солнца луч божественный приветней
В годины испытаний стал ему.

Он боль в душе своей не угашал,
«Духовной жаждой» с юности томимый,
Царями, лжепророками гонимый,
Высокий слог Отчизне завещал.

Я время не пытаюсь разгадать:
В мирских делах теченье незаметней,
Но год от года ближе и приметней
Мне пушкинская солнечная стать.
(с)


Власть пушкинских стихов – на все века.
Власть доброты. Высоких дум горенье.
Подчас одна лишь краткая строка
Дарует силу нам и вдохновенье.

Порой в одной строке отражены
Раздумья самых разных поколений.
В его стихах – 
И лёгкий всплеск волны,
И шум дубрав,
И грозный гул сражений.

Невиданный открыт для них простор.
Летят они свободно, неустанно.
В Москве они звучат
И средь грузинских гор,
На улицах Норильска и Кургана.
В.Милютин


худ. Лаврентий Жаренко

Речка Чёрная в белых тонула снегах,
Небо серое сеяло пасмурный свет.
Шаг навстречу Судьбе, пистолеты в руках…
Приготовьтесь, сейчас Вы умрёте, Поэт!

Пусть России вовеки не выплакать Вас,
Но в трагедии правда великая есть…
Приготовьтесь, Поэт, Вы умрёте сейчас.
Вы умрёте сейчас за Любовь и за Честь!

Взгляд в Бессмертие гордо несёт голова.
В чистом, праведном пламени – дерзость и риск.
Вы умрёте, Поэт, но завидую Вам,
Доказавшему – Совесть дороже, чем Жизнь! -

Да хранит Вас в покое заоблачный свет.
Я прошу: не глядите в мои времена.
Вы посмертно умрёте от горя, Поэт.
Здесь без власти – народ, здесь без гимна – Страна. -

Здесь так трудно остывшую Веру согреть,
Здесь в безлюбых сердцах холодна пустота…
Я не смерти боюсь, я боюсь умереть
Ни за что ни про что, умереть – просто так! -

Пусть в Кремлёвских курантах, на Русских часах,
Вызревает страны очистительный час.
Позовёт меня звон, отпевающий страх,
Умирать – за Любовь, за Россию, за Вас!
Н.Колычев


Давно чернильница пуста,
Перо гусиное за рамой...
Здесь Пушкин жил и здесь писал
России жизненную драму.

Он в свой жестокий век творил,
Став эхом русского народа,
Ему свой гений посвятил
В борьбе за вольность и свободу.

Дыханье прошлых давних лет
Почувствовал я на минуту.
И Пушкина не меркнет свет,
Он среди нас живой как будто.

Стоит наш гений во весь рост,
А голос музы слышен снова,
Как правда жизни, мудр и прост,
А жизнь была и есть сурова.

Его чернильница пуста.
Перо безмолвное за рамой...
Здесь гений жил и здесь писал
России жизненную драму.
Ю.Левчук
Прикрепления: 7736503.jpg(9.2 Kb) · 0658860.jpg(7.3 Kb) · 4405785.jpg(10.5 Kb) · 8713506.jpg(8.3 Kb) · 2799905.jpg(9.6 Kb) · 4334025.jpg(8.6 Kb) · 4451994.jpg(7.8 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Вторник, 20 Май 2014, 14:48 | Сообщение # 26
Группа: Администраторы
Сообщений: 6188
Статус: Online
«Один, среди зеркал — в ограде отражений…»
Арсений Тарковский


В последний месяц осени, на склоне
Суровой жизни,
Исполненный печали, я вошёл
В безлиственный и безымянный лес.

Он был по край омыт молочно-белым
Стеклом тумана. По седым ветвям
Стекали слёзы чистые, какими
Одни деревья плачут накануне
Всеобесцвечивающей зимы.

И тут случилось чудо: на закате
Забрезжила из тучи синева,
И яркий луч пробился, как в июне,
Как птичьей песни лёгкое копьё,
Из дней грядущих в прошлое моё.

И плакали деревья накануне
Благих трудов и праздничных щедрот
Счастливых бурь, клубящихся в лазури,
И повели синицы хоровод,
Как будто руки по клавиатуре
Шли от земли до самых верхних нот.


«Я как-то очень постарел в последние годы. Мне кажется, что я живу на свете тысячу лет, я сам себе страшно надоел… Мне трудно с собой… с собой жить…» (1982)
***
«Закат, Арсений Александрович, какой закат!» — сказал я, повернувшись к нему. Он с надеждой и жаждой развернулся налево - и мягкий алый закатный свет нежно выудил его из глубокой тени. Впервые за день его величественная красота не была раздавлена острой физической болью. Он был вновь поразительно красив, но какой-то иной, невиданной мною раньше у него красотой - красотой сквозь и над болью, красотой прощания и прощения…

Татьяна Алексеевна несколько мгновений молча внимательно смотрела на полученный портрет мужа, повернулась к нам, потом ещё раз посмотрела на портрет, торжественно звучно поцеловала фотографию, подошла к хмуро и нелюдимо сидевшему Арсению Александровичу и очень громко сказала ему: «Мальчик мой хороший! Ты всегда был, есть и будешь самым красивым мужчиной на свете!..» (Из воспоминаний друга семьи Тарковских А.Н. Кривомазова)

От автора: Мой рассказ о большом русском поэте Арсении Тарковском, в сущности, не вполне мой, то есть, совсем не мой. Говорить о внутреннем мире поэта, о людях, которые его окружали, о женщинах, которые его любили и которых он любил, очень сложно, да и невозможно, если перед тобой только его стихотворения да воспоминания современников. Вот и пусть вместо меня говорят они. Возле текстов некоторых стихов я намеренно не ставила даты написания — на мой взгляд, они над временем, и неважно, кому были посвящены, в какую минуту писались.

Так в свое время поступил Андрей Тарковский, рассказывая в фильме «Зеркало» о своей семье, ведь за кадром Арсений Тарковский читает «Первые свидания», посвящённые совсем другой женщине, а не своей первой жене, матери Андрея.

Мой рассказ о поэте и его женщинах - женах, возлюбленных… В них размышления Арсения Тарковского о жизни, в них глубоко интимные переживания человека. Я постаралась выдержать хронологию повествования, насколько это было возможно, не придавая особого значения плавности переходов между отдельными его фрагментами. Мне кажется, для любителей поэзии Арсения Тарковского просто появится ещё одна возможность соприкоснуться с его жизнью.


Инна Лиснянская (р.1928) - поэтесса, жена поэта Семёна Липкина. Липкин Семён Израилевич (1911–2003) - русский поэт, прозаик, переводчик, мемуарист): В фойе Колонного зала я увидела высокого, статного, необыкновенно красивого человека, стоящего отдельно от всех. Тарковский! - поняла я… Но ведь этот, как мне тогда казалось, пожилой, стройный господин, с такой лёгкостью опирающийся о тяжёлую трость, мог быть кем угодно. Нет, не мог. Им мог быть лишь отдельный - Тарковский…

Уже на самом вечере, а меня усадили в президиуме между Тарковским и трибуной, я, близорукая, разглядела его лицо: ни одной грубой черты, очень чёткий профиль, несколько монголоидные глаза и скулы, высокие летящие брови, всё - соразмерно: лоб, нос и подбородок, заострённый ровно настолько, чтобы не быть острым. Уже обозначились морщины, но, впрочем, как и после, в 1973 году, они были столь выразительны, что лишь подчёркивали утончённую красоту лица, очень подвижного, нервного, благодаря быстроменяющемуся выражению темно-лучистых глаз.

Всё в нём росло с годами - мысль, душа, но только не возраст! Не возраст! Вот потому-то в основном не сверстники, а юные друзья Тарковского, стихотворцы, его ученики, как в устных, так и в письменных воспоминаниях обращают наше внимание на детский характер поэта… Поэт-ребёнок. Такое определение далеко не ко всем поэтам применимо…
Детские черты я, к примеру, нахожу у Мандельштама, но не у Ходасевича, замечаю у Цветаевой, но не у Ахматовой. Конечно, свои наблюдения я черпаю из всего, что открыто или даже спрятано в их стихах, из всего, что написано о них воспоминателями, а тем более из того, что поэты сами сказали о себе, включая и мотивы мифотворчества. Но более ярко выраженного детского характера, чем тот, коим обладал Арсений Александрович, я не встречала ни в жизни, ни в мемуарах»



Под сердцем травы тяжелеют росинки,
Ребёнок идёт босиком по тропинке,
Несёт землянику в открытой корзинке,
А я на него из окошка смотрю,
Как будто в корзинке несёт он зарю.

Когда бы ко мне побежала тропинка,
Когда бы в руке закачалась корзинка,
Не стал бы глядеть я на дом под горой,
Не стал бы завидовать доле другой,
Не стал бы совсем возвращаться домой.



Покинул я семью и тёплый дом,
И седины я принял ранний иней,
И гласом вопиющего в пустыне
Мой каждый стих звучал в краю родном.

Как птица нищ и как Иаков хром,
Я сам себе не изменил поныне,
И мой язык стал языком гордыни
И для других невнятным языком.

И собственного плача или смеха
Я слышу убывающее эхо,
И, Боже правый, разве я пою?

И разве так, всё то, что было свято,
Я подарил бы вам, как жизнь свою?
А я горел, я жил и пел — когда-то.


В письме к сыну 7 июля 1950 г. А.Тарковский писал: «У меня тогда… было нечто, что меня спасало и было моей верной путеводной звездой: неукротимая страсть к поэзии; я во всем был подобен тебе, так же легкомыслен и так же подчинялся обстоятельствам и плыл по течению, во всём, кроме поэзии… А теперь о твоей влюблённости. То, что я тебе напишу, безусловно, верно, если допустить, что мы с тобой устроены одинаково, а это так во многом, мы ведь очень похожи по душевному строю. У нас (у меня, я предполагаю, что и у тебя) есть склонность бросаться стремглав в любую пропасть, если она чуть потянет и если она задрапирована хоть немного чем-нибудь, что нас привлекает. Мы перестаём думать о чём-нибудь другом, и наше поле зрения суживается настолько, что мы больше ничего, кроме колодца, в который нам хочется броситься, не видим… Не надо, чтобы любовь тебя делала тряпкой и ещё более - слабым листком, уж совсем неспособным к сопротивлению. Любовь великая сила и великий организатор юношеских сил; не надо превращать любовь в страсть, в бешенство, в самозабвение, я буду счастлив, если твоя влюблённость окажется любовью, а не чумой, опустошающей душу…»

Марина Арсеньевна Тарковская - дочь А.Тарковского, сестра Андрея: Русский поэт Арсений Александрович Тарковский родился 25 июня 1907 года в Елисаветграде (нынешнем Кировограде), тогда  - уездном городе Херсонской губернии, на Украине. В 1923 году он приехал в Москву - там жила его сводная сестра (дочь отца от первого брака). В 1925 году Тарковский поступил на Высшие литературные курсы, которые были созданы вместо Литературного института, закрытого после смерти поэта В.Брюсова. На Литературных курсах (брюсовских, как их тогда называли), Арсений и познакомился со своей первой женой Марией Вишняковой, поступившей на подготовительный курс в том же 1925-м. В феврале 1928 года она поженились.


фото Льва Горнунга. А.Тарковский в период учёбы (1925–1929) на Литературных курсах.

Музе
Что мне пропитанный полынью ветер.
Что мне песок, впитавший за день солнце.
Что в зеркале поющем голубая,
Двойная отражённая звезда.

Нет имени блаженнее: Мария, —
Оно поёт в волнах Архипелага,
Оно звенит, как парус напряжённый
Семи рождённых небом островов.

Ты сном была и музыкою стала,
Стань именем и будь воспоминаньем
И смуглою девической ладонью
Коснись моих полуоткрытых глаз,

Чтоб я увидел золотое небо,
Чтобы в расширенных зрачках любимой,
Как в зеркалах, возникло отраженье
Двойной звезды, ведущей корабли.

1928

Мария Ивановна Вишнякова родилась в 1907 году в г. Козельске, в семье судьи Ивана Ивановича Вишнякова и Веры Николаевны, урождённой Дубасовой. (Козельск - город в Калужской области России на левом берегу реки Жиздра, притока Оки).
В этом браке родилось двое детей - Андрей, будущий кинорежиссёр, (в 1932 году) и Марина (в 1934 году).

Лев Владимирович Горнунг, «Воспоминания об Арсении Тарковском»: Маруся была единственным ребёнком у матери, которая рано развелась с отцом Маруси из-за его трудного характера и вышла замуж за талантливого врача Николая Матвеевича Петрова. Маруся очень привязалась к своему отчиму…

Тарковские были влюблены друг в друга, любили своих друзей, свою работу, литературу и жили большой кипучей жизнью студентов 20-х годов. Они известили родных о своём решении, и мать Маруси, Вера Николаевна, приехала в Москву познакомиться с избранником дочери. Он ей не понравился, и она целую ночь уговаривала дочь не совершать такого опрометчивого шага, как замужество. Увидев, что это бесполезно, она взяла с дочери расписку в том, чтобы та в будущем не упрекала мать, если её жизнь с Арсением окажется неудачной. Брак состоялся, и Вере Николаевне пришлось примириться с фактом. Молодые ежегодно на каникулы приезжали в Кинешму к Петровым… Жизнь молодых пошла своим путём, несколько беспорядочно, богемно, но любовно.


Лев Владимирович Горнунг — поэт, переводчик, мемуарист. Создал фотолетопись семьи Тарковских.

Все разошлись. На прощанье осталась
Оторопь жёлтой листвы за окном,
Вот и осталась мне самая малость
Шороха осени в доме моём.

Выпало лето холодной иголкой
Из онемелой руки тишины
И запропало в потёмках за полкой,
За штукатуркой мышиной стены.

Если считаться начнём, я не вправе
Даже на этот пожар за окном.
Верно, ещё рассыпается гравий
Под осторожным её каблуком.

Там, в заоконном тревожном покое,
Вне моего бытия и жилья,
В жёлтом, и синем, и красном — на что ей
Память моя? Что ей память моя?


И.Лиснянская: «Ребёнок нуждается в матери. Ею, в какой-то мере, как я понимаю, и была его первая жена Мария Ивановна. Даром ли она, брошенная Тарковским с двумя малыми детьми, всегда, как мне известно со слов опять же Липкина и Петровых, да и из наших с Тарковским бесед о детях, внушала Андрею и Марине, что их отец - поэт, что он добрый и хороший, что на него нельзя обижаться. Так обычно выгораживает мать отбившегося от рук сына перед другими своими детьми».


Марина Тарковская: «Расстались родители, когда мы с Андреем были совсем маленькими. Для мамы это была больная тема. Мы это понимали и старались не тревожить её. Папа был человеком, целиком погружающимся в страсть. К маме он испытывал любовь глубокую и безумную, потом, когда чувство к ней перегорело, так же неистово относился к своей второй жене. У него была натура поэта, совершенно лишённая рациональности. Он Андрея предупреждает в письмах, чтобы тот «не бросался в любовь, как в глубокий колодец, и не был, как листок на ветру». Не хотел, чтобы сын повторял его ошибки…

А мама наша была нигилисткой, в быту: ей ничего не нужно было — даже занавесок на окнах. Она была вне быта. Она представляла особый тип женщин, сформировавшийся в 20-е годы, для которых самым важным была духовная жизнь, а всё остальное считалось мещанством.

Замуж мама больше никогда не вышла, полагая, что никакой мужчина не заменит нам отца. Она любила только его всю жизнь. И ему всё прощала, но в душе её была боль… И папа в трудные минуты жизни, когда оставался один и с ним случались разные происшествия, всегда звонил маме».


Мама была блондинка, с густыми длинными волосами, со спокойными серыми глазами, с нежной кожей. Мария Сергеевна Петровых говорила, что в молодости у мамы было «лицо как бы озарённое солнцем». Но эта озарённость быстро погасла. Есть пословица - каждый кузнец своего счастья. Мама была плохим кузнецом. Она не умела устраиваться в жизни и как будто нарочно выбирала для себя самые трудные пути. Она не вышла второй раз замуж, она пошла работать в типографию с её потогонными нормами, она не поехала в эвакуацию с Литфондом и всё потому, что не могла кривить душой даже перед собой. Казалось, что в жизни ей ничего не нужно - была бы чашка чая с куском хлеба да папиросы. Вся её жизнь была направлена на наше с Андреем благо…»

Женщина в красном и женщина в синем
Шли по аллее вдвоем.
— «Видишь, Алина, мы блекнем, мы стынем, —
Пленницы в счастье своем…»
С полуулыбкой из тьмы
Горько ответила женщина в синем:
— «Что же? Ведь женщины мы!»

М.Цветаева

В 1936 году Тарковский познакомился с Антониной Александровной Бохоновой (1905–1951 гг.), женой критика и литературоведа, друга Маяковского и Бурлюка, Владимира Владимировича Тренина. Летом 1937 года он уходит к ней из семьи, оставляя своих детей на попечение матери и навещая только в их дни рождения. А в новой семье воспитывается дочь Елена от первого брака Антонины.

С.Липкин, 3 июня 2000 года: «Я знал его первую жену Марусю… Знал так хорошо, что я даже не знаю её отчества. Это была прелестная милая женщина, которая его боготворила. Затем возникла Тоня… Это была женщина красивая, добрая, мягкая, но она не была властной, она была куколкой. Прелестной, милой, доброй, порядочной…»

Во время войны Арсений Тарковский потерял ногу. Тогда в госпитале его выходила вторая жена - Антонина Бохонова. Но закончилась война, его стихи по-прежнему не печатали, и на творческий кризис наложился личный - второй брак шёл к своему завершению. Существует версия, что эмоционально Тарковский не перенёс физической зависимости от жены после ампутации ноги. В стихотворении «Полевой госпиталь» есть строка - «Где я лежал в позоре, в наготе». Свою беспомощность поэт воспринимал, как позор, и это якобы позже сказалось на отношениях с женой.
Антонина умерла 22 марта 1951 года. Тарковский на смерть второй жены отозвался стихами «Жизнь меня к похоронам приучила понемногу» и «Фонари».

Жизнь меня к похоронам
Приучила понемногу.
Соблюдаем, слава Богу,
Очерёдность по годам.

Но ровесница моя,
Спутница моя былая,
Отошла, не соблюдая
Зыбких правил бытия.

Несколько никчемных роз
Я принёс на отпеванье,
Ложное воспоминанье
Вместе с розами принёс.

Будто мы невесть откуда
Едем с нею на трамвае,
И нисходит дождевая
Радуга на провода.

И при жёлтых фонарях
В семицветном оперенье
Слёзы счастья на мгновенье
Загорятся на глазах.

И щека ещё влажна,
И рука ещё прохладна,
И она ещё так жадно
В жизнь и счастье влюблена.

В морге млечный свет лежит
На серебряном глазете,
И за эту смерть в ответе
Совесть плачет и дрожит,

Тщетно силясь хоть чуть-чуть
Сдвинуть маску восковую
И огласку роковую
Жгучей солью захлестнуть.


«Меня всегда привлекают несчастные любови, не знаю почему. Я очень любил в детстве Тристана и Изольду. Такая трагическая любовь, чистота и наивность, уж очень всё это прелестно! Влюблённость - так это чувствуешь, словно тебя накачали шампанским. А любовь располагает к самопожертвованию. Неразделённая, несчастная любовь не так эгоистична, как счастливая; это — жертвенная любовь. Нам так дороги воспоминания об утраченной любви, о том, что было дорого когда-то, потому что всякая любовь оказывает влияние на человека, потому что в конце концов оказывается, что и в этом была заключена какая-то порция добра. Надо ли стараться забыть несчастную любовь? Нет, нет… Это мучение -  вспоминать, но оно делает человека добрей…» (Арсений Тарковский).

Чего ты не делала только,
чтоб видеться тайно со мною,
Тебе не сиделось, должно быть,
за Камой в дому невысоком,
Ты под ноги стлалась травою,
уж так шелестела весною,
Что боязно было: шагнёшь —
и заденешь тебя ненароком.

Кукушкой в лесу притаилась
и так куковала, что люди
Завидовать стали: ну вот,
Ярославна твоя прилетела!
И если я бабочку видел,
когда и подумать о чуде
Безумием было, я знал:
ты взглянуть на меня захотела.

А эти павлиньи глазки —
там лазори по капельке было
На каждом крыле, и светились…
Я, может быть, со свету сгину,
А ты не покинешь меня,
и твоя чудотворная сила
Травою оденет, цветами подарит
и камень, и глину.

И если к земле прикоснуться,
чешуйки все в радугах. Надо
Ослепнуть, чтоб имя твоё
не прочесть на ступеньках и сводах
Хором этих нежно-зелёных.
Вот верности женской засада:
Ты за ночь построила город
и мне приготовила отдых.

А ива, что ты посадила
в краю, где вовек не бывала?
Тебе до рожденья могли
терпеливые ветви присниться;
Качалась она, подрастая,
и соки земли принимала.
За ивой твоей довелось мне,
за ивой от смерти укрыться.

С тех пор не дивлюсь я, что гибель
обходит меня стороною:
Я должен ладью отыскать,
плыть и плыть и, замучась, причалить.
Увидеть такою тебя,
чтобы вечно была ты со мною
И крыл твоих, глаз твоих,
губ твоих, рук — никогда не печалить.

Приснись мне, приснись мне, приснись,
приснись мне ещё хоть однажды.
Война меня потчует солью,
а ты этой соли не трогай.
Нет горечи горше, и горло моё
пересохло от жажды.
Дай пить. Напои меня. Дай мне воды
хоть глоток, хоть немного.


В 1945 году поэт по направлению Союза писателей едет в творческую командировку в Грузию для работы над переводами грузинских поэтов. В Тбилиси он знакомится с поэтами, писателями, актёрами. Этот период в жизни Тарковского в связи с некоторыми его стихотворениями сопровождается множеством любопытных рассказов о прекрасных грузинках.

Особенно много в жизни Тарковского значила Грузия. С Тбилиси связаны и воспоминания о некой прекрасной Кетеване, жившей в домике у подножия Мтацминды. Пылко любил он и Нату Вачнадзе. Однажды в писательском ресторане Ната проходила мимо столика, за которым сидел Тарковский. Арсений Александрович успел сказать: «У меня есть мечта идиота, что вы со мной немного посидите». Через некоторое время они решили пожениться. Наверное, это была бы самая красивая пара XX столетия.

Специально для того, чтобы выйти замуж за Тарковского, Ната приезжала в Москву. Но история вышла не менее смешная, чем грустная. У поэта были единственные приличные брюки, и предыдущая жена, развод с которой был решён и которая знала о намерениях Тарковского, спешившего на свидание, вызвалась эти брюки выгладить. Положила на них раскалённый утюг, и он провалился сквозь брюки. Имелись ещё потешные короткие брючки, в которых никак нельзя было идти к Нате… Арсений Александрович надел их и, удручённый, поплёлся к соседям, где познакомился с Татьяной Алексеевной, которая и стала его последней женой. Много лет спустя в гостях у Арсения Александровича были молодые грузинские кинорежиссёры, друзья Андрея, и вдруг по глазам он угадал в одном из них сына Наты Вачнадзе.

Вот ещё одно «свидетельство»: В Тбилиси Арсений Александрович встречается с молодой женщиной - известно лишь её имя - Кетевана, посвящает ей стихи. Родители Кетеваны возражают против возможного союза их дочери с приезжим поэтом.

Мне твой город нерусский
Всё ещё незнаком, —
Клён под мелким дождём,
Переулок твой узкий,

Под холодным дождём
Слишком яркие фары,
Бесприютные пары
В переулке твоём,

По крутым тротуарам
Бесконечный подъём.
Затерялся твой дом
В этом городе старом.

Бесконечный подъём,
Бесконечные спуски,
Разговор не по-русски
У меня за плечом.

Сеет дождь из тумана,
Капли падают с крыш.
Ты, наверное, спишь,
В белом спишь, Кетевана?

В переулке твоём
В этот час непогожий
Я — случайный прохожий
Под холодным дождём,

В этот час непогожий,
В час, покорный судьбе,
На тоску по тебе
Чем-то страшно похожий.

***
Ты, что бабочкой чёрной и белой,
Не по-нашему дико и смело
И в моё залетела жильё,
Не колдуй надо мною, не делай
Горше горького сердце моё.

Чернота, окрылённая светом,
Та же чёрная верность обетам
И платок, ниспадающий с плеч.
А ещё в трепетании этом
Тот же яд и нерусская речь.


В 1948-м году Тарковский едет в Туркменистан для работы над переводами классика туркменской литературы Махтумкули и каракалпакской эпической поэмы «Сорок девушек». Его секретарь - Татьяна Озерская.

Первый муж Татьяны, Николай Васильевич Студенецкий, был журналистом. В 1940-м году у них родился сын Алексей. С Арсением Александровичем Тарковским она познакомилась ещё во время войны, когда после госпиталя он приехал в дом творчества в Переделкино. В конце 1950-го Тарковский развёлся с А.Бохоновой и 26 января 1951-го года женился в третий раз на Т.Озерской.


Вечерний, сизокрылый,
Благословенный свет!
Я словно из могилы
Смотрю тебе вослед.

Благодарю за каждый
Глоток воды живой,
В часы последней жажды
Подаренный тобой.

За каждое движенье
Твоих прохладных рук,
За то, что утешенья
Не нахожу вокруг.

За то, что ты надежды
Уводишь, уходя,
И ткань твоей одежды
Из ветра и дождя.

***
Мало ли на свете
Мне дано чужого, —
Не пред всем в ответе
Музыка и слово.

А напев случайный,
А стихи — на что мне?
Жить без глупой тайны
Легче и бездомной.

И какая малость
От неё осталась, —
Разве только жалость,
Чтобы сердце сжалось,

Да ещё привычка
Говорить с собою,
Спор да перекличка
Памяти с судьбою…

***
Он у реки сидел на камыше,
Накошенном крестьянами на крыши,
И тихо было там, а на душе
Ещё того спокойнее и тише.

И сапоги он скинул. И когда
Он в воду ноги опустил, вода
Заговорила с ним, не понимая,
Что он не знает языка её.

Он думал, что вода — глухонемая
И бессловесно сонных рыб жильё,
Что реют над водою коромысла
И ловят комаров или слепней,

Что хочешь мыться — мойся, хочешь — пей,
И что в воде другого нету смысла.

И вправду чуден был язык воды,
Рассказ какой-то про одно и то же,
На свет звезды, на беглый блеск слюды,
На предсказание беды похожий.

И что-то было в ней от детских лет,
От непривычки мерить жизнь годами
И от того, чему названья нет,
Что по ночам приходит перед снами,

От грозного, как в ранние года,
Растительного самоощущенья.
Вот какова была в тот день вода
И речь её — без смысла и значенья.


В 2007 году исполнилось 100 лет со дня рождения Арсения Тарковского и 75 - со дня рождения Андрея Тарковского.


Свиданий наших каждое мгновенье,
Мы праздновали, как богоявленье,
Одни на целом свете. Ты была
Смелей и легче птичьего крыла,
По лестнице, как головокруженье,
Через ступень сбегала и вела
Сквозь влажную сирень в свои владенья
С той стороны зеркального стекла.

Когда настала ночь, была мне милость
Дарована, алтарные врата
Отворены, и в темноте светилась
И медленно клонилась нагота,
И, просыпаясь: «Будь благословенна!» —
Я говорил и знал, что дерзновенно
Мое благословенье: ты спала,
И тронуть веки синевой вселенной
К тебе сирень тянулась со стола,
И синевою тронутые веки
Спокойны были, и рука тепла.

А в хрустале пульсировали реки,
Дымились горы, брезжили моря,
И ты держала сферу на ладони
Хрустальную, и ты спала на троне,
И — Боже правый! — ты была моя.
Ты пробудилась и преобразила
Вседневный человеческий словарь,
И речь по горло полнозвучной силой
Наполнилась, и слово ты раскрыло
Свой новый смысл и означало: царь.

На свете всё преобразилось, даже
Простые вещи — таз, кувшин, — когда
Стояла между нами, как на страже,
Слоистая и твёрдая вода.
Нас повело неведомо куда.
Пред нами расступались, как миражи,
Построенные чудом города,
Сама ложилась мята нам под ноги,
И птицам с нами было по дороге,
И рыбы поднимались по реке,
И небо развернулось пред глазами…

Когда судьба по следу шла за нами,
Как сумасшедший с бритвою в руке.

http://www.vilavi.ru/sud/190108/190108.shtml
Прикрепления: 6028584.jpg(5.4 Kb) · 5817632.jpg(13.9 Kb) · 2969032.jpg(9.3 Kb) · 6161261.jpg(7.2 Kb) · 4446490.jpg(8.0 Kb) · 3826993.jpg(8.3 Kb) · 0244209.jpg(6.9 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Вторник, 17 Июн 2014, 22:04 | Сообщение # 27
Группа: Администраторы
Сообщений: 6188
Статус: Online
«А я — уже не я. Я только тень, я эхо…»
«А я - уже не я. Я только тень, я эхо…». Эта строчка взята из стихотворения Фёдора Григорьевича Сухова — полузабытого ныне русского поэта второй половины XX века, одного из многих незаслуженно ныне забытых и полузабытых. Да и при жизни своей он не был особенно известен - людской известностью, но он был поэт - поэт милостию Божией.


Из письма Ф.Сухова (Ивану Данилову, 3 августа 1970 года): Вот и опять я в Осёлке, сижу уже второй месяц. Ничего такого не высидел, потому что больше двигаюсь, хожу по полям, по лугам, слушаю, как говорят между собой ромашки, колокольчики; они говорят своими запахами, сейчас особо слышно говорит полынь. В августе она всегда слышно и очень громко говорит. Шут бы с ней, если бы говорила сама с собой, но нет же, старается завести разговор со мной, дескать, что ты вообще из себя представляешь, стишки сочиняешь, да ведь этим делом занимаются мальчишки, а ты-то… Горько мне за тебя…

Вот есть такое расхожее выражение: «женщина, которая поёт». Сказать про Фёдора Сухова, что-де был это человек, «который писал стихи», -  сказать так было бы, наверное, не совсем точно. Потому что для Фёдора Сухова поэзия и была, собственно говоря, его настоящей жизнью, вне которой ему было и неуютно, и нелегко.


… И все-таки не дождь, не леденящий ветер,
Я сам себя виню тягчайшею виной:
Я слишком рано услыхал себя, заметил,
Но слишком поздно становлюсь самим собой.

А я — уже не я. Я только тень, я эхо
Бегущей по полю, гудящей колеи,
Я — память жившего когда-то человека
В моей измученной бессонницей крови.


Воспоминания о Ф.Сухове его однокашника по Литературному институту и его друга по жизни — Кирилла Владимировича Ковальджи: Фёдор Григорьевич в то летнее утро 1954-ого года грустил  -кончилась еще одна полоса жизни, и впереди была неизвестность. Мы разъезжались после выпускного вечера, мы уже не студенты Литературного института… Он написал мне на листке бумаги:

Давай немного подождем,
А то приятного немного —
С рассветом топать под дождем
Хоть и знакомою дорогой,

Спешишь? Не хочешь? Ну, так что ж,
Ты, может, прав, мой друг любезный:
Вся наша жизнь — такой же дождь,
И ждать чего-то бесполезно.

04.07.1954. Ф.С.

Более полстолетия прошло с тех пор. 14 марта (мы с ним родились в один день!) 1992 года ему исполнилось бы 70 лет, но он не дожил - умер в начале января. Его единственной всепоглощающей любовью была поэзия. Ни к быту, ни вещам, ни к карьере у него не было ни малейшего интереса. Мог целое лето жить затворником в своем селе Красный Осёлок, питаться одними яблоками и писать стихи.

Сухов рядовым пошел на войну - мучительно осмысливал Победу - что случилось после нее, чья она? Мужественно порвал с иллюзиями, ложью, доверял только друзьям и стихам, преклонялся только перед Творцом и Россией… Жил он трудно, под стать времени, заглушал свою боль водкой - казалось, совсем пропадёт, но победил еще раз, сумел вырваться из проклятой зависимости. Он оставил много самобытных стихотворений, достойных памяти и внимания современников и потомков.
Еще на первом курсе Литинститута, в 1949 году он написал стихотворение «Мать», ставшее антологическим:

Увидела. Припомнила. Узнала.
— Надолго ли?
— Да с месяц поживу.
— А мой Володька… —
И не удержала Горючих слёз —
Упали на траву.

Ну что сказать ей? Ничего не скажешь.
С опущенной стою я головой.
Как будто без оружия, без каски
Позорно убежал с передовой.

И в самом деле, по весне, по маю
В черёмуховой белой тишине
Который раз домой я приезжаю,
А сын её всё где-то на войне…


9 мая 1974 года после встречи с ним в Москве я записал: День Победы, а Федя Сухов в рот не берет. Более того- два месяца не курит. Федя оказался способным к глубокому и сильному нравственному развитию. Лет двадцать назад (!) трудно было подумать, что он не сопьется. Хотя и чувствовалось, что этот забулдыга - хитроватый мужичок, себе на уме. Он пил, придуривался, а между тем подспудно выпрямлялся и рос как личность. Перешагнув рубеж пятидесятилетия, он стал тверже и крепче, чем когда-либо. Он, конечно, поэт. Не знаю, сможет ли он стать видным поэтом (для этого ему чего-то не хватает), но что он на упрямом подъеме - факт.

…Боже мой, сколько с тех пор воды утекло! Феди давно уж нет на свете. К его 75-летию я написал несколько слов о нем в «Литературную газету», но Алла Латынина не проявила интереса - Федя в этой газете тогда не котировался. Да и вообще его имя, к сожалению, отходит в область забвения. Моя оценка в старой записи верна. Федя к тому времени уже написал, что

…купленная ранами Победа —
она моею вовсе не была.


Федя Сухов на фронте вступил в партию, но в глубине души держался христианских убеждений. На мой вопрос - убивал ли он на войне - сообщил мне по секрету, что - нет, лично не убивал.
- Как же так?
- удивился я.
- Я служил в артиллерийском взводе. Не знаешь, куда снаряд попадет…
- А приходилось стрелять из винтовки в людей?
- Приходилось. Тогда я стрелял, не целясь, стрелял, как все, со всеми, но старался не в людей…


Как хотите судите такого солдата (будущего поэта), но он нашел собственное (личное, тайное) решение в неразрешимом конфликте между войной и заповедью «не убий». Более того, он рассказывал, что из Германии не привез никакого «трофея». Был уверен, что будет убит или ранен, если прихватит хоть что-нибудь чужое, пусть даже наручные часы…
Он еще при Брежневе вышел из партии (его и так несколько раз пытались исключить), открыто обратился к Богу. Очень жалею, что уже в горбачевские времена мы не встретились. Как-то вдруг он позвонил, что находится в ЦДЛ, у него два часа свободных до поезда, давай, мол, подскочи, поболтаем…

Я был чем-то занят да и слегка задетый тем, что заявившись в Москву, он не дал о себе знать раньше, сказал - перезвони через полчасика, может, вместе пойдем на вокзал…
Он больше не позвонил. Потом каким-то боком прислонился к русофильской компании, выступил на бондаревском сьезде… От той невстречи осталось чувство вины и горечи.

После его смерти ко мне приходил нижегородский журналист - дескать, знаю Вас как старого друга Фёдора Григорьевича. Я дал ему пространное интервью, было ли оно опубликовано - понятия не имею…
Попытки «Литературной России» поставить Сухова в один ряд с Рубцовым успеха не имели. В отличие от Рубцова у Феди, к сожалению, почти нет читателя. Такое время. К тому же поэтическое развитие Феди шло в сторону утяжеления стиха, как бы от Есенина к Клюеву (от всенародного поэта к более кастовому). Недаром он в последние годы так резко отрицал Твардовского (не за простоту ли?)
С женщинами был робок, стеснителен. Любовную лирику почти не писал, а если писал, то как-то не по-мужски:

Прикоснись к моим губам губами,
Милая, мне в душу загляни…


Нашел зазнобу в Переделкине, однако заявляся к ней только выпив для храбрости. Потом на ней женился и завел пятерых детей… Бросив пить, Федя тем не менее любил застолье, приезжая в Москву, собирал друзей в ЦДЛ, угощал водкой, а сам прихлебывал только минеральную воду. Но при этом как бы пьянел вместе со всеми. Глаза соловели, язык начинал заплетаться, он явно заражался от собутыльников, переживал своеобразный кайф…

Федя относился к себе небрежно, можно сказать, был неопрятен. Забегая вперед, скажу, что однажды, когда он ночевал у меня и перед сном захотел почитать, вдруг стал жаловаться, что совсем испортились глаза. Гляжу - его очки так засалены, что стали совершенно матовыми. Нина, моя жена, их отмыла, Федя возрадовался, как ребенок - все видно! Недели через две он возвращался домой через Москву — очки опять были немилосердно затерты пальцами…
Однако Федя был чрезвычайно чистоплотен, когда дело касалось стихов. Он не терпел ни малейшей помарки. Напишет строку, исправит и тут же перевернет страницу тетради, начинает заново, опять поправит, опять перевернет страницу, начнет заново и так - пока не допишет стихотворение. Тетрадь можно было пролистывать так, что стихи складывались на глазах, как в мультипликации. Читал стихи Федя, зажав ладони между колен, закрыв глаза, раскачиваясь в такт и упоенно подвывая. Почти пел:

Озорная и непонятная,
Мимолетная, как видение,
И такая невероятная
И любезная до заблуждения…


Он меня поражал тем, что поэзия была для него особой областью, куда он жизнь свою не впускал. То есть он вступал в область поэзии, как в горницу или даже храм. Характерно, что перед сочинением стихов он себя настраивал. Лежа в постели бормотал, читал на память стихи Блока, Есенина, Корнилова. Так продолжалось довольно долго, потом начинали выскакивать его собственные строки. Однажды ночью в общежитии мне не спалось и я был свидетелем рождения стихотворения, он часами выборматывал строку за строкой, строфу за строфой - от начала и до конца. Конечно, я запомнил эти стихи. Утром я стал его будить:

— Федя, проснись, я написал стихи!
Он отбрыкивался:
— Дай поспать!

Я все-таки растормошил его и прочитал его же собственные стихи, которые, естественно, еще не были записаны. Он вытаращил глаза и замотал головой, не сошел ли с ума? Не сразу догадался в чем дело. Я к стихам относился иначе. Записывал кое-как, потому что всё равно все помнил. Набело перепечатывал только на машинке.

Сухов Фёдор Григорьевич (1923 - 1992). Краткие сведения
Родился в селе Красный Осёлок Нижегородской губернии. В 18 лет ушел на фронт, в 1943-м командовал противотанковым взводом под Курском. Сразу после Победы был некоторое время комендантом городка в Силезии. Награжден орденами Красной Звезды, Отечественной войны, медалью «За отвагу». Первые стихи появились в 1944 году во фронтовой газете.
После войны вернулся в родное село и стал работать в колхозе. Поступил в Литературный институт им. А.М. Горького (1949). Работал журналистом в Сталинграде. Автор более двадцати книг стихотворений и поэм. Жил в Нижнем Новгороде. Лауреат Госпремии РСФСР.

В 2007 году в интернет-журнале «Солнечный ветер» появилась статья Паломы под названием «Она была полька, и звали ее Алисой…». В ней шла речь о поэтическом цикле Ильи Сельвинского «Алиса». Автор статьи установила, что стихи обращены к Алиции Жуковской, которая была студенткой Литературного института им. Горького в 1950-1951 годах. И что о ней же написал рассказ «Встреча» Владимир Солоухин, и стихотворение - я.
Всё так и даже больше. Я немедленно откликнулся, рассказал, что знаю об Алиции, присовокупил её фотографии. И вот недавно, перечитывая письма Фёдора Сухова, я обнаружил и ряд его стихотворений, посвященных той же Алиции Жуковской. Я помнил, что и он был в неё влюблен, но о стихах забыл. И теперь не знаю - были ли они опубликованы. Скорей всего, - нет. Потому воспроизвожу их по рукописи, приложенной к письму. Я пытался эти стихи напечатать в «Юности», даже что-то напрасно сокращал и правил, всё равно не удалось…
Цикл озаглавлен:

ИЗ ДАВНИХ ПИСЕМ

Алисе
1.
Я с тобой повстречался, Алиса,
Повстречался
и — распрощался.
Над Москвой, над моею столицей
Снегириный рассвет намечался.

И снежок чистоты непорочной,
Осторожно к земле припадая,
Всё валил, всё валил, как нарочно,
Нашей встречи следы заметая.

Остужая твои землянично,
Ежевично манящие губы,
Запьяневшие той необычной
Страстью, всё не идущей на убыль.

Глубока и неистово жгуча
Эта страсть неуёмная, эта,
Над речной наклоненная кручей,
Знойной жаждой дышащее лето.

И уж чья тут вина — не моя ли? —
Распрощался с тобой я, Алиса,
И теперь за какими морями
Ты на снег, на зиму мою злишься?

Неужели всё злишься? Не злишься,
И не сердишься,
знаешь сама —
Только палые, блёклые листья
Так легко заметает зима.

Да и нет её, этой скрипучей,
Этой жгучей, трескучей зимы,
Под высокой серебряной тучей
Началось обновленье земли.

Наших душ началось обновленье,
Не с того ль, родниково звеня,
Осенило меня вдохновенье,
Вдруг пошло лихорадить меня.

Сразу за душу взяло, за сердце,
А оно, моё сердце, оно,
Не желает оно, моё сердце,
Чтобы я поудобней уселся
Да смотрел вдохновенно в окно.

На простор бы ему, на широкий,
Всё равно — луговой ли, степной,
Подышать, ну хотя бы осокой
Под какой-то забытой копной.

Ну хотя бы крапивой обжечься,
Как когда-то оно обожглось
О твое своенравное сердце,
И как в годы далёкого детства,
Не смогло удержаться от слёз…
2.
Я такой, как есть! Не хочу,
Не могу на кого-то молиться.
Ожидаю с улыбкой грозу,
Всё кощунствую, всё я грешу,
Ты пойми меня верно, Алиса.

И прости меня. Мало ли что
И с тобой, и со мною случалось.
Всё ж не стал я той блёклой листвой,
Что так жалко к ногам твоим жалась.

Только вот, как в поникшей траве,
В час рассвета, когда я проснулся,
И к душе моей, и к голове
Лёгкий заморозок прикоснулся.

Да и это не так велико,
Не такое уж страшное горе!
Лишь бы сердце дышало легко,
Никогда не просило покоя.

Чтоб всё время просило оно,
Неотложного жаждало дела,
Как высокое чьё-то окно,
На высокое небо глядело.
3.
Ты была в Волгограде? Была.
Но давно — лет двенадцать назад.
Сверху вниз лебедино плыла
Мимо Лыскова, мимо Исад.

Мимо яблочной, мимо моей,
Навсегда дорогой стороны,
Где и небо как будто ясней
И светлее девчоночьи сны.

Ты смотрела. Глазами пила
Это небо, его синеву.
Персиянкой, княжною была
В этот час не во сне — наяву.

Только не на челне расписном,
Не на быстром стружке ты была, —
На обычном, привычном, речном
Пароходе раздольно пыла.

И никто не посмел, чтоб тебя
Молодую, живую княжну,
Безраздельно, жестоко любя,
В набежавшую бросить волну.

А волна, как хотела она
Породниться с княжной молодой,
Но была молодая княжна,
Не моею любовью хмельна,
Не моею пьяна резедой.


Примечание: нет даты. Судя по тому, что Сталинград - уже Волгоград и по упомянутой надежде на «обновление», стихи написаны после XXI-ого съезда и выноса Сталина из Мавзолея, то есть поздней осенью 1961 г. Кстати, в начале года я получил от Феди следующее письмо:

Дорогой Кирилл!
Очень жалко, что мы так мало поговорили. Москва -  суматошный город, всегда что-то мешает. Вероятно, в марте я снова буду в Москве, надеюсь, мы опять встретимся и тогда уже по-настоящему поговорим. Насчёт Евтушенки ты прав, я возражал тебе только из-за таённого где-то самолюбия. На душе муторно Всё безалаберно как-то. Удручающе. Столько материала, сколько гоголевских тем, но ничего не сделаешь. Гоголь, Гоголь, он бы захлебнулся от обилия фактов, которые не снились никакому Хлестакову или Чичикову. А Богом избранный певец молчит, потупив очи долу, а хочется что-то сказать. Ну, ладно.
Знаешь, напиши мне адрес Алисы. Мне это нужно. Возможно, я съезжу в Польшу. Или - приглашу её в Сталинград, на Волгу. Привет твоей чудесной жене и сыну.
Твой Фёдор С. 22.01.61 Сталинград

И Фёдор Сухов всё-таки сказал. Вот одно из его последних стихотворений (опять же - не знаю, опубликовано ли оно), привожу по рукописи:

Преисподнего царства страшилище,
Зверя дивьего цепкие лапища, —
Как из ада я, как из узилища,
Уходил из зловонного капища.

Удалялся от Маркса, от Ленина,
От всесветного столпотворения,
От единственного верного мнения,
От его высочайшего тления.

От затменья мой посох утопывал,
Постигая иное учение,
Ожидая — о нет, не Андропова —
Покаяния и очищения.

Удаленья от дикого ужаса,
Всюду ужасы, ужасы, ужасы…
Дождевая пузырится лужица
Посреди обезлюдившей улицы.

А когда свечереет, покажется
Боковина ущербного месяца,
И ветла. Под ветлою коряжистой
Водяная сутулится мельница.

Сколько косточек перемолола
На проворном крутящемся камене!
Потому покаянное слово
В отдалённоё кручинится храмине.

В росяном оглашается ладане,
Возвышается в будничной рощице,
Умиляет мой Китеж, мой Радонеж,
В соловьином блукает урочище.
05.03. 1991, Нижний Новгород

http://www.vilavi.ru/sud/140608/140608.shtml
Прикрепления: 6278901.jpg(6.5 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Среда, 20 Авг 2014, 20:37 | Сообщение # 28
Группа: Администраторы
Сообщений: 6188
Статус: Online
«Мне милее и дороже человека нигде не сыскать…»
На канале «Россия» 17 января 2005 года состоялась премьера документального фильма «Последняя осень Юлии Друниной». Мой рассказ сложился под впечатлением от увиденного…

Теперь не умирают от любви —
насмешливая трезвая эпоха.
Лишь падает гемоглобин в крови,
лишь без причины человеку плохо.

Теперь не умирают от любви —
лишь сердце что-то барахлит ночами.
Но «неотложку», мама, не зови,
врачи пожмут беспомощно плечами:
«Теперь не умирают от любви…»


Из интервью с Эльдаром Рязановым:

— А была ли история любви, которая вас потрясла?
- Да, конечно. Это история любви Алексея Каплера и Юлии Друниной. У меня были свои счёты к Каплеру, он ни разу не позвал меня в свою «Кинопанораму», хотя я снял неплохие фильмы к тому времени. На премьере «Иронии судьбы», когда весь зал смеялся, вздыхал, плакал, Каплер и Друнина в середине фильма встали и ушли. Так что я не любил его, не любил Друнину, которая была одним из руководителей Союза писателей, сидела в президиумах. Но для меня, когда я узнал историю их жизни, стало принципиальным сделать картину о любви. Это была история Ромео и Джульетты, уже немолодых, но абсолютно прекрасных…

Они познакомились на сценарных курсах при Союзе кинематографистов в 1954 году - Друниной было 30, а Каплеру 50. А в 1960 году она расстаётся с Николаем Старшиновым, прожив в браке пятнадцать лет. Они расстались, сумев, несмотря ни на что, остаться друзьями.

А. К.
Я люблю тебя злого, в азарте работы,
В дни, когда ты от грешного мира далёк…

Я люблю тебя доброго, в праздничный вечер,…
Заводилой, душою стола, тамадой…

Поседевшим, уверенным, яростным, юным…
Я люблю тебя всякого…


Отныне самым близким для Друниной и самым родным человеком, её судьбой и опорой становится Алексей Яковлевич Каплер.


А всё равно
Меня счастливей нету,
Хотя, быть может,
Завтра удавлюсь…
Я никогда
Не налагала вето
На счастье,
На отчаянье,
На грусть.

Я ни на что
Не налагала вето,
Я никогда от боли не кричу.
Пока живу — борюсь.
Меня счастливей нету,
Меня задуть
Не смогут, как свечу.


Вот об этой погасшей свече, об её счастье и об её отчаянии и будет мой рассказ.
Юлия Друнина, поэт-фронтовик, секретарь Союза писателей, член многих редколлегий, депутат Верховного Совета… просто красивая женщина. В 2004 году ей бы исполнилось 80.

Я только раз видала рукопашный,
Раз — наяву и тысячу — во сне.
Кто говорит,
что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне.


Именно эти строки принесли ей самую большую известность. Она была очень разная - Юлечка, как называли её близкие друзья. Очень-очень мужественная - и на фронте, куда пошла добровольно, а потом вернулась после ранения, едва не стоившего ей жизни, и тогда, когда принимала последнее в своей жизни решение. Бескомпромиссная, смешная, наивная, трогательная…

Николая Старшинова, поэта, своего первого мужа, она накормила вместо супа водой, в которой мать варила картошку в мундире, с остатками картофельной шелухи. Было тяжёлое послевоенное время, когда ели, не разбирая вкуса, и Юля подумала, что это грибной суп. Николаю, тем не менее, понравилась пересоленная еда, и только через пятнадцать лет, когда они развелись и пошли после суда в ресторан - обмыть эту процедуру, она призналась в ошибке. Красивая девушка мечтала «сменить шинель на платьице», но ещё несколько лет ходила в шинели и гимнастёрке, потому что не было денег на наряды. Это потом Марк Соболь скажет Юле об её втором муже, Алексее Каплере: «Он стянул с тебя солдатские сапоги и переобул в хрустальные туфельки».

В Верховный Совет Юлия Друнина пошла, чтобы защитить армию, которую начали оплёвывать. Не имея сил защитить идеалы своего поколения, поняв, что ничего существенного для своих боевых товарищей она сделать не может, Юлия перестала ходить на заседания Верховного Совета, а потом и вышла из депутатского корпуса… В августе 1991 года Юлия Друнина вместе с другими россиянами защищала Белый дом. А через три месяца, 20 ноября, ушла из жизни добровольно.

Николай Старшинов считал, что уйти она хотела не старой и беспомощной, а здоровой, сильной и красивой. Наверняка в его памяти всё ещё жила юная 20-летняя Юлечка. Такой он её запомнил и поэтому объяснял её добровольный уход из жизни чисто женскими мотивами:

Я знаю, что Алексей Яковлевич Каплер относился к Юле очень трогательно - заменил ей и мамку, и няньку, и отца. Все заботы по быту брал на себя. Но после смерти Каплера, лишившись его опеки, она, по-моему, оказалась в растерянности… Вообще она не вписывалась в наступавшее прагматическое время, она стала старомодной со своим романтическим характером. Наверное, и в этом была одна из причин. Но как объяснить тогда записку на входной двери дачи, обращённую к зятю: «Андрюша, не пугайся. Вызови милицию, и вскройте гараж»? (В гараже она отравилась выхлопными газами автомобиля). Это слова очень мужественного человека!

Почему ухожу? По-моему, оставаться в этом ужасном, передравшемся, созданном для дельцов с железными локтями мире такому несовершенному существу, как я, можно только имея крепкий личный тыл… А я к тому же потеряла два своих главных посоха - ненормальную любовь к старокрымским лесам и потребность «творить». Оно и лучше уйти физически не разрушенной, душевно не состарившейся, по своей воле. Правда, мучает мысль о грехе самоубийства, хотя я, увы, не верующая. Но если Бог есть, он поймет меня. (20.11.91)

Из стихотворения «Судный час»:

… Ухожу, нету сил.
Лишь издали
(Всё ж крещёная!)
Помолюсь
За таких вот, как вы, —
За избранных
Удержать над обрывом Русь.

Но боюсь, что и вы бессильны.
Потому выбираю смерть.
Как летит под откос Россия,
Не могу, не хочу смотреть!

«Средь них пострадавший от Сталина Каплер…»

Алексей Каплер родился в сентябре 1904 года в Киеве, на Подоле. Революция, гражданская война, и одновременно страстное увлечение театром. В ближайших друзьях - Сергей Юткевич и Григорий Козинцев, будущие корифеи советского кинематографа.

Киев, Петроград, потом Одесса… Затем Каплер возвращается в Киев и становится режиссером двух фильмов - «Право на женщину» (1930) и «Шахта 12-28» (1931), которые так на экран и не вышли, поскольку оба были запрещены. Но впоследствии Каплер не раз говорил о том, что украинская школа операторского искусства — одна из лучших в мире…

Он автор сценариев многих известных фильмов, в том числе «Три товарища», «Полосатый рейс», «Человек-амфибия». Но настоящий успех ему принесло участие в создании фильмов Михаила Ромма «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году» - с Борисом Щукиным в роли Ленина. Люди постарше должны помнить знаменитую телевизионную «Кинопанораму» и её ведущего -  Алексея Каплера. Его популярность была воистину грандиозна  - «Кинопанораму» смотрели все. Однажды Каплер запнулся, попытался что-то вспомнить, но сразу не смог. «Погодите минутку, - обратился он к зрителям, - я сейчас вспомню…». Так и сидел, помешивая ложечкой чай, молчал… Он мог себе это позволить - настоящий артист, любимец всех советских людей. Не меньшую известность получил Алексей Каплер и своим романом со Светланой Аллилуевой, дочкой самого Сталина. На снимке - маленькая «советская принцесса» на коленях у доброго дяди Лаврентия.


История их взаимоотношений представляет немалый интерес и сама по себе. Через много лет в своих воспоминаниях, озаглавленных «Двадцать писем к другу» - рассказала о романе с Каплером сама С.Аллилуева:


… В ту же зиму 1942-43 года я познакомилась с человеком, из-за которого навсегда испортились мои отношения с отцом, с Алексеем Яковлевичем Каплером. Всего лишь какие-то считанные часы провели мы вместе зимой 1942-43 года, да потом, через одиннадцать лет, такие же считанные часы в 1956 году - вот и всё… Мимолётные встречи сорокалетнего человека с «гимназисткой» и недолгое их продолжение потом…

В первый момент мы оба, кажется, не произвели друг на друга никакого впечатления. Нас потянуло друг к другу неудержимо… Люся приходил к моей школе и стоял в подъезде соседнего дома, наблюдая за мной. А у меня радостно сжималось сердце, так как я знала, что он там… Люся был для меня тогда самым умным, самым добрым и прекрасным человеком. От него шли свет и очарование знаний. Он раскрывал мне мир искусства - незнакомый, неизведанный…

Каплер возвратился из Сталинграда под Новый, 1943-й год. Вскоре мы встретились, и я его умоляла только об одном: больше не видеться и не звонить друг другу. Я чувствовала, что всё это может кончиться ужасно.Тучи сгущались над нами, мы чувствовали это. В последний день февраля был мой день рождения, мне исполнилось тогда 17 лет. А на следующий день, 2-го марта 1943 года, когда он уже собрался ехать, пришли к нему домой двое и попросили следовать за ними. И поехали они все на Лубянку… Люсю обыскали, объявили ему, что он арестован. Мотивы - связи с иностранцами. Обо мне, разумеется, не было произнесено ни одного слова. Так началась для него иная жизнь, которая продолжалась для него, начиная с этого дня, десять лет…

В июле 1953 года, ему сказали: «Вы свободны. Можете идти домой. Какой ваш адрес? Куда бы вы хотели позвонить?». А ещё через год, на II-м Съезде советских писателей в Кремле, в залитом огнями Георгиевском зале я встречаю Люсю - через одиннадцать лет после того, как мы виделись в последний раз…
Итак, десять лет… Срок по меркам того времени, разумеется, не слишком большой. Интересный нюанс: Л.Агранович, навестивший Каплера в заключении, рассказывает:


Это мы с Каплером читаем газету «Культура и жизнь» с постановлением о Зощенко и Ахматовой. Впрочем, нижняя половина этого снимка, на котором вся эта хреновина отчётливо читалась, аккуратно отрезана - сказался зэковский опыт Каплера. На снимке был отчётливо виден заголовок. А это между тем номер нового органа ЦК партии.


В посёлке Старый Крым на кладбище есть две парные могилы. В одной из них похоронены писатель Александр Грин и его жена, в другой Алексей Каплер и поэтесса Юлия Друнина. Здесь и в Коктебеле они бывали и вместе, и отдельно. В 1979 году, когда Каплер умер, он был похоронен, согласно его воле, на кладбище Старого Крыма. Вот лишь несколько строк из поэмы Ю.Друниной под названием «Ноль три», посвящённой памяти А.Каплера:

Люди плакали, медь рыдала,
Полутьма вытесняла свет.
По дороге лишь я видала
Удалявшийся силуэт.

Есть основания предполагать, что о своём возможном добровольном уходе из жизни Юлия Владимировна думала не менее года, а на чёрной мраморной плите, рядом с именем мужа, было оставлено место и для её имени.

Старый Крым — последняя
обитель.
Чёрный камень — всё как
в страшном сне…
Не судите, люди, не судите:
Здесь лежать положено и мне.

Каплер любил женщин, а они любили его, и романов у него было предостаточно. Он красиво ухаживал за женщинами, даже при самых, казалось бы, не подходящих для этого обстоятельствах. Но Друнина стала его последней и самой большой любовью. Они прожили вместе четверть века, но любили друг друга так, будто встретились вчера, и надолго расставаться просто не могли.

А это строчки бесчисленных телеграмм, которые Алексей присылал ей, когда они расставались: «Прошу считать эту телеграмму формальным объяснением в любви с просьбой вашей руки, а если возможно, то и сердца. Давай с самого начала, согласен вздыхать и крутиться вокруг. Один полуинтеллигент».

«Сидел дома, занимался, и вот меня выстрелило срочно бежать на телеграф, сказать, что я тебя люблю, может быть, ты не знаешь или забыла. Один тип»

«Планерское. Дом творчества, Друниной. Уже третий час ночи. Уже уложил вещи. Есть потребность признаться, что очень тебя люблю, моя бесконечно дорогая. Опять Каплер»

«Джанкой поезд тридцать первый вышедший Москвы двадцать четвертого декабря вагон тринадцатый место двадцать пятое пассажиру Друниной доброе утро Каплер».


И из письма, когда Алексею Каплеру было уже больше семидесяти: Пойми, моя такая дорогая, — я еще «развивающаяся страна» — и буду возле тебя становиться лучше, бережнее к тебе, к нашей любви… ты — мой дом на земле.


Ты — рядом, и всё прекрасно:
И дождь, и холодный ветер.
Спасибо тебе, мой ясный,
За то, что ты есть на свете.

Спасибо за эти губы,
Спасибо за руки эти.
Спасибо тебе, мой любый,
За то, что ты есть на свете.

Ты — рядом, а ведь могли бы
Друг друга совсем не встретить…
Единственный мой, спасибо
За то, что ты есть на свете!
http://www.vilavi.ru/prot/210106/210106.shtml
Прикрепления: 9512008.jpg(6.3 Kb) · 0551324.jpg(12.7 Kb) · 7462308.jpg(6.4 Kb) · 3061871.jpg(6.4 Kb) · 7544778.jpg(14.6 Kb) · 6791868.jpg(7.1 Kb)
 

Нина_КорначёваДата: Вторник, 02 Сен 2014, 00:22 | Сообщение # 29
Группа: Проверенные
Сообщений: 314
Статус: Offline
Переселение душ
Есть тексты более важные, чем фронтовые сводки с полей Украины. Это стихи настоящего поэта - то есть дух и душа, записанные буквами. Многим кажется, будто танк и гаубица важнее, сильнее. Важно: кто убил, где и сколько (а почему и ради чего - потом когда-нибудь разберёмся)...

Вроде бы известно: когда говорят пушки, музы молчат. Но на самом деле они не молчат; их просто не слышно; им нет места в новостях. А потом вдруг оказывается, что «синенький скромный платочек» не уступает грандиозному маршу «Вставай, страна огромная!».

...О нашей теперешней войне, где Украина просит Германию защитить её от России, - об этой войне не будет песен. Ни одной. Вот увидите.

Тихая «Тёмная ночь... и у детской кроватки тайком ты слезу утираешь» и грохочущий «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь!» - появились одновременно. Одинокий голос человека, одинокая гитара и  могучий орденоносный Краснознамённый хор, гигантский оркестр... Песенка жива и волнует по-прежнему, а гимн исчез, и союз нерушимый исчез.

Если русского человека - инженера, или санитара, или министра - спросить про величайшее сражение Отечественной войны 1812 года, то спрошенный начнёт бормотать: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром...» - стихи! А сколько там было гаубиц, сколько было убитых...

Слова долговечнее могил. Где Эсхил? где Гомер? где Цветаева и Мандельштам? И даже если уцелела надгробная плита, то под ней давно прах, и если там кто и шевелится, то прапраправнуки червяков, которые... ну вы поняли.
Тела исчезли, а старые слова нетленны. Сказал бы «как новые», но нельзя: слишком много чести для новых.

Александру Аронову 30 августа исполнилось бы 80. Сказать, что совсем забыт, ошибка. Правильнее сказать: неизвестен. Таланта Бог дал ему много, а славы судьба дала ему мало.


Он чувствовал свою силу настолько, что решился - после Пушкина и Лермонтова - написать третьего «Пророка»; прямое продолжение двух первых. Форму он нашёл гениальную. Первые шесть строк отражаются в центральной нейтральной строке, как в зеркале. И смысл слов - тех же самых! - меняется на противоположный! Это волшебство. А «зеркальная строка» - единственная бесчувственная во всём стихотворении - холодная, настоящее зеркало.

Он жил без хлеба и пощады.
Но, в наше заходя село,
Встречал он, как само тепло,
Улыбки добрые и взгляды,
И много легче время шло;
А мы и вправду были рады...

Но вот — зеркальное стекло:
А мы и вправду были рады,
И много легче время шло;
Улыбки добрые и взгляды
Встречал он, как само тепло,
Но, в наше заходя село,
Он жил без хлеба и пощады.


Пророки Пушкина и Лермонтова рассказывают о себе. О том, что с ними случилось. «Пророк» Аронова принципиально иной. Мы слышим не гневную или горькую жалобу пророка, а глас народа: «А мы и вправду были рады...» Да уж. Очень были рады. Улыбались, ласково глядели, камнями не швырялись. «Но, в наше заходя село, он жил без хлеба и пощады».

Аронов в своём «Пророке» сказал о нас больше, чем Пушкин и Лермонтов в своих. Хотя они великие, а он — никто.

...Степной волк - абсолютно свободен. Степь (в нашем понимании) - синоним бесконечности... Но поэты мыслят иначе, чем люди. Поэтам что-то открывается...

И нет свободы. И Волк в степи
Просто на самой большой цепи.
И когда он глядит в свою степь,
И садится выть на луну,
На что он жалуется — на цепь?
Или на её длину?


Вспомните свою жизнь и попробуйте перечитать вслух (тут всего-то шесть строк). Если повезёт, то вам покажется, что этот Волк - вы.
* * *
Бог присутствует во многих стихах Аронова. В советское время, тем более в советской комсомольской безбожной газете, это было нелегко. Аронов кое-как пытался притворяться атеистом.

А когда овладеет прямая тобой досада
И потщишься ты ныне исправить земное зло,
Трех святых, Михаила, Василия, Александра,
Помянув, принимайся за ремесло.

Сам насмешничал ты над ними, забудь про это.
Всё простили они, блаженные, — ты не враг.
Плоский век париков, камзолов и силуэтов
Не давал тебе заглянуть в их горестный зрак.

И что слово у них не всегда — ты забудь — звучало,
Что кривой сползала строка, не сладили с ней,
А зато у них там виднее твое начало,
А когда виднее начало, то суть ясней.

А работа твоя все та же, и вдох, и выдох,
Поднимай, не должен сей втуне валяться крест.
И уж коли Господь, которого нет, не выдаст,
То и чудище — обло, огромно, озорно, стозевно
и лаяй — не съест!


Что такое «Господь, которого нет»? «Которого нет» - это для цензора. Напутствие» полно веры в Бога. Посмотрите на вторую строчку:

И потщишься ты ныне исправить земное зло.
Это стопроцентное христианство. И третья строчка о святых - тоже религиозна.

Поднимай, не должен сей втуне валяться крест. Без Евангелия это вообще ребус. Само понятие «нести свой крест» не существует вне христианства. Сейчас, слава Богу, не то что прежде. Государство у нас теперь божественное. Теперь цензуры нет, свобода, но почему-то кажется, что оно по-прежнему стозевно. Сто! - это вам не патриархальный трёхголовый дракон (одна девушка в год). Сто! - и лаяй круглосуточно из каждого телевизора. Запихать такое чудище в одну строку - это надо уметь.

«Чудище обло, огромно, озорно, стозевно и лаяй» - именно эту зверскую строку поэта Тредиаковского писатель Радищев поставил эпиграфом к «Путешествию из Петербурга в Москву», за которое был приговорён к смертной казни (милостиво заменили на 10 лет Сибири). А «Напутствие» по-прежнему точно: не бойся, не проси, работай. Тщетно? Это не нам решать.
* * *
Аронов, глядя на наш безумный-безумный-безумный мир, придумал страну Мальбек. Населил её людьми, очень похожими на нас, землян. Но в отличие от нас и от нашей Госдумы, жители страны Мальбек придумывали себе законы, чтобы жизнь стала лучше. Ну хотя бы разумнее и добрее.

Потом они себе второй закон
На площадях прибили тёмной медью.
Ошибка, гнев, неправильный поклон,
В чём ты был дерзок, что нарушил он —
Всё одинаково каралось. Смертью.

Но не ввели ни плахи, ни меча,
Ни скопом не казня, ни в одиночку,
И у невидимого палача
Любой преступник получал отсрочку.

«Жесток иль слаб сего закона нрав?» —
Смущались поначалу души граждан.
«Так будет с каждым, кто бывал не прав...»
«Так будет с каждым, кто...» «Так будет с каждым...»

И дешевели старые долги,
И медленно яснеть как будто стало.
Всё вздор — вражда. Какие там враги?
Того, что все умрём, на всех хватало.


Почитайте это вслух всем, кто сходит сейчас с ума от кипящей ненависти. Может быть, ярость начнёт утихать, а чужие долги и грехи дешеветь. Зачем убивать, если и так все умрут?
* * *
«Предсказание» написано от имени (или, лучше сказать, «от лица») котёнка. «Они» - это мы, люди. «Он» - это хозяин, кормилец, благодетель. Но зверёк интуитивно догадывается, с какой породой имеет дело. А поэт переселяется душой и в пророка, и в волка, и в котёнка.

Они владеют колдовством двери,
Колдовством пищи, искусством игры.
Но мы всё равно не очень-то верим,
Когда они с нами нежны и добры.

Он счастлив, когда он приходит вечером
И видит, что меня не украл никто,
И прижимает меня, и шепчет,
Когда я вспрыгну к нему на пальто.

Но, если я соскочу с подоконника,
И убегу, и меня убьют,
Он себе заведёт другого котёнка,
Чтобы опять создавал уют.

* * *
Если вы когда-нибудь расстались с любимым человеком навсегда; если вы не забыли своё отчаяние и душевную боль, то внешне простенький стишок «Причина» будет вам понятен «как никому». Но если сейчас вы нетерпеливо ждёте счастливого свидания, то скорее всего пожмёте плечами: это вообще о чём?

Отчего твой автобус быстрей не бежит,
Если сердце твоё нетерпеньем дрожит?
Если за поворотом свиданье —
Разве грех сократить ожиданье?

Что, не в силах шофёр? Что, не тянет мотор?
Что, поймает ГАИ — обругает?
Всё на свете доступно... И ты до сих пор
Не поймёшь, что причина другая:

Здесь, в автобусе, едет и кто-то иной —
Понимаешь, такая досада,
У него расставанье стоит за спиной.
Надо медленней, медленней надо!


1 августа 1944-го началось знаменитое Варшавское восстание против фашистских оккупантов. Оно было окончательно разгромлено 2 октября. Два месяца немцы бомбили и жгли Варшаву, Советская Армия на помощь не пришла.

...В прошлом веке русский еврей Аронов в конце 1970-х написал стихи о середине 1940-х, а вы прочтёте их сейчас, в ХХI веке, когда опять люди горят, а Россия опять стоит, выжидая.

Когда горело гетто, когда горело гетто,
Варшава изумлялась четыре дня подряд.
И было столько треска, и было столько света,
И люди говорили: «Клопы горят»...

...А через четверть века два мудрых человека
Сидели за бутылкой хорошего вина,
И говорил мне Януш, мыслитель и коллега:
— У русских перед Польшей есть своя вина!

Зачем вы в 45-м стояли перед Вислой?
Варшава погибает! Кто даст ей жить?!
А я ему: «Сначала силёнок было мало,
И выходило, с помощью нельзя спешить».

— Варшавское восстанье подавлено и смято!
Варшавское восстанье потоплено в крови!
Пусть лучше я погибну, чем дам погибнуть брату! —
С отличной дрожью в голосе сказал мой визави.

А я ему на это: «Когда горело гетто...
Когда горело гетто четыре дня подряд,
И было столько пепла, и было столько света...
И все вы говорили: «Клопы горят».


Аронов, добродушно улыбаясь, прочитал этот жёсткий беспощадный финал. И сказал: «Эх, ё-моё, я, конечно, знаю, что Варшавское восстание было в 44-м. Но никак 44-й в строчку не лез».
- Не горюй, Саша! Бог простит.
* * *
Каждый имеет право вести свою родословную откуда хочет. По большей части людям хочется найти в своём роду какого-нибудь аристократа. Найдёшь (или выдумаешь), например, барона и можешь писать перед своей фамилией «фон».

Аронову к своей фамилии добавки были не нужны; она сама, по его мнению, говорила о древности рода. Аарон - тот самый, который работал переводчиком у своего косноязычного брата Моисея за полторы тысячи лет до рождества Христова.

Встав на гору, мой родственник
как взговорит, давясь
Пустыми, бесполезными слезами:
— Любите же друг друга. Ибо мир не любит вас.
По крайней мере, он не этим занят.

* * *
Большинству людей кажется, будто от них ничего не зависит. Не они начинают войну - это уж точно. Они не могут её остановить - это уж точно. И выборы от них не зависят, и честный подсчёт голосов. И если на улице видят, как упал человек, то не подходят. Зачем подходить, если ты не врач? Поэт всегда чувствует иначе. А иначе он не поэт.

Я на службу, на службу, на службу ходил аккуратно.
Вызывал, проверял, ставил двойки, да мало ли дел.
К четырём, и к пяти, и к шести возвращался обратно.
Шёл в кино, пил вино. Или так — в телевизор глядел.

А когда я, когда я, когда я вставал в воскресенье,
Перед зеркалом, зеркалом всё вспоминал дотемна:
Где я дёрнул рукой, что в Калабрии землетрясенье?
Где ошибся в расчётах, раз в Африке снова война?


Следующие трагические строки в наше время нуждаются в пояснении.

Свет и сейчас включают, как десятки лет назад; выключатель, кнопка - они почти не изменились. Изменилась проводка. В середине прошлого века не было плоских пластиковых проводов, не было скрытой проводки. По стенам, на изолирующих фарфоровых роликах, тянулись витые шнуры: каждая из двух медных жил поверх резиновой изоляции была покрыта матерчатой оплёткой. И два этих провода были заплетены в тугую косичку. Она так и называлась: электрический шнур. Крепкая вещь, слона бы выдержала, не то что человека.

Почти нигде меня и не осталось —
Там кончился, там выбыл, там забыт, —
Весь город одолел мою усталость,
И только эта комната болит.

Диван и стол еще устали очень,
Двум полкам с книжками невмоготу.
Спокойной ночи всем, спокойной ночи.
Где этот шнур? Включаем темноту.


Великую русскую литературу Аронов прочёл ещё и как список трагических судеб. Каждый волен догадываться, кто из классиков перечислен в этой «Хрестоматии».

Алмазна сыплется гора
с высот четыремя скалами.

Державин

Побывав у водопада,
На экзамен он спешит.
Тот, кого ждала награда,
Будет вскорости убит.
Следующий — на Кавказе,
Тоже вдруг, на полуфразе...

Крым, где топят корабли,
Артиллерии ли, связи
Офицер. Взглянул — знакомо.
Он потом ушел из дома
От наследственной земли.

В то же время муж сквозь вьюгу
Всматривается в супругу,
То ль чужую, то ль свою,
Где-то, кажется, по югу
Гастролирующую.

Воронье, костер, туман.
У костра сосед. Устанет.
Воротясь домой, достанет
Старый спрятанный наган.


Большинство стихотворений Аронова внешне так просты, что читатель скользит, не успевая заметить глубины. Снова скажем: единственный способ что-то понять - это читать вслух. Сперва себе, потом другим. Тогда появится шанс, что фраза «каждое творенье есть хвала порядку на Земле» будет понята верно. Реквием, выходит, тоже хвала порядку.

Строчки помогают нам не часто.
Так они ослабить не вольны
Грубые житейские несчастья:
Голод, смерть отца, уход жены.

Если нам такого слишком много,
Строчкам не поделать ничего.
Тут уже искусство не подмога.
Даже и совсем не до него.

Слово не удар, не страх, не похоть.
Слово — это буквы или шум.
В предложенье: «Я пишу, что плохо»,
Главный член не «плохо», а «пишу».

Если над обрывом я рисую
Пропасть, подступившую, как весть,
Это значит, там, где я рискую,
Место для мольберта всё же есть.

Время есть. Годится настроенье.
Холст и краски. Тишина в семье.
Потому-то каждое творенье
Есть хвала порядку на Земле.


А.Минкин
http://www.echo.msk.ru/blog/minkin/1390232-echo/
Прикрепления: 1824199.jpg(12.2 Kb)
 

Нина_КорначёваДата: Вторник, 02 Сен 2014, 00:38 | Сообщение # 30
Группа: Проверенные
Сообщений: 314
Статус: Offline
Остановившийся, оглянувшийся…

Александр Аронов (1934, Москва – 2001, там же)


Из антологии Евгения Евтушенко «Десять веков русской поэзии»

Он был похож на правнука Пушкина - этакий московский пушкинёнок, вечный мальчишка, правда, без малейшей смуглинки, но с чуть вывороченными губами и приплюснутым носом, с озорной курчавостью и неиссякаемым любопытством к жизни и никогда не проходящей влюблённостью в стихи, преимущественно чужие, которые так и сыпались из него. Он был в постоянной готовности к восторгу от чего-нибудь или кого-нибудь.

Такие люди сейчас почти перестали водиться, исчезло цеховое братство – особенно в литературной среде – после распада единого Союза писателей на отдельные союзики и тусовки, ревниво клацающие друг на друга зубами. А вот белоснежные пушкинско-робсоновские зубы Саши Аронова, как у его великого тёзки, сверкали, будто клавиши свадебного аккордеона от радости за чужие хорошие стихи – благо, их было тогда навалом. Куда она подевалась, чудесная традиция шестидесятников обчитывать друг друга стихами – опять же не только своими! – в любой час по телефону, в любой забегаловке, кафешке, шашлычной, столовке? Что объединяло всех нас, шестидесятников, которые были такими разными?

Мы первыми победили в себе страх и не хотели, чтобы к нам въехало на танках что-нибудь похожее на сталинизм под каким бы то ни было именем. Нас подозревали в том, что мы подпали под влияние западной пропаганды, но всё было наоборот – мы подпали под негативное влияние пропаганды собственной, которую уже физически не могли переносить без отвращения и брезгливости, потому что она всё время нам лгала. Советская власть сама производила антисоветчиков. Но были и те среди нас, кто, как я сам в своей «Преждевременной автобиографии», хотел «стереть все следы грязных рук на древке нашего красного знамени», и за такие невинные слова мне измочалили душу. Очевидно, мы спасали неспасаемое. Именно об этом после одной из проработок я написал «Монолог бывшего попа», в котором лишь слегка замаскировал свои собственные мысли:

«И понял я – ложь исходила / не от безверья испокон, / а из хоругвей, из кадила, / из глубины самих икон». То-то газете «Неделя» всыпал ЦК за публикацию этого «двусмысленного стихотворения». Даже Булат Окуджава после доклада  Хрущёва о преступлениях Сталина с надеждой уберечь от их повторения вступил в партию, о чем впоследствии жалел.

Саша Аронов не был исключением. Он писал искреннейшие, но в чем-то инфантильные стихи. Когда их читаешь, плакать хочется, до чего мы были наивны: «Вот рвёшься ты, единственная нить. Мне без тебя не вынести, конечно. Как эти две звезды соединить – Пятиконечную с шестиконечной? Две боли. Два призванья. Жизнь идёт, И это всё становится неважным: «Жиды и коммунисты, шаг вперёд!» Я выхожу. В меня стреляйте дважды».

Да я и сам написал тогда не менее искреннее стихотворение, которое уже через год не смог бы написать: «Но – фестиваль!» – / взвивался вой шпанья. // «Но – фестиваль!» – / был дикий рёв неистов. // И если б коммунистом не был я, // то в эту ночь / я стал бы коммунистом!» («Сопливый фашизм», 1962).

Наши надежды реальность всасывала, как песок. Но мы пытались не расставаться скоропалительно с ними, безответно старались дать шанс нашим надеждам. Именно Саша Аронов, вскочив с места, завопил: «Женя, у нас огромная радость – Булат запел! Да как!», когда я после долгой поездки в Сибирь заявился на знаменитое литературное объединение в Центральном Доме культуры железнодорожников, руководимое могиканином революционного энтузиазма Григорием Левиным.

Булата в тот день не было, но были и Фазиль Искандер, и Юра Левитанский, и Женя Винокуров. Многие уже утвердившиеся поэты любили захаживать в это литобъединение, которое, может быть, самим своим существованием впоследствии помогло Окуджаве написать песню про «надежды маленький оркестрик под управлением любви».

Именно из сашиных африканских выпяченных губ я в тот день услышал «Сентиментальный марш» – первую песню Булата, которую Аронов, искрясь от упоения, напел мне вместе с поэтессой Ниной Бялосинской, всегда трагически печальной, да и с подхрипывавшим этой песне почти сорванным декламациями и речами романтизировано комиссарским голосом Григория Левина.

Саша Аронов себя как поэта никогда не выпячивал, но сам, если не ошибаюсь, даже несколько раньше Окуджавы начал писать песни и продолжал это делать всю жизнь. Несколько песен Аронова, противостоящих, несмотря на лёгкость формы, пустому развлекательству и усыплению совести, выбились в люди и начали жить уже отдельно от него. Первую строчку песни «Остановиться, оглянуться…» Горбачев объявил приметой «нового мышления», на котором основывалась Перестройка. Повсеместно знаменитой стала «Песня о собаке», очаровательно исполненная Сергеем Никитиным для фильма Эльдара Рязанова «Ирония судьбы, или С легким паром!» – добрая, ироничная, со свойственной Аронову незлым, мягким юмором. Она, единственная из всех песен «Иронии судьбы…», заново прозвучала в её прошлогоднем продолжении. Ещё злободневнее, чем раньше, воспринимаются сейчас заключительные строки другого маленького, но безукоризненного шедевра – «Песенки на прощанье»:

«Непойманные воры
Научат нас морали,
И крысы тыловые
В строю удержат вас».


Слишком много и сейчас политических конфликтов, в которых все стороны неправы, но при этом дружно упражняются в моральных взаимопоучениях по поводу одинаково аморального поведения.

Александр Аронов – один из воскресителей думающих песен, помогающих думать другим. И любовь в стихах Аронова тоже думающая: «А что? Ведь только так понятна наша тайна. Всё очень сходится и будет объяснимо, И почему мы здесь так поздно и случайно, И семьи не у всех, и негде брать любимых».

Но песенность была лишь одним из ответвлений таланта Александра Аронова. Закончив в 1956 году Пединститут имени Потёмкина, он прошёл серьёзное испытание повседневной учительской работой в сельских школах Шаховского района Московской области, а затем много лет вёл рубрику «Поговорим с Александром Ароновым» в «Московском комсомольце».

В моем фильме «Похороны Сталина» Саша Аронов прекрасно сыграл несколько кафкианскую роль московского холостяка, на коммунальной кухне стирающего носки в тазике, когда двое запутавшихся в арестах сотрудников НКВД приходят повторно арестовывать жильца, который уже давно препровождён в тюрьму. «Вы его уже арестовали!» – кричит им в лицо старый холостяк, и все жители коммуналки кричат, надвигаясь на них: «Вы его уже арестовали! Вы его уже арестовали!»

Саша Аронов, всегда куда-то спешивший, умел остановиться, когда надо, и оглядеться вокруг. Но он же умел жить и без оглядки.

Среди стольких уронов,
испарившийся вдруг без следа,
не споёт мне Аронов
Окуджаву уже никогда.

И на край пианино
в красных чашках пластмассовых нам
Бялосинская Нина
не поставит буфетный «Агдам».
Каждый был из нас левый.

Но теперь как пророк-правдолюб
нам не выхрипит Гриша Левин:
«Ландыши продают!
Почему не просто дают?»

Вся большая Четвёрка
приносила в ЦэДэКаЖе
запах Рима, Нью-Йорка
и «Харлеев» на вираже.

Ну а Саша Аронов
приносил нам в кармане хитро,
всех радушием тронув,
то, что звал почему-то «ситро».

Мы от славы балдели,
но, ей-богу, с незлою душой.
Сашу мы проглядели,
а ведь Саша и сам был большой.

Е.Евтушенко

* * *
Остановиться, оглянуться
Внезапно, вдруг на вираже,
На том случайном этаже,
Где вам доводится проснуться.

Ботинком по снегу скребя,
Остановиться, оглянуться,
Увидеть день, дома, себя
И тихо-тихо улыбнуться.

Ведь уходя, чтоб не вернуться,
Не я ль хотел переиграть,
Остановиться, оглянуться
И никогда не умирать!

Согласен в даль, согласен в степь,
Скользнуть, исчезнуть, не проснуться –
Но дай хоть раз еще успеть
Остановиться, оглянуться.


* * *
Когда у вас нет собаки,
Её не отравит сосед,
И с другом не будет драки,
Когда у вас друга нет.

А ударник гремит басами,
А трубач выжимает медь –
Думайте сами, решайте сами –
Иметь или не иметь.

Когда у вас нету дома,
Пожары у вас не страшны,
И жена не уйдёт к другому,
Когда у вас нет жены.

Когда у вас нету тёти,
Вам тёти не потерять,
И раз уж вы не живёте,
То можно не умирать.

А ударник гремит басами,
А трубач выжимает медь –
Думайте сами, решайте сами,
Иметь или не иметь.


Памяти Миклоша Радноти*

Да будут до утра
Друзья в моем дому.
Я всех пойму спокойно и устало.
Любимая меня
Обманет потому,
Что я её обманывать не стану.

А в пыльных городах
Невероятных стран,
Когда дворцовый путч
у них случился,
Возьмут меня за то,
Что сам я не тиран
И никого хватать не научился.

Чужие поезда
Уходят на Восток,
И дым за ними рвётся и клубится –
И буду я убит
За то, что не жесток,
И потому, что сам я не убийца.


* * *
Когда сомкнутся хляби надо мной,
Что станет с Таней,
Катькой, Тошкой, Богом?
Не следует заботиться о многом,
Но список открывается женой.

Мы с нею вышли в здешние места,
Где царствует бездомная тревога.
Она мне помогла придумать Бога
И завела собачку и кота.

Когда я прихожу навеселе,
Меня встречают всей семьёй: видали?
Они со мной грызутся и скандалят –
И держат, держат, держат на земле.

http://www.newizv.ru/culture....ja.html
Прикрепления: 4382903.jpg(8.7 Kb)
 

Форум » Размышления » Поэтические строки » ПАМЯТИ РУССКИХ ПОЭТОВ...
  • Страница 2 из 5
  • «
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • »
Поиск: