[ Правила форума · Обновленные темы · Новые сообщения · Участники · ]
  • Страница 3 из 5
  • «
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • »
Форум » Размышления » Поэтические строки » ПАМЯТИ РУССКИХ ПОЭТОВ...
ПАМЯТИ РУССКИХ ПОЭТОВ...
Валентина_КочероваДата: Понедельник, 13 Окт 2014, 21:51 | Сообщение # 31
Группа: Администраторы
Сообщений: 6051
Статус: Offline
К 200-летию со дня рождения М.Ю. Лермонтова


Тучки небесные, вечные странники!
Степью лазурною, цепью жемчужною
Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники
С милого севера в сторону южную.

Кто же вас гонит: судьбы ли решение?
Зависть ли тайная? злоба ль открытая?
Или на вас тяготит преступление?
Или друзей клевета ядовитая?

Нет, вам наскучили нивы бесплодные...
Чужды вам страсти и чужды страдания;
Вечно холодные, вечно свободные,
Нет у вас родины, нет вам изгнания.


Настанет день - и миром осужденный,
Чужой в родном краю,
На месте казни - гордый, хоть презренный -
Я кончу жизнь мою;
Виновный пред людьми, не пред тобою,
Я твердо жду тот час;
Что смерть?- лишь ты не изменись душою -
Смерть не разрознит нас.

Иная есть страна, где предрассудки
Любви не охладят,
Где не отнимет счастия из шутки,
Как здесь, у брата брат.
Когда же весть кровавая примчится
О гибели моей
И как победе станут веселиться
Толпы других людей;
Тогда... молю!- единою слезою
Почти холодный прах
Того, кто часто с скрытною тоскою
Искал в твоих очах...

Блаженства юных лет и сожаленья;
Кто пред тобой открыл
Таинственную душу и мученья,
Которых жертвой был.
Но если, если над моим позором
Смеяться станешь ты
И возмутишь неправедным укором
И речью клеветы
Обиженную тень,- не жди пощады;
Как червь к душе твоей
Я прилеплюсь, и каждый миг отрады
Несносен будет ей,
И будешь помнить прежнюю беспечность,
Не зная воскресить,
И будет жизнь тебе долга, как вечность,
А все не будешь жить.


Редеют бледные туманы
Над бездной смерти роковой,
И вновь стоят передо мной
Веков протекших великаны.
Они зовут, они манят,
Поют, и я пою за ними,
И, полный чувствами живыми,
Страшуся поглядеть назад,—

Чтоб бытия земного звуки
Не замешались в песнь мою,
Чтоб лучшей жизни на краю
Не вспомнил я людей и муки,
Чтоб я не вспомнил этот свет,
Где носит всё печать проклятья,
Где полны ядом все объятья,
Где счастья без обмана нет.


За все, за все тебя благодарю я:
За тайные мучения страстей,
За горечь слез, отраву поцелуя,
За месть врагов и клевету друзей;
За жар души, растраченный в пустыне,
За все, чем я обманут в жизни был...
Устрой лишь так, чтобы тебя отныне
Недолго я еще благодарил.


Нет! - я не требую вниманья
На грустный бред души моей,
Не открывать свои желанья
Привыкнул я с давнишних дней.

Пишу, пишу рукой небрежной,
Чтоб здесь чрез много скучных лет
От жизни краткой, но мятежной
Какой-нибудь остался след.
2
Быть может, некогда случится,
Что, все страницы пробежав,
На эту взор ваш устремится,
И вы промолвите: он прав;

Быть может, долго стих унылый
Тот взгляд удержит над собой,
Как близ дороги столбовой
Пришельца - памятник могилы!..


Когда весной разбитый лед
Рекой взволнованной идет,
Когда среди полей местами
Чернеет голая земля
И мгла ложится облаками
На полуюные поля,—

Мечтанье злое грусть лелеет
В душе неопытной моей;
Гляжу, природа молодеет,
Но молодеть лишь только ей;

Ланит спокойных пламень алый
С собою время уведет,
И тот, кто так страдал, бывало,
Любви к ней в сердце не найдет.


Гляжу в окно: уж гаснет небосклон,
Прощальный луч на вышине колонн,
На куполах, на трубах и крестах
Блестит, горит в обманутых очах;
И мрачных туч огнистые края
Рисуются на небе как змея,
И ветерок, по саду пробежав,
Волнует стебли омоченных трав...

Один меж них приметил я цветок,
Как будто перл, покинувший восток,
На нем вода блистаючи дрожит,
Главу свою склонивши, он стоит,
Как девушка в печали роковой:
Душа убита, радость над душой;
Хоть слезы льет из пламенных очей,
Но помнит всё о красоте своей.


Гляжу на будущность с боязнью,
Гляжу на прошлое с тоской
И, как преступник перед казнью,
Ищу кругом души родной;
Придет ли вестник избавленья
Открыть мне жизни назначенье,
Цель упований и страстей,
Поведать — что мне бог готовил,
Зачем так горько прекословил
Надеждам юности моей.

Земле я отдал дань земную
Любви, надежд, добра и зла;
Начать готов я жизнь другую,
Молчу и жду: пора пришла;
Я в мире не оставлю брата,
И тьмой и холодом объята
Душа усталая моя;
Как ранний плод, лишенный сока,
Она увяла в бурях рока
Под знойным солнцем бытия.


Пускай толпа клеймит презреньем
Наш неразгаданный союз,
Пускай людским предубежденьем
Ты лишена семейных уз.

Но перед идолами света
Не гну колени я мои;
Как ты, не знаю в нем предмета
Ни сильной злобы, ни любви.

Как ты, кружусь в веселье шумном,
Не отличая никого:
Делюся с умным и безумным,
Живу для сердца своего.

Земного счастья мы не ценим,
Людей привыкли мы ценить;
Себе мы оба не изменим,
А нам не могут изменить.

В толпе друг друга мы узнали,
Сошлись и разойдемся вновь.
Была без радостей любовь,
Разлука будет без печали.


Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее - иль пусто, иль темно,
Меж тем, под бременем познанья и сомненья,
В бездействии состарится оно.

Богаты мы, едва из колыбели,
Ошибками отцов и поздним их умом,
И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,
Как пир на празднике чужом.

К добру и злу постыдно равнодушны,
В начале поприща мы вянем без борьбы;
Перед опасностью позорно малодушны
И перед властию - презренные рабы.

Так тощий плод, до времени созрелый,
Ни вкуса нашего не радуя, ни глаз,
Висит между цветов, пришлец осиротелый,
И час их красоты - его паденья час!

Мы иссушили ум наукою бесплодной,
Тая завистливо от ближних и друзей
Надежды лучшие и голос благородный
Неверием осмеянных страстей.
Едва касались мы до чаши наслажденья,
Но юных сил мы тем не сберегли;
Из каждой радости, бояся пресыщенья,
Мы лучший сок навеки извлекли.

Мечты поэзии, создания искусства
Восторгом сладостным наш ум не шевелят;
Мы жадно бережем в груди остаток чувства -
Зарытый скупостью и бесполезный клад.

И ненавидим мы, и любим мы случайно,
Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви,
И царствует в душе какой-то холод тайный,
Когда огонь кипит в крови.

И предков скучны нам роскошные забавы,
Их добросовестный, ребяческий разврат;
И к гробу мы спешим без счастья и без славы,
Глядя насмешливо назад.

Толпой угрюмою и скоро позабытой
Над миром мы пройдем без шума и следа,
Не бросивши векам ни мысли плодовитой,
Ни гением начатого труда.

И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,
Потомок оскорбит презрительным стихом,
Насмешкой горькою обманутого сына
Над промотавшимся отцом.
Прикрепления: 7610815.png(40.8 Kb) · 6449401.jpg(9.2 Kb) · 9100033.jpg(7.4 Kb) · 1501114.jpg(6.4 Kb) · 8038433.jpg(8.9 Kb) · 6818128.jpg(5.9 Kb) · 3193344.jpg(6.7 Kb) · 3540560.jpg(9.0 Kb) · 3719762.jpg(7.7 Kb) · 7635222.jpg(8.6 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Суббота, 22 Ноя 2014, 20:32 | Сообщение # 32
Группа: Администраторы
Сообщений: 6051
Статус: Offline
Я — только поэтка…
Надежда Григорьевна Львова
(08.08.1891 - 24.11.1913)


Мне хочется плакать под плач оркестра.
Печален и строг мой профиль.
Я нынче чья-то траурная невеста…
Возьмите, я не буду пить кофе.

Мы празднуем мою близкую смерть.
Факелом вспыхнула на шляпе эгретка.
Вы улыбнётесь… О, случайный! Поверьте,
Я — только поэтка.

Слышите, как шагает по столикам Ночь?..
Её или Ваши на губах поцелуи?
Запахом дышат сладко-порочным
Над нами склонённые туи.

Радужные брызги хрусталя —
Осколки моего недавнего бреда.
Скрипка застыла на жалобном la…
Нет и не будет рассвета!

Осень 1913 года

Девичья фамилия Полторацкая, родилась в Подольске, окончила Елисаветинскую гимназию в Москве. Стихи начала печатать с 1911 г. в журнале «Русская мысль», затем выступала в журналах «Женское дело», «Новая жизнь», альманахах «Жатва» и «Мезонин поэзии». В 1913 выпустила сборник «Старая сказка», предваренный предисловием В.Брюсова, посвятившего Львовой книжку стихов «Стихи Нелли».

В 1913 Львова, будучи в глубокой депрессии из-за трагического романа с В.Брюсовым, покончила жизнь самоубийством. После ее смерти вышло второе издание «Старой сказки» (1914), дополненное не публиковавшимися ранее стихами.

Поэзии Львовой присущи естественность и непосредственность. Ее стихи отличает глубина и острота переживаний, качества, за которые критика прощала автору технические огрехи. В отзыве на «Старую сказку» А.Ахматова писала: «Ее стихи, такие неумелые и трогательные, не достигают той степени просветленности, когда они могли бы быть близки каждому, но им просто веришь, как человеку, который плачет».

В понедельник 25 ноября 1913 года (все даты до 1918 года приводятся по старому стилю) скучающие обыватели под заголовком «Самоубийство курсистки» прочитали в московской газете «Столичная жизнь» такое вот небольшое сообщение: "Вчера, вечером, в доме Константинопольского подворья, по Крапивенскому пер., застрелилась из револьвера слушательница Высших женских курсов Полторацкой, дочь надворного советника, Надежда Григорьевна Львова. Незадолго до смерти она говорила с кем-то по телефону. Никаких записок покойная не оставила. Смерть наступила мгновенно: пуля попала в сердце".

Вспоминает Владислав Ходасевич: "Часов в 11 она звонила ко мне - меня не было дома. Поздним вечером она застрелилась. Об этом мне сообщили под утро. Через час ко мне позвонил Шершеневич и сказал, что жена Брюсова просит похлопотать, чтобы в газетах не писали лишнего. Брюсов мало меня заботил, но мне не хотелось, чтобы репортеры копались в истории Нади. Я согласился поехать в «Русские ведомости» и в «Русское слово»…"

Несмотря на хлопоты Ходасевича, кое-какие подробности случившегося в печать всё-таки просочились. Газета «Русское слово», 26 ноября 1913 года, вторник: "В воскресенье, вечером, застрелилась молодая поэтесса Над. Григ. Львова. Застрелившаяся оставила на имя поэта В.Я. Брюсова письмо и целую кипу рукописей… Около 9 ч. вечера г-жа Львова позвонила по телефону к г-ну Брюсову и просила приехать к ней. Он ответил, что ему некогда - он занят срочной работой. Через несколько минут г-жа Львова снова подошла к телефону и сказала г-ну Брюсову: -  Если вы сейчас не приедете, я застрелюсь. Затем она ушла в свою комнату. В квартире царила полная тишина. Минут пять спустя после этого рагговора в комнате грянул выстрел…"

Далее в заметке сообщалось, что Надежда Львова нашла ещё силы выйти из комнаты и попросить соседа позвонить по какому-то номеру. Сосед позвонил - к телефону подошёл Брюсов. Вскоре он приехал, но умиравшей уже не хватило сил говорить…

До глубины души потрясённый её смертью, Брюсов не взял ни адресованного ему письма, ни рукописей. Он уехал. Прибывшая на место происшествия полиция опечатала все бумаги…

Белый, белый, белый, белый,
Беспредельный белый снег…
Словно саван помертвелый —
Белый, белый, белый, белый —
Над могилой прежних нег.

Словно сглаженные складки
Ненадёванной фаты…
Мир забыл свои загадки,
Мир забылся грёзой сладкой
В ласке белой пустоты.

Ни движенья… Ни томленья…
Бледный блеск и белизна…
Всех надежд успокоенье,
Всех сомнений примиренье —
Холод блещущего сна.


В предсмертном письме погибшей женщины, которое Брюсов тогда же и прочитал, но оставил его полиции, было написано следующее: "И мне уже нет [сил?] смеяться и говорить теб[е], без конца, что я тебя люблю, что тебе со мной будет совсем хорошо, что не хочу я «перешагнуть» через эти дни, о которых ты пишешь, что хочу я быть с тобой. Как хочешь, «знакомой, другом, любовницей, слугой», — какие страшные слова ты нашел. Люблю тебя - и кем хочешь, - тем и буду. Но не буду «ничем», не хочу и не могу быть. Ну, дай же мне руку, ответь мне скорее - я все-таки долго ждать не могу (ты не пугайся, это не угроза: это просто правда). Дай мне руку, будь со мной, если успеешь прийти, приди ко мне. А мою любовь и мою жизнь взять ты должен. Неужели ты не чувствуешь  этого. В последний раз - умоляю, если успеешь, приди. Н."

Брюсов не был и не мог быть на похоронах Надежды Львовой. Немедленно после её смерти он уехал из Москвы - сначала в Петербург, а затем в один из санаториев под Ригой, где он и провёл почти полтора месяца…

Не проклинай меня за медленные муки,
За длинный свиток дней без солнца и огня,
За то, что и теперь, в преддвериях разлуки,
Я так же свято жду невспыхнувшего дня!

Я помню: гасли дни и гасли жизни стуки.
Ты уходил и вновь ты приходил, кляня…
За то, что слёз моих вонзались в сердце звуки,
Не проклинай меня!

В последний раз к тебе тяну с мольбою руки…
За то, что к вечным снам томительно маня,
Я, так любя, сама сковала цепь разлуки,
Не проклинай меня!


Дочь мелкого почтового служащего, Надежда Львова до своих девятнадцати лет была далека от того, чтобы самой писать стихи. Еще в гимназии, которую она закончила в 1908 году с золотой медалью, она выполняла отдельные поручения подпольной организации большевиков. Её «соратниками по борьбе» были, например, И.Эренбург, Н.Бухарин и Г. Сокольников - почти её ровесники. Тогда же, в 1908 году, Надежда была даже и арестована, но вскоре отпущена на поруки отца, поскольку на момент ареста ей ещё не исполнилось семнадцати лет. Впрочем, она успела гордо заявить жандармскому офицеру: «Если вы меня выпустите, я буду продолжать моё дело».

И Данте просветленные напевы,
И стон стыда — томительный, девичий,
Всех грёз, всех дум торжественные севы
Возносятся в непобедимом кличе.

К тебе, Любовь! Сон дорассветной Евы,
Мадонны взор над хаосом обличий,
И нежный лик во мглу ушедшей девы,
Невесты неневестной — Беатриче.

Любовь! Любовь! Над бредом жизни чёрным
Ты высишься кумиром необорным,
Ты всем поешь священный гимн восторга.

Но свист бича? Но дикий грохот торга?
Но искаженные, разнузданные лица?
О, кто же ты: святая — иль блудница!


Илья Эренбург («Люди, годы, жизнь»): "Надя любила стихи, пробовала читать мне Блока, Бальмонта, Брюсова… Я издевался над увлечением Нади, говорил, что стихи -  вздор, «нужно взять себя в руки». Несмотря на любовь к поэзии, она прекрасно выполняла все поручения подпольной организации. Это была милая девушка, скромная, с наивными глазами и с гладко зачесанными назад русыми волосами… Я часто думал: вот у кого сильный характер! «Милая девушка, скромная, с наивными глазами»

Вспоминает В.Ходасевич: … Надя Львова была не хороша, но и не вовсе дурна собой… Сама она была умница, простая, душевная, довольно застенчивая девушка. Она сильно сутулилась и страдала маленьким недостатком речи: в начале слов не выговаривала букву «к»: говорила «'ак» вместо «как», «'оторый», «'инжал»…

Продолжать большевистское дело Надежде было не суждено. В 1910 году она впервые попробовала писать стихи, и весной следующего года принесла их в редакцию журнала «Русская мысль». Так судьба свела её с Валерием Брюсовым, её кумиром и признанным поэтическим мэтром.

Небо бледнее и кротче.
Где-то звонят к вечерне…
Тебе, моё одиночество,
Мои песни вечерние!

Вот, вспыхнут лампочки пышные,
Раскроются книги любимые,
А сердце заплачет неслышно:
«Ах, жизнь идёт мимо!»

И я над нею, унылая, —
Лунатик на узком карнизе, —
И тот, кого так любила я,
Он ко мне никогда не приблизится!

Вокруг всё молчит суеверно,
Колокольные смолкли пророчества…
Тебе мои песни вечерние,
Моё одиночество!

1913 год

В.Брюсов был старше Надежды на 18 лет. Деловое знакомство быстро переросло во флирт, льстивший им обоим. Видимо, уже через полгода они миновали и стадию простого флирта. Влюблённый мэтр одарил юную поэтессу своим покровительством. В 1912 году стихи Львовой были опубликованы в нескольких журналах, а в следующем году вышел в свет её первый (и последний) поэтический сборник «Старая сказка. Стихи 1911-1912 гг.» с предисловием Брюсова.

Я была в каких-то непонятных странах:
В небесах, быть может. Может быть, в аду.
Я одна блуждала в голубых туманах
И была бессильна… В жизни — как в бреду.

Колыхались звоны… Я не помню звуков.
Голоса дрожали… Я не помню слов.
Сохранились только перебои стуков
Разбивавших сердце острых молотков.

Кто-то плакал страстно. Кто-то к небу рвался.
Я — была покорна. Я — не помню дней.
Лунный луч склонялся. Лунный плач смеялся,
Заплетая нежно кружево теней.

Мертвенная ласка душу убивала,
Убивая чары радости земной…
Но теперь мне в безднах солнце засверкало.
Солнце! Солнце! Снова! Снова — ты со мной!


Брюсов был влюблён. Но и только. Для него Надежда Львова была лишь очередным, быть может, сильным увлечением на фоне его семейной жизни. Он дал Надежде всё, что умел дать. Мог ли он дать ей больше?

Владислав Ходасевич: "… Он не любил людей, потому что, прежде всего, не уважал их. Это, во всяком случае, было так в его зрелые годы… В эротике Брюсова есть глубокий трагизм, но не онтологический, как хотелось думать самому автору, а психологический: не любя и не чтя людей, он ни разу не полюбил ни одной из тех, с кем случалось ему «припадать на ложе».
Женщины брюсовских стихов похожи одна на другую, как две капли воды: это потому, что он ни одной не любил, не отличил, не узнал. Возможно, что он действительно чтил любовь. Но любовниц своих он не замечал… Он любил литературу, только её. Самого себя - тоже только во имя её…"


Брюсов дал Надежде всё, что он умел дать. Она отдала Брюсову всё - без оговорок. В письме к нему от 9 сентября 1912 года она написала такие строки: "… И, как и Вы, в любви я хочу быть «первой» и единственной. А Вы хотели, чтобы я была одной из многих? Вы экспериментировали с ней, рассчитывали каждый шаг. Вы совсем не хотите видеть, что перед Вами не женщина, для которой любовь — спорт, а девочка, для которой она всё…"

Нет, это ещё не было концом. Потом ещё наступило примирение, и июль 1913 года они вместе провели в Финляндии. Но Надежда слишком поздно осознала своё место в жизни любимого человека. Достигнув своего пика, её любовь рухнула в пропасть…

Опять аметистовый вечер.
Прозрачно-холодные ткани
Набросила осень на плечи.
О, час предзакатных мечтаний!

Мне как-то не жаль, что одна я,
Что ты — безвозвратно далёко.
Как вечер, душа умирает
Без жалоб, без слёз, без упрёка.

Я знаю, что это расплата
За всё, чего я не свершила…
Последние искры заката
Плащом своим осень закрыла.

15 сентября 1913 года

А.В. Лавров, хорошо знакомый с архивом поэта и опубликовавший из него некоторые материалы, связанные с Н.Львовой, пишет следующее: "… Для Львовой любовь, овладевшая ею, составляла всё её существо, была единственным содержанием её жизни, и она ожидала от Брюсова взаимного чувства, исполненного такой же полноты и интенсивности. Этого он ей дать не мог. Не готов он был и к разрыву с женой, на чем настаивала Львова. Понимая, что отношения зашли в тупик, что изменить свой семейный уклад он не в силах, Брюсов готов был прекратить эту, уже мучительную для них обоих связь, но Львова восприняла симптомы его охлаждения и отдаления как полную жизненную катастрофу…"

Все стихотворения Надежды, написанные ею после возвращения из Финляндии, пронизаны ощущением этой надвигающейся катастрофы и собственным бессилием ей воспротивиться. Никого не нашлось рядом с нею, кто бы помог ей в тот критический период и кто бы её спас. Никого. Она осталась одна - простая добрая девочка, такая сильная вместе со всеми, но такая слабая наедине с собой.

Я покорно принимаю всё, что ты даёшь:
Боль страданья, муки счастья и молчанье-ложь.
Не спрошу я, что скрывает сумрак этих глаз:
Всё равно я знаю, знаю: счастье — не для нас.

Знаю ж, что в чарах ночи и в улыбке дня
Ты — покорный, ты — влюблённый, любишь не меня.
Разрывая наши цепи, возвращаясь вновь,
Ты несмело любишь нашу первую любовь.

Чем она пылает ярче, тем бледнее я…
Не со мною, не со мною — с ней! мечта твоя.
Я, как призрак ночи, таю, падаю любя,
Но тоска моей улыбки жалит не тебя.

Ты не видишь, ты не знаешь долгих, тёмных мук,
Мой таинственный, неверный, мой далёкий друг.
Ты не знаешь перекрёстков всех дорог любви…
Как мне больно. Как мне страшно. Где ты? Позови.


Поздним воскресным вечером 24 ноября 1913 года Надежда Львова поднесла к груди револьвер - странный подарок любимого ею человека…

Будем безжалостны! Ведь мы — только женщины.
По правде сказать — больше делать нам нечего.
Одним ударом больше, одним ударом меньше…
Так красива кровь осеннего вечера!

Ведь мы — только женщины! Каждый смеет
дотронуться,
В каждом взгляде — пощёчины пьянящая боль…
Мы — королевы, ждущие трона,
Но — убит король.

Ни слова о нём… Смежая веки,
Отдавая губы, — тайны не нарушим…
Знаешь, так забавно ударить стэком
Чью-нибудь орхидейно раскрывшуюся душу!

Октябрь 1913 года

Из антологии Е.Евтушенко «Десять веков русской поэзии»: "… По ранимости и распахнутости, по бешенству чувств Надежда Львова предсказывала будущую Марину Цветаеву. Кто знает, может, несовершенство её стихов было еще делом поправимым. Может, ей помогло бы совершенство её чувств в любви, её всеотдайность, не настроенческая, а поражающая одноадресным постоянством, такой сгущённостью чувств, которая, казалось бы, могла её спасти от захлестывающих и накрывающих с головой волн, помочь удержаться на поверхности столь плотной, как перенасыщенная солью вода. Но такая перенасыщенность в личных отношениях иногда пугает менее смелых, чем женщины, мужчин, когда бушевание страстей может сбить с ног…"

На могиле Надежды Львовой, по свидетельству Эренбурга, была выбита строка из Данте: «Любовь, которая ведет нас к смерти»…

… Но когда я хотела одна уйти домой,
Я внезапно заметила, что вы уже не молоды,
Что правый висок у вас почти седой —
И мне от раскаяния стало холодно…

Октябрь 1913 года

Вспоминает В.Ходасевич: "… Надю хоронили на бедном Миусском кладбище, в холодный, метельный день. Народу собралось много. У открытой могилы, рука об руку, стояли родители Нади, приехавшие из Подольска, старые, маленькие, коренастые, он - в поношенной шинели с зелёными кантами, она - в старенькой шубе и в приплюснутой шляпке. Никто с ними не был знаком. Когда могилу засыпали, они, как были, под руку, стали обходить собравшихся. С напускною бодростью, что-то шепча трясущимися губами, пожимали руки, благодарили. За что? Частица соучастия в брюсовском преступлении лежала на многих из нас, всё видевших и ничего не сделавших, чтобы спасти Надю. Несчастные старики этого не знали. Когда они приблизились ко мне, я отошёл в сторону, не смея взглянуть им в глаза, не имея права утешать их…"

В одном из писем Брюсова, ещё до похорон Надежды, есть такие строки: «Эти дни, один с самим собой, на своём Страшном Суде, я пересматриваю всю свою жизнь, все свои дела и все помышления. Скоро будет произнесён приговор»…

Мне заранее весело, что я тебе солгу,
Сама расскажу о небывшей измене,
Рассмеюсь в лицо, как врагу, —
С брезгливым презрением.

А когда ты съёжишься, как побитая собака,
Гладя твои седеющие виски,
Я не признаюсь, как ночью я плакала,
Обдумывая месть под шприцем тоски.

1 ноября 1913 года


Я не был на твоей могиле;
Я не принёс декабрьских роз
На свежий холм под тканью белой;
Глаза других не осудили
Моих, от них сокрытых, слёз.

Ну что же! В неге онемелой,
Ещё не призванная вновь,
Моих ночей ты знаешь муки,
Ты знаешь, что храню я целой
Всю нашу светлую любовь!

Что ужас длительной разлуки
Парит бессменно над душой,
Что часто ночью, в мгле холодной,
Безумно простирая руки,
Безумно верю: ты со мной!

Что ж делать? Или жить бесплодно
Здесь, в этом мире, без тебя?
Иль должно жить, как мы любили,
Жить исступлённо и свободно,
Стремясь, страдая и любя?

Я не был на твоей могиле.
Не осуждай и не ревнуй!
Мой лучший дар тебе не розы:
Всё, чем мы вместе в жизни жили,
Все, все мои живые грёзы,
Все, вновь назначенные, слёзы
И каждый новый поцелуй!

8 января 1914 года

Спустя немногим более десяти лет, 9 октября 1924 года, Валерий Брюсов скончался в результате крупозного воспаления лёгких. Он похоронен в Москве, на Новодевичьем кладбище. Могила Надежды Львовой у западной ограды Миусского кладбища утеряна навсегда.

Валентин Антонов, июль 2008 года
http://www.vilavi.ru/sud/120708/120708-1.shtml
Прикрепления: 3491242.jpg(9.6 Kb) · 9390784.jpg(6.6 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Вторник, 16 Дек 2014, 09:20 | Сообщение # 33
Группа: Администраторы
Сообщений: 6051
Статус: Offline
«Как теперь я посмотрю на звезды...»
Николай Олейников
(04.09.1898 - 24.11. 1937)

Некоторое время назад на замечательном сайте Russian-Records была выставлена старая советская грампластинка, на этикетке которой значилось: «На отдыхе», Песня Тани, «Ленкино», воспроизведено с кино-пленки изобр. Абрамович, Товстолес и Заикиным». Вот и всё.

Не указаны ни авторы песни, ни её исполнители, ни с какой такой киноплёнки воспроизводили когда-то изобретатели Абрамович, Товстолес и Заикин песню неведомой нам Тани. Впрочем, довольно скоро выяснилось, что речь идёт едва ли не о самой первой грампластинке, на которой был записан голос Клавдии Шульженко, и едва ли не о первом вообще опыте исполнения песен под фонограмму. В изданных тридцать лет назад мемуарах сама Клавдия Ивановна по поводу именно этой грампластинки вспоминала следующее: … Незадолго до появления анонимной пластинки режиссёр Ленкино Эдуард Иогансон пригласил меня принять участие в звуковой кинокомедии «На отдыхе». Но пригласил не сниматься, а только петь за исполнительницу главной женской роли.

Музыку к фильму написал известный композитор Иван Дзержинский, который, насколько мне известно, нечасто обращался к жанру лирической песни. Но его «Песня Тони» [Тани, конечно, а не Тони] была удивительно хороша, и я согласилась её спеть. Фонограмму с моим исполнением записали до начала съёмок, а потом уже на съёмочной площадке героине только оставалось прилежно открывать рот и внимательно следить за артикуляцией, чтобы зрители впоследствии не заметили, что она поёт буквально не своим голосом. Кажется, это был первый случай совмещения чужой фонограммы с изображением, совмещения, которое столь часто практикуется сегодня. В ту же пору, о которой я рассказываю, способ этот держался в секрете, и изобретатели записи пластинок с киноплёнки не рискнули, выпуская «Песню Тони», выступить в роли разоблачителей!..


Фильм был снят в 1936 году, а его премьера состоялась в самом конце января 1937 года. Его сюжет фильма незамысловат и в 1937 году фильм снят с проката. Ответ на вопрос, почему же весёлая, жизнерадостная кинокомедия была снята с проката всего через несколько месяцев после её январской премьеры, следует искать, как мне кажется, в тех самых, показанных выше, начальных титрах: «Авторы сценария: Н.Олейников, Е.Шварц».

Писатель и драматург Е.Шварц очень хорошо известен многим у нас по экранизациям его пьес: знаменитая послевоенная «Золушка» с Яниной Жеймо в главной роли, «Обыкновенное чудо», «Сказка о потерянном времени», «Тень», «Убить дракона» и так далее.


Имя же его соавтора, поэта Николая Олейникова, почти не известно современному читателю. Имя Олейникова на долгие годы было вычеркнуто из русской литературы, да и осталось-то после него не слишком много стихов, но даже то, что осталось, говорит о его громадном поэтическом таланте. Безупречный вкус, уверенный, изначально «масштабный» поэтический почерк наряду с многообразием словно бы надеваемых им в стихах масок, врождённое эстетическое чувство, тонкая ирония и ум - таков Николай Олейников.

Его стихи невозможно спутать ни с чьими другими - я не знаю, как делаются подобные вещи. Вероятно, это и есть талант, искра Божия. В своё время имя Олейникова на равных звучало среди таких ныне славных имён, как С.Маршак, К.Чуковский, Н.Заболоцкий, Д.Хармс, И.Андроников… Даже о его ранних стихах (которые, кстати, в большинстве своём не сохранились) Чуковский сказал следующее: Его необыкновенный талант проявился во множестве экспромтов и шутливых посланий, которые он писал по разным поводам своим друзьям и знакомым. Стихи эти казались небрежными, не имеющими литературной ценности. Лишь впоследствии стало понятно, что многие из этих непритязательных стихов - истинные шедевры искусства.

Так уж получилось, что для широкой публики творчество Н.Олейникова гораздо более ассоциировалось со стихами и рассказами, написанными им для детей. при жизни поэта публикация его стихов состоялась лишь однажды, в 1934 году. Известно, что некоторые свои стихи поэт публиковал под псевдонимами. Кое-что сохранилось в рукописях, в рукописных альбомах, кое-что в памяти его друзей и близких. Значительное количество стихов Олейникова дошло до нас благодаря его вдове, сумевшей вывезти и сохранить (в копиях) часть рукописного архива поэта.

Вот одно из этих стихотворений, датируемое приблизительно 1928 годом и никогда не публиковавшееся при жизни поэта,-  типичный пример его иронической поэзии. Стихотворение «Короткое объяснение в любви» написано нарочито «галантерейным языком», и в нём поэт открыто издевается над стихами графоманов, стихами и чувствами столь же фальшивыми, сколь «красивыми» (тут невольно вспоминается чеканная строка из знаменитого перевода Маршака - «ничтожество в роскошном одеянье»; кстати, по поводу иронической поэзии Николая Олейникова тот же Маршак отозвался шутливой эпиграммой: «Берегись Николая Олейникова, // Чей девиз - никогда не жалей никого»).

Тянется ужин.
Блещет бокал.
Пищей нагружен,
Я воспылал.

Вижу: напротив
Дама сидит.
Прямо не дама,
А динамит!

Гладкая кожа.
Ест не спеша…
Боже мой, Боже,
Как хороша!

Я поднимаюсь
И говорю:
— Я извиняюсь,
Но я горю!

Скажете ль прямо —
Да или нет?
Милая дама
Томно в ответ:

— Я не весталка,
Мой дорогой.
Разве мне жалко?
Боже ты мой!


Удивительное стихотворение 1934 года «Таракан» тоже никогда не публиковалось при жизни автора, и оно тоже, на первый взгляд, вроде бы «ироническое», дурашливое. Впечатление это обманчивое, и оно сразу же опровергается авторским эпиграфом - строкой «Таракан попался в стакан», с очевидностью навеянной так называемой «басней капитана Лебядкина» из очень серьёзного романа «Бесы» вполне серьёзного писателя Достоевского. Стихотворение длинное, но это, как говорится, единственный его недостаток:

Таракан сидит в стакане,
Ножку рыжую сосёт.
Он попался. Он в капкане.
И теперь он казни ждёт.

Он печальными глазами
На диван бросает взгляд,
Где с ножами, с топорами
Вивисекторы сидят.

У стола лекпом хлопочет,
Инструменты протирая,
И под нос себе бормочет
Песню «Тройка удалая».

Трудно думать обезьяне,
Мыслей нет — она поёт.
Таракан сидит в стакане,
Ножку рыжую сосёт.

Таракан к стеклу прижался
И глядит едва дыша…
Он бы смерти не боялся,
Если б знал, что есть душа.

Но наука доказала,
Что душа не существует,
Что печёнка, кости, сало —
Вот что душу образует.

Есть всего лишь сочлененья,
А потом соединенья.

Против выводов науки
Невозможно устоять.
Таракан, сжимая руки,
Приготовился страдать.

Вот палач к нему подходит,
И, ощупав ему грудь,
Он под рёбрами находит
То, что следует проткнуть.

И проткнувши, набок валит
Таракана, как свинью.
Громко ржёт и зубы скалит,
Уподобленный коню.

И тогда к нему толпою
Вивисекторы спешат.
Кто щипцами, кто рукою
Таракана потрошат.

Сто четыре инструмента
Рвут на части пациента.
От увечий и от ран
Помирает таракан.

Он внезапно холодеет,
Его веки не дрожат…
Тут опомнились злодеи
И попятились назад.

Всё в прошедшем — боль, невзгоды.
Нету больше ничего.
И подпочвенные воды
Вытекают из него.

Там, в щели большого шкапа,
Всеми кинутый, один,
Сын лепечет: «Папа, папа!»
Бедный сын!

Но отец его не слышит,
Потому что он не дышит.

И стоит над ним лохматый
Вивисектор удалой,
Безобразный, волосатый,
Со щипцами и пилой.

Ты, подлец, носящий брюки,
Знай, что мёртвый таракан —
Это мученик науки,
А не просто таракан.

Сторож грубою рукою
Из окна его швырнёт,
И во двор вниз головою
Наш голубчик упадёт.

На затоптанной дорожке
Возле самого крыльца
Будет он, задравши ножки,
Ждать печального конца.

Его косточки сухие
Будет дождик поливать
Его глазки голубые
Будет курица клевать.


Из стихотворения «Влюблённому в Шурочку» , написанного Олейниковым приблизительно в 1932 году:

… Страшно жить на этом свете,
В нём отсутствует уют, —
Ветер воет на рассвете,
Волки зайчика грызут,

Улетает птица с дуба,
Ищет мяса для детей,
Провидение же грубо
Преподносит ей червей.

Плачет маленький телёнок
Под кинжалом мясника,
Рыба бедная спросонок
Лезет в сети рыбака.

Лев рычит во мраке ночи,
Кошка стонет на трубе,
Жук-буржуй и жук-рабочий
Гибнут в классовой борьбе…


Спустя много лет писатель Лев Разгон так вспоминал новогодние праздники 1937 года: Не помню, чтобы какая-нибудь встреча Нового года была такой весёлой. Молодой, раскованный и свободный Андроников представлял нам весь Олимп писателей и артистов; Николай Макарович Олейников читал свои необыкновенные стихи…

А в ночь на 20 июля 1937 года поэт был арестован. Ранним утром, выйдя по делам из дому, И.Андроников увидел идущего Олейникова: «Коля, куда так рано?» и осекся, заметив, что тот идёт не один. Обернувшись на голос, Олейников лишь усмехнулся в ответ…

Спустя четыре месяца после ареста, 24 ноября 1937 года, Н.Олейников был расстрелян. Он «занимался террористической деятельностью», «проводил вредительство на литературном фронте» и «знал о связи участников контрреволюционной троцкистской организации с японской разведкой»… Спустя ещё двадцать лет его посмертно реабилитировали.

Неуловимы, глухи, неприметны
Слова, плывущие во мне, —
Проходят стороной — печальны, бледные, —
Не наяву, а будто бы во сне.

Простой предмет — перо, чернильница, —
Сверкая, свет прольют иной.
И день шипит, как мыло в мыльнице,
Пленяя тусклой суетой.

Чужой рукой моя рука водила:
Я слышал то, о чём писать хотел,
Что издавало звук шипенья мыла, —
Цветок засохший чистотел.

1937

Символическое надгробие Николая Олейникова находится на Левашовском мемориальном кладбище в Санкт-Петербурге, месте массовых захоронений «врагов народа» в 1937–1938 годах («Левашовская пустошь», до 1989 года — секретный объект КГБ СССР).

Спустя четыре месяца после его полной реабилитации Николая Олейникова, 14 января 1958 года, Ленинградский обком КПСС посмертно восстановил его в партии. По странному совпадению, на следующий день в Ленинграде скоропостижно скончался «добрый сказочник» Е.Шварц, соавтор Олейникова по нескольким киносценариям.

Валентин Антонов, июнь 2013 года
http://www.vilavi.ru/sud/060713/060713.shtml
Прикрепления: 8570974.jpg(6.4 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Вторник, 24 Мар 2015, 19:33 | Сообщение # 34
Группа: Администраторы
Сообщений: 6051
Статус: Offline
«Я скучный, немножко лишний, педант в роговых очках…»
Дмитрий Кедрин
(04.02. 1907 - 18.09. 1945)


Ещё один один огромной силы талант в плеяде талантливых молодых поэтов послереволюционной России. Всем им досталось нелёгкое, сумасшедшее, противоречивое время, время радостное и трагическое, время духовного взлёта и время невиданной подлости.
Павел Коган, Борис Корнилов, Семён Гудзенко, да и многие другие, о ком мы ещё не успели рассказать, - в этом ряду блестящих наших поэтов, которые прожили такие короткие и такие яркие жизни, по праву находится имя Дмитрия Кедрина.

Подгулявший шутник, белозубый, как турок,
Захмелел, прислонился к столбу и поник.
Я окурок мой кинул. Он поднял окурок,
Раскурил и сказал, благодарный должник:

«Приходи в крематорий, спроси Иванова,
Ты добряк, я сожгу тебя даром, браток».
Я запомнил слова обещанья хмельного
И бегущий вдоль потного лба завиток.

Почтальоны приходят, но писем с Урала
Мне в Таганку не носят в суме на боку.
Если ты умерла или ждать перестала,
Разлюбила меня, — я пойду к должнику.

Я приду в крематорий, спущусь в кочегарку,
Где он дырья чинит на коленях штанов,
Подведу его к топке, пылающей жарко,
И шепну ему грустно: «Сожги, Иванов!»

1934 год

Биография Кедрина укладывается всего в несколько строчек. Ровесник Бориса Корнилова, он родился в Донбассе. С шести лет жил в Екатеринославе. Там же он начал писать свои первые стихи, такие ещё неуверенные. Там же, в местной газете «Грядущая смена», его стихи и были впервые опубликованы. Поскольку в родословной поэта обнаруживались дворянские корни, то в комсомол его не принимали. В 1929 году он был арестован по подозрению в «недоносительстве». Типичное для того времени обвинение оборачивается для Дмитрия 15-ю месяцами заключения. В 1931 году, после освобождения, он переехал в Подмосковье, работал в газете Мытищинского вагоностроительного завода, в качестве литконсультанта сотрудничал с московским издательством «Молодая гвардия». Работал на износ, жил с семьёй в одной крохотной клетушке заводского общежития. Печатался где попало и от случая к случаю.

В 1932 году им было написано стихотворение «Кукла», сделавшее поэта известным. Говорят, что Горький до слёз растрогался при чтении этого стихотворения (а как ему было не растрогаться от таких вот слов:

Для того ли, скажи,
Чтобы в ужасе,
С черствою коркой
Ты бежала в чулан
Под хмельную отцовскую дичь,-
Надрывался Дзержинский,
Выкашливал легкие Горький,
Десять жизней людских
Отработал Владимир Ильич?


Это стихотворение получило одобрение и со стороны самого главного читателя и критика тех лет: «Прочёл «Куклу» с удовольствием. И.Сталин». Именно этот отзыв на вёрстке и спас само стихотворение, которое бдительные редакторы журнала «Красная новь» уже было выбросили из номера. Кто знает, какие бы пути-дороги открылись перед молодым поэтом, измени он самому себе. Но Кедрин пошёл в литературе и в жизни своим путём, и он прошёл этот путь до конца.

К нам в гости приходит мальчик
Со сросшимися бровями,
Пунцовый густой румянец
На смуглых его щеках.

Когда вы садитесь рядом,
Я чувствую, что меж вами
Я скучный, немножко лишний,
Педант в роговых очках.

Глаза твои лгать не могут.
Как много огня теперь в них!
А как они были тусклы…
Откуда же он воскрес?

Ах, этот румяный мальчик!
Итак, это мой соперник,
Итак, это мой Мартынов,
Итак, это мой Дантес!

Ну что ж! Нас рассудит пара
Стволов роковых Лепажа
На дальней глухой полянке,
Под Мамонтовкой, в лесу.

Два вежливых секунданта,
Под горкой — два экипажа,
Да седенький доктор в чёрном,
С очками на злом носу.

Послушай-ка, дорогая!
Над нами шумит эпоха,
И разве не наше сердце —
Арена её борьбы?

Виновен ли этот мальчик
В проклятых палочках Коха,
Что ставило нездоровье
В колёса моей судьбы?

Наверно, он физкультурник,
Из тех, чья лихая стайка
Забила на стадионе
Испании два гола.

Как мягко и как свободно
Его голубая майка
Тугие гибкие плечи
Стянула и облегла!

А знаешь, мы не подымем
Стволов роковых Лепажа
На дальней глухой полянке,
Под Мамонтовкой, в лесу.

Я лучше приду к вам в гости
И, если позволишь, даже
Игрушку из Мосторгсина
Дешёвую принесу.

Твой сын, твой малыш безбровый
Покоится в колыбели.
Он важно пускает слюни,
Вполне довольный собой.

Тебя ли мне ненавидеть
И ревновать к тебе ли,
Когда я так опечален
Твоей морщинкой любой?

Ему покажу я рожки,
Спрошу: «Как дела, Егорыч?»
И, мирно напившись чаю,
Пешком побреду домой.

И лишь закурю дорогой,
Почуяв на сердце горечь,
Что наша любовь не вышла,
Что этот малыш — не мой.

1933 год

Высочайшее одобрение не слишком помогло Кедрину: при жизни была издана всего лишь одна маленькая, в 17 стихотворений, его книжечка с названием «Свидетели» (1940 год). Он был внутренне независим, оставаясь при всём при этом идеалистом и романтиком, пытался самому себе представить большевистскую революцию, как совершенно естественный и даже желательный для России путь развития, совместить в себе самом несовместимое.

Многим его современникам подобный самообман вполне удавался. Дмитрию же Кедрину обмануть себя не удалось. Чем дальше, тем больше ощущал поэт своё одиночество: «Я одинок. Вся моя жизнь в минувшем. Писать не для кого и незачем. Жизнь тяготит все больше… Сколько еще? Гёте сказал правду: «Человек живёт, пока хочет этого».

Чем дальше, тем больше и власть своим пролетарским чутьём ощущала в Кедрине чужака. На литературных чиновников, кому самообман удался вполне, всякая личностная независимость, пусть даже и внутренняя, действовала, словно красная тряпка на быка. Ставский, секретарь Союза писателей (а Кедрин официально стал «писателем» в 1939 году), был одним из таких людей: «Ты! Дворянское отродье! Или выучишь первые пять глав «Краткого курса» истории партии и сдашь зачёт лично мне, или я загоню тебя туда, куда Макар телят не гонял!» Пересказывая жене этот разговор, Кедрин не мог сдержать слёз обиды и унижения… «Талантливый неудачник» - отозвалась о нём Вера Инбер. «Если есть талант, это уже удача» - так считал он сам.


Прощай, прощай, моя юность,
Звезда моя, жизнь, улыбка!
Стала рукой мужчины
Мальчишеская рука.

Ты прозвенела, юность,
Как дорогая скрипка
Под лёгким прикосновеньем
Уверенного смычка.

Ты промелькнула, юность,
Как золотая рыбка,
Что канула в сине море
Из сети у старика!
1938 год

Словно стараясь уйти от мрачных и противоречивых реалий, в которых он жил, и понять, что же происходит, Кедрин в конце 30-х годов обращается к истории России. Именно тогда им были написаны такие значительные произведения, как «Зодчие» («под влиянием которого Андрей Тарковский создал фильм «Андрей Рублев» - отмечает Евгений Евтушенко), «Конь» и «Песня про Алёну-Старицу».

Особое место в творчестве Кедрина занимает то, что можно было бы назвать «русскостью». Неподдельный, не показной, а совершенно искренний и глубинный патриотизм, любовь к России, к её истории, культуре и её природе, пронизывает такие его стихотворения конца 30-х и 40-х годов, как «Красота», «Родина», «Колокол», «Всё мне мерещится поле с гречихою…», «Зимнее». Он подготовит даже целую книжку с названием «Русские стихи» - без каких-либо шансов на её опубликование…
Ну и, конечно, чувство времени, характерное для Дмитрия Кедрина, постоянно крепнувшее в нём ощущение неразрывной связи прошлого и настоящего, так заметное в очень многих его стихах, помогавшее ему оставаться самим собой.

Когда я уйду,
Я оставлю мой голос
На чёрном кружке.
Заведи патефон,
И вот
Под иголочкой,
Тонкой, как волос,
От гибкой пластинки
Отделится он.

Немножко глухой
И немножко картавый,
Мой голос
Тебе прочитает стихи,
Окликнет по имени,
Спросит:
«Устала?»
Наскажет
Немало смешной чепухи.

И сколько бы ни было
Злого,
Дурного,
Печалей,
Обид, —
Ты забудешь о них.
Тебе померещится,
Будто бы снова
Мы ходим в кино,
Разбиваем цветник.

Лицо твоё
Тронет волненья румянец,
Забывшись,
Ты тихо шепнёшь:
«Покажись!..»

Пластинка хрипнёт
И окончит свой танец,
Короткий,
Такой же недолгий,
Как жизнь.
1939.

Все знавшие Кедрина в один голос отмечают его застенчивость, интеллигентность и какое-то врождённое изящество. Мягкость поступков и твёрдость характера одновременно. Типичный «очкарик», плохо приспособленный к успешному существованию в эпоху лихолетья. Плохо приспособленный к тому, чтобы просто выжить.
С самого начала войны Кедрин тщетно обивает все пороги, стремясь оказаться на фронте, чтобы с оружием в руках защищать Россию. Никто ни на какой там фронт его не берёт — по состоянию здоровья он вычеркнут изо всех возможных списков. Попытка уехать в эвакуацию сорвалась по очень простой причине: локтей, чтобы пробиться сквозь вокзальную давку, у него тоже нет. Из стихотворения, датированного 11 октября 1941 года:

… Куда они? В Самару — ждать победу?
Иль умирать?.. Какой ни дай ответ, —
Мне всё равно: я никуда не еду.
Чего искать? Второй России нет!

Он остаётся в Москве, пишет совершенно удивительные стихи - большей частью для себя самого - и снова и снова обивает все пороги. Наконец, в 1943 году он своего добился: его посылают на фронт, в 6-ю воздушную армию, военным корреспондентом газеты «Сокол Родины». Там он и защищает Родину последние два года войны. Защищает тем оружием, которым владеет в совершенстве — поэтическим пером. Но стихи он там пишет не только о войне и не только для газеты «Сокол Родины». Дмитрий Кедрин, «очкарик» и «талантливый неудачник», остаётся верен себе. Он по-прежнему идёт своей дорогой, дорогой совести. Он думает и записывает (1944 год):

Не в культе дело, дело в роке.
Пусть времена теперь не те —
Есть соучастники в пороке,
Как были братья во Христе.

Спустя десятилетие, как вспоминает Лев Аннинский, это четверостишие переписывалось и ходило в Москве по рукам. Имя Кедрина возвращалось к нам из посмертного небытия постепенно и трудно. Возвращалось, чтобы занять в русской поэзии по праву принадлежащее ему место. Да только ли в поэзии? Мы уже знаем отзыв Веры Инбер. А вот слова М.Светлова: «Если бы меня спросили: с кем бы ты остался в осаждённой крепости, я бы, не задумываясь, ответил: с Митькой Кедриным!»…

Когда-то в сердце молодом
Мечта о счастье пела звонко.
Теперь душа моя — как дом,
Откуда вынесли ребенка.

А я земле мечту отдать
Все не решаюсь, все бунтую…
Так обезумевшая мать
Качает колыбель пустую.
15 июня 1941 года

Доподлинно неизвестно, что же произошло в жизни Дмитрия Кедрина первым послевоенным летом и ранней осенью. Дочь поэта Светлана Кедрина вспоминает: Незадолго до смерти к нему явился близкий друг по Днепропетровску, ставший в эти годы большим человеком в Союзе писателей и немало помогавший нашей семье, и предложил папе доносить на своих товарищей: «Там знают, что все считают тебя порядочным человеком и надеются, что ты им поможешь…». Отец спустил приятеля с крыльца, а тот, встав и отряхнув брюки, с угрозой в голосе произнёс: «Ты ещё об этом пожалеешь»…

Она вспоминает также, как 15 сентября 1945 года её отец поехал по каким-то делам в Москву (а они жили тогда в ближнем Подмосковье) и, вернувшись, потрясённо сказал: «Скажи спасибо, что ты сейчас видишь меня перед собой. Только что на Ярославском вокзале какие-то дюжие молодцы чуть не столкнули меня под электричку. Хорошо люди отбили».


Много видевший, много знавший,
Знавший ненависть и любовь,
Всё имевший, всё потерявший
И опять всё нашедший вновь.

Вкус узнавший всего земного
И до жизни жадный опять,
Обладающий всем и снова
Всё боящийся потерять.
Июнь 1945

Изуродованное тело Дмитрия Кедрина было обнаружено 19 сентября 1945 года недалеко от железнодорожных путей, вблизи платформы Вешняки, что по Казанской дороге. Считается, что накануне, незадолго до полуночи, он на полном ходу был выброшен из тамбура электрички. Его убийцы остались неизвестными. Есть разные версии, но ясно одно: кто бы они ни были, они были бандитами. С погонами или без - уже не имеет значения…

Светлана Кедрина приводит строчки из дневника, в которых её мать описывает утро 18 сентября 1945 года, то последнее утро: Митя глядел в книжку. Не знаю, читал ли он её или думал. И я подумала: неужели этот человек - мой муж? Неужели он так нежен и ласков со мною, неужели его губы целуют меня?.. И я подошла к нему. «Что, милая?» - спросил Митя и поцеловал мою руку. Я прижалась к нему, постояла и отошла. Через несколько минут Митя ушел из дома на поезд в Москву… Я проводила его до дверей, Митя поцеловал мои руки, в голову. И вышел… в вечность от меня, от жизни. Больше я Митю не видела. Через четыре дня я увидела его фотографию, последнюю и такую страшную. Митя был мёртв. Какой ужас был в его глазах! Ах, эти глаза! Они сейчас всё мне мерещатся…

Дмитрий Кедрин, русский Дон Кихот в роговых очках, похоронен в Москве, на Введенском (или, как его ещё называют, Немецком) кладбище в районе Лефортова.



Валентин Антонов, октябрь 2008 года

http://www.vilavi.ru/sud/111008/111008.shtml
Прикрепления: 7999409.jpg(5.4 Kb) · 0332214.jpg(7.2 Kb) · 4033847.jpg(8.0 Kb) · 4699408.jpg(18.6 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Четверг, 23 Июл 2015, 15:32 | Сообщение # 35
Группа: Администраторы
Сообщений: 6051
Статус: Offline
«И быть хотел — простым и настоящим…»
ИОСИФ УТКИН
(27.05. 1903 - 13.11. 1944)


Он пришёл в поэзию из революции. Один из самых талантливых «комсомольских поэтов», о себе он написал так: «Я принадлежу к той счастливой части молодёжи, которая делала революцию и которых сделала революция. Поэтому я говорю не о влиянии Октября на моё творчество, а о рождении моего творчества из Октября». Поэт времени не выбирал - это время выбрало его.

Ни глупой радости,
Ни грусти многодумной,
И песням ласковым,
Хорошая, не верь.

И в тихой старости,
И в молодости шумной
Всегда всего сильней
Нетерпеливый зверь.

Я признаюсь…
От совести не скрыться:
Сомненьям брошенный,
Как раненый, верчусь.
Я признаюсь:
В нас больше любопытства,
Чем настоящих и хороших чувств.

И песни пел,
И в пламенные чащи
Всегда душевное носил в груди,
И быть хотел —
Простым и настоящим,
Какие будут
Только впереди.

Да, впереди…
Теперь я между теми,
Которые живут и любят
Без труда.
Должно быть, это — век,
Должно быть, это время —
Жестокие и нужные года!


Детство и юность Иосифа прошли далеко-далеко от Москвы, в Иркутске. Семеро детей простого железнодорожного служащего и без того не были избалованы, а когда семью оставил отец, то пришлось совсем худо: «Семья без хлеба. Мать мечется. Надо работать. Где работать? Кому работать? Мне, мальчишке. Где придётся»… И вот когда через Иркутск, вдоль Транссиба, прокатилась волна Гражданской войны и пришло время выбора, то выбора у него фактически и не было: едва ему исполнилось 17 лет, Уткин, один из первых иркутских комсомольцев, отправился на Дальний Восток — добивать белых. Потом была журналистская работа и первые стихи.

Вошёл и сказал:
«Как видишь, я цел,
Взять не сумели
Враги на прицел.

И сердце не взяли,
И сердце со мной!
И снова пришёл я,
Родная, домой.

Свинцовые ночи
Не ждут впереди!»
И орден пылал у него на груди.
А очи — как дым!

А сердце — как дым!
Так радостно жизнь
уберечь молодым!

И больно сказала
Седая мать:
«Мой милый,
Устала я плакать и ждать.

Я знаю, как много
Страданий в бою.
Но больше боялась
За совесть твою.

Скажи: человеком
На фронте ты был?..»
И глухо сказал он:
«Семнадцать убил…»

И годы — как дым,
И радость — как дым,
Так горестно жизнь потерять
молодым!..

И больше никто
Говорить не мог.
И молча солдат
Ступил за порог.

А сзади, как водная
Муть глубока,
Глазами старухи
Смотрела тоска.

Он шел к горизонту,
Тоска — впереди,
И орден…
Дрожал у него на груди.

Ах, бедная мать!
Ах, добрая мать!
Кого нам любить?
Кого проклинать?


В 1924 году молодого комсомольского поэта и журналиста направили на учёбу в Москву. Новые знакомства, громкие имена, жаркие споры… Стремительно ворвавшись в московскую поэтическую жизнь второй половины 20-х годов, Уткин быстро стал известен. Выходит первая, а затем и вторая книжка его стихов. Нарком просвещения А.Луначарский, человек сам по себе неординарный, откликнулся на них весьма положительной рецензией: "Уткину присущ чрезвычайно мягкий гуманизм, полный любовного отношения к людям. Эта любовь не сентиментальна. Она горяча и убедительна. Она совершенно легко сочетается с мужеством революционера и порою даже с необходимой для революционера жестокостью… Но там, где обе эти ноты-  сознание революционного долга, заключающегося в служении перестройке на высших началах всей человеческой жизни, и сердечная нежность - соединяются в один аккорд, получается особенно очаровательная музыка. Она и слышится в строфах Уткина".

Луначарский верно подметил тут особенность многих стихов Иосифа Уткина, очень для него характерную: сочетание «чрезвычайно мягкого гуманизма» — и «мужества революционера», «сердечной нежности» и «сознания революционного долга». Поэту досталось жестокое время, и он никогда не прятался за спинами других.

Если я не вернусь, дорогая,
Нежным письмам твоим не внемля,
Не подумай, что это — другая.
Это значит… сырая земля.

Это значит, дубы-нелюдимы
Надо мною грустят в тишине,
А такую разлуку с любимой
Ты простишь вместе с родиной мне.

Только вам я всем сердцем и внемлю.
Только вами и счастлив я был:
Лишь тебя и родимую землю
Я всем сердцем, ты знаешь, любил.

И доколе дубы-нелюдимы
Надо мной не склонятся, дремля,
Только ты мне и будешь любимой,
Только ты да родная земля!


В период учёбы в институте, во второй половине 20-х годов, и происходило формирование Уткина как поэта со своим собственным голосом в литературе. Для русской поэзии те годы были годами поиска новых форм и новых тем. Только-только ушёл из жизни Сергей Есенин, стремительно восходила на поэтический небосклон звезда Владимира Маяковского.

«Комсомольские поэты» 20-х годов… Михаил Светлов, Иосиф Уткин, Александр Жаров, Александр Безыменский, Михаил Голодный, Борис Корнилов… Это потом уже кто-то из них заматереет, а кто-то погибнет. По-разному сложатся их судьбы, и совсем неодинаковым окажется их вклад в литературу. А тогда всем им было около 25-ти, все они были молоды, влюбчивы и талантливы - каждый по-своему.


И.Уткин и М.Светлов

В январе 1928 года группу молодых поэтов, среди которых был и Иосиф, направили в двухмесячную поездку за границу. Они своими глазами увидели Чехословакию, Австрию, Италию, Францию и десять дней провели в Сорренто, у Горького. Беседовали, читали стихи, спорили. Горький в те дни написал Сергееву-Ценскому: «Сейчас у меня живут три поэта: Уткин, Жаров, Безыменский. Талантливы. Особенно первый. Этот далеко пойдёт»…

На столе — бутылка водки,
Под столом — разбитый штоф.
Пью и плачу я… ах, вот как
Обернулась ты, любовь!

Я — и душу, я — и тело…
Я и водку начал пить…
Для меня ты не хотела
Юбки новой позабыть.

Ах, всё чаще, чаще, чаще
Вижу я твоё манто.
Проезжает моё счастье
В лакированном авто.

Юбка, шляпка дорогая,
Сумка с модным ремешком…
Наплевать… Любовь, я знаю,
Ходит под руку пешком.

Он не знает, он не спросит,
Любишь ты или шалишь.
Поиграет он и бросит,
И укатит в свой Париж.

Побледнеют твои губы,
Ручка высохнет твоя…
Кто тебя тогда полюбит,
Парижаночка моя?

Кто такая — не она ли
Ходит в кофте голубой?..
На каком-нибудь канале,
Может, свидимся с тобой?


С годами в творчестве Уткина всё более и более проступала та сама «сердечная нежность» и тот самый «чрезвычайно мягкий гуманизм, полный любовного отношения к людям», которые уже по первым его стихам подметил Луначарский. Постепенно выяснялось, что даже, казалось бы, сугубо публицистические темы поэт предпочитает отражать вовсе не барабанным боем, а какой-то только ему свойственной «очаровательной музыкой» (тоже определение Луначарского). Маяковский, хорошо знавший Уткина и прекрасно ведь понимавший его талант, в духе того времени нередко высмеивал неуместный в революции лиризм его стихов - то, что тогда клеймили как пошлость и мещанство:

О бард,
сгитарьте тарарайра нам!
Не вам
строчить
агитки хламовые!
И бард поёт,
для сходства с Байроном
на русский
на язык
прихрамывая.


Не исключено, что подобные выпады Маяковского по поводу стихов Уткина объяснялись, главным образом, тем, что он, по словам Евтушенко, просто-напросто ревновал, «по-детски завидуя его успеху у женщин, его роскошной игре на биллиарде (хотя сам был тоже очень сильным игроком)».

«Сегодня не личное главное, // А сводки рабочего дня…». Эти строки из популярной в 70-е годы песни, вызывавшие тогда лишь некую ностальгию по героическим незастойным временам, на стыке очень героических 20-х и 30-х годов многими воспринимались буквально. Да вот и Маяковский писал (в стихотворении «О дряни», от имени висящего на стене портрета Маркса):

… Скорее
головы канарейкам сверните —
чтоб коммунизм
канарейками не был побит!


Одной из таких «канареек» стал Иосиф. Весной 1929 года журнал «Молодая гвардия» в статье под названием «Иосиф Уткин как поэт мелкой буржуазии» заклеймил его как «мещанина». Это было уже серьёзно. За это ещё не сажали, но уже травили…

Мне всегда зимою снится —
Этот сон я берегу —
Серебристая синица
Звонко плачет на снегу.

А подвыпивший прохожий
Метит камнем в певчий цвет.
Правда? как это похоже
На твою судьбу, поэт!..

В мае нежность постучится,
Грея крыши, плавя снег,
И влюбился под синицу
Тот же самый человек!

В день, когда борьба воскреснет,
Он согреет гнев и пыл
Боевой, походной песней —
Той, что я ему сложил!..

Ты, поэт, борьбой измучен?
Брось, борьба во всём права!
Гнев и нежность нас научат
Уважать твои слова…


Самое начало 30-х годов словно бы выпало из творчества Уткина. Лишь к середине десятилетия к нему в полной мере возвращается его неповторимый поэтический голос: прежде всего он лирик, даже если пишет на злобу дня. Никакой манерности, вычурности, никаких диковинных форм - классическая простота, предельная искренность, любовь, нежность и боль.

На вокзале хмуро… сыро…
Подойти сейчас к кассиру
И сказать без всякой фальши:
«Дайте мне билет подальше.
Понимаете… мне худо…»

А кассир: «Билет?.. Докуда?
До какого то есть места?»
— «Неизвестно!»
— «Не-из-вест-но?
А в каком, простите, классе?»

Пригибаюсь к самой кассе:
«Хоть на крыше, хоть в вагоне!..
Пусть в огонь!
Но только пусть
Этот поезд не догонит
Ни моя любовь,
Ни грусть…»


Вспоминая о своих встречах с поэтом, известный советский художник-график Борис Ефимов так описывал его внешность: "Иосиф Уткин… Ему больше к лицу была бы другая, не такая безобидная фамилия. Например, Орлов или Ястребов. На худой конец, Дроздов или Соколов. Он был статным, стройным, с горделивой осанкой, с волнистой копной непокорных волос, что называется, «красавец-мужчина». Под стать внешности были и его стихи - красивые, звонкие…"

Одинокий, затравленный зверь, —
Как и я, вероятно, небритый, —
Он стучится то в окна, то в дверь,
Умоляя людей: «Отвори-и-те…»

Но семейные наглухо спят.
Только я, не скрывая зевоты,
Вылезаю к товарищу в сад,
Открываю окно: «Ну, чего ты?..»

Что поделаешь… ветру под стать,
У семейных считаясь уродом,
Не могу, понимаете, спать,
Если рядом страдает природа!..


Характерной особенностью его стихов является их напевность. Фактически, почти все его стихи представляют собой готовые песенные тексты и легко ложатся на музыку.

[…] В смертельные покосы
Я нежил, строг и юн,
Серебряную косу
Волнующихся струн.

Сквозь боевые бури
Пронёс я за собой
И женскую фигуру
Гитары дорогой!


В довоенные годы слово «бард» вовсе не имело того смысла, которое мы вкладываем в него теперь. Тем более поразительно, что в приведённой выше эпиграмме Маяковский называет Иосифа Уткина именно «бардом». И по какому-то удивительному совпадению в качестве текста для своей самой-самой первой песни, написанной в конце 1962 года, Сергей Никитин выбрал именно стихотворение Иосифа Уткина. Стихотворение называется «В дороге»:

Ночь, и снег, и путь далёк;
На снегу покатом
Только тлеет уголёк
Одинокой хаты.

Облака луну таят,
Звёзды светят скупо,
Сосны зимние стоят,
Как бойцы в тулупах.

Командир усталый спит,
Не спешит савраска,
Под полозьями скрипит
Русской жизни сказка.

… Поглядишь по сторонам —
Только снег да лыжни.
Но такая сказка нам
Всей дороже жизни!



https://www.youtube.com/watch?v=kicXMdxa8J4[

В репертуаре Сергея Никитина есть и другие песни на стихи Иосифа Уткина. Например, текст популярной «бардовской» песни, известной под названием «Любовь моя, Снегурочка», - это стихотворение Иосифа Уткина «Снегурочка», написанное им незадолго до войны:

Любовь моя, снегурочка,
Не стоит горевать!
Ну, что ты плачешь, дурочка,
Что надо умирать?

Умри, умри не жалуясь…
Играя и шутя,
Тебя лепило, балуясь,
Такое же дитя.

Лепило и не думало,
Что не весёлый смех —
Живую душу вдунуло
Оно в холодный снег!

И что, когда откружится
Безумный этот вихрь,
Останется лишь лужица
От радостей твоих…


Стихотворение называется «Типичный случай», оно было написано Уткиным в середине 30-х годов:

Двое тихо говорили,
Расставались и корили:
«Ты такая…»
«Ты такой!..»
«Ты плохая…»
«Ты плохой!..»
«Уезжаю в Ленинград… Как я рада!»
«Как я рад!!!»

Дело было на вокзале,
Дело было этим летом,
Всё решили. Всё сказали.
Были куплены билеты.
Паровоз, в дыму по пояс,
Бил копытом на пути:
Голубой курьерский поезд
Вот-вот думал отойти.

«Уезжаю в Ленинград… Как я рада!»
«Как я рад!!!»

Но когда чудак в фуражке
Поднял маленький флажок,
Паровоз пустил барашки,
Семафор огонь зажёг…
Но когда…
Двенадцать двадцать.
Бьёт звонок. Один, другой.
Надо было расставаться…

«До-ро-гая!..»
«До-ро-гой…»
«Я такая!»
«Я такой!»
«Я плохая!»
«Я плохой!»
«Я не еду в Ленинград… Как я рада!»
«Как я рад!!!»



http://www.youtube.com/watch?v=o5kLB_GQlZY

Из уже упомянутых воспоминаний Бориса Ефимова: "В предвоенные годы Уткин продолжал вращаться в «высшем свете» столицы с утвердившейся репутацией покорителя женских сердец. Казалось, он войдёт в историю литературы этаким не очень серьёзным, временно модным поэтом, о которых с такой иронией писал Маяковский. Но грянувшая вскоре Великая Отечественная война стала суровой и беспристрастной проверкой людей, их подлинной сущности. Уткин успешно выдержал это испытание…"

Над землянкой в синей бездне
И покой, и тишина.
Орденами всех созвездий
Ночь бойца награждена.

Голосок на левом фланге:
То ли девушка поёт,
То ли лермонтовский ангел
Продолжает свой полёт.

Вслед за песней выстрел треснет —
Звук оборванной струны.
Это выстрелят по песне
С той, с немецкой стороны.

Голосок на левом фланге
Оборвётся, смолкнет вдруг…
Будто лермонтовский ангел
Душу выронит из рук…


С самого начала войны Уткин стал фронтовым журналистом и фронтовым поэтом. Многие из его страстных стихов той поры написаны непосредственно на передовой, в блиндажах и окопах. Никогда ещё не писал он так много стихов, как в военные годы. И это вовсе не было какой-то особой публицистической поэзией, нет! В его военных стихотворениях мы видим ту же искренность, ту же простоту формы и ту же напевность, которые и составляют его поэтический стиль. Ибо, как писал сам поэт, «лирика есть не жанр, как у нас наивно привыкли думать, а натура художника».

Это были стихи о людях на войне, стихи о бесстрашии, о верности и о родной земле. Его военные стихи помогали бойцам выжить и победить, их знали, их читали в перерывах между боями, их пели…

Лампы неуверенное пламя.
Непогодь играет на трубе.
Ласковыми, нежными руками
Память прикасается к тебе.

К изголовью тихому постели
Сердце направляет свой полёт.
Фронтовая музыка метели
О тебе мне, милая, поёт.

Ничего любовь не позабыла,
Прежнему по-прежнему верна:
Ранила её, но не убила
И не искалечила война.

Помню всё: и голос твой, и руки,
Каждый звук минувших помню дней!
В мягком свете грусти и разлуки
Прошлое дороже и видней.

За войну мы только стали ближе,
Ласковей. Прямей. И оттого
Сквозь метель войны, мой друг, я вижу
Встречи нашей нежной торжество.

Оттого и лампы этой пламя
Для меня так ласково горит,
И метель знакомыми словами
О любви так нежно говорит…


Это стихотворение было опубликовано 19 мая 1944 года. Через неделю, 27 мая, Иосифу Уткину исполнился 41 год. Через полгода, 13 ноября, самолёт, на котором он возвращался в Москву, потерпел катастрофу и разбился. Последней книжкой, что держал в руках погибший поэт, был томик Лермонтова…

Иосиф Уткин похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище.



Валентин Антонов, май 2009.
http://www.vilavi.ru/sud/300509/300509.shtml
Прикрепления: 3470254.jpg(7.8 Kb) · 3249952.jpg(14.8 Kb) · 7990754.jpg(22.0 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Среда, 30 Сен 2015, 21:56 | Сообщение # 36
Группа: Администраторы
Сообщений: 6051
Статус: Offline
К 120-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ СЕРГЕЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА ЕСЕНИНА


С модной тростью,
В смокинге цивильном,
Он ходил, шокируя цилиндром
Революционную Москву:
Барду, избалованному славой,
Нравилось мальчишеской забавой
Волновать неверную молву.

А ночами мастером суровым,
Раздвигая зрение над словом,
Он вгрызался в недра языка.
Каторжна была его работа.
Но светлы мгновения полёта
Над рябым листом черновика.

Снова неожиданным ознобом
Он идёт по сумрачным сугробам
Сквозь колонны скорби и любви,
Чтобы снова вспыхнуть, как легенда,
Воплотившись в бронзу монумента,
В храм нерукотворный на крови.

Грустный, словно музыка из сада,
Нежный, словно лепет звездопада,
Вечный, словно солнечный восход,
Кто же он, как не сама природа, –
Юноша, пришедший из народа
И ушедший песнею в народ?!
Ю.Паркаев


Цветы мне говорят: «Прощай!..»
Сергей Есенин

Это только кажется,
Что травы
Говорят прощальные слова!..
Ты стоишь,
Весёлый и кудрявый,
Выпуская май из рукава.

А в ногах – не золото,
Не жемчуг,
А луга, да неба синева,
И роса…
И губы сами шепчут
Вещие бессмертные слова.

А над полем золотится вечер,
Льётся звон в вечерней тишине…
Это Русь идёт к тебе навстречу
В материнском старом шушуне.

Ты глядишь
Влюблённый из влюблённых,
На её бесхитростный наряд,
И луга в ромашковых коронах
Не «прощай»,
А «здравствуй!» – говорят.
Ю.Паркаев


Ещё не поросли тропинки,
Что слышали твои шаги.
И материнскою косынкой
Ещё пестрят березняки.

И говор леса, говор дола,
И говор горлинок в лесах
Зовут тебя к родному дому,
Счастливого или в слезах.

Им всё равно, каким бы ни был, –
Найдут и ласку и привет.
По вечерам играет рыба
И бабочки летят на свет.

И розовеющие кони
В закатном отсвете храпят.
И в голубых туманах тонет
Пугливый голос жеребят.

Всё ждёт тебя.
Всё ждёт, не веря,
Что за тобой уж столько лет
Как наглухо закрыты двери
На этот самый белый свет.

Ты нам оставил столько сини!
А сам ушёл, как под грозой,
Оставшись
На лице России
Невысыхающей слезой.
В.Фирсов


Есенинское небо над Россией
Раскинулось, как голубой шатер,
А в поле василек хрустально-синий
Ведет с ромашкой звонкий разговор.

Звенит листвою изумрудной лето,
Звучат незримые колокола,
Березы - сестры русского рассвета -
Сбежались у околицы села:

В них жажда жить до трепета, до дрожи,
Им повезло - он здесь бродил в тиши.
На их коре, на их шершавой коже -
Тепло его ладоней и души.

Он чувствовал в родном многоголосье
И многоцветье, близко и вдали,
Как во поле колышутся колосья
России всей и всей большой земли.

Он видел, как ложится синий вечер
Пушистой шалью на плечи села.
И в ельнике ему горели свечи,
И в городе земля его звала...

Он так любил, что мы забыть не в силах
Тоску поэта, радость и печаль.
Ведь главная любовь его - Россия -
Земля добра и голубая даль.

И в дом его со ставнями резными
По-прежнему мы входим не дыша.
Сергей Есенин - то не просто имя, -
России стихотворная душа.
Т.Зубкова


Поле – поле, грусть святая,
Пьёт живую влагу рос.
Паутина улетает
В край есенинских берез.

Раскраснелось бабье лето,
Жухлым золотом поля.
Где-то песня не допета,
О тебе, моя земля.

Клён опавший, лист сгоревший,
Крик прощальный журавлей.
От тальянки, охмелевший,
Синеглазый, соловей.

Песня ноту в небо тянет,
Душу, вынимая вновь.
Не угаснет, не увянет,
Русь, к тебе его любовь.

Леса кудри золотые,
Ветер тихо шевельнёт.
В песне, где слова живые,
Голос Родины живёт.

Он поклон земле родимой,
Шлёт, душой пронзив века.
Грусть души его ранимой,
Бесконечна, как река.
Н.Самкова


Растеклась пелена осенняя,
распогодилась при луне.
Я возьму, перечту Есенина:
"Шаганэ моя... Шаганэ..."

Потеряются между строчками
и хандра моя и печаль.
Листья падают многоточием..
То ль жаль мне их...То ль не жаль...

Растворяется мгла осенняя,
новым чувством волнуя кровь.
Осень - это душа Есенина
и, конечно, его любовь...
С.Семенов


Догорает костер рябиновый.
Снова осень. Плачут дожди.
Я вернусь к тебе, Константиново!
Ты чуть-чуть меня подожди.

Я вернусь к тебе обязательно,
Мне теперь без тебя не жить.
Поняла теперь окончательно,
Что нельзя тебя не любить.

Под курлыканье журавлиное
Я зайду в тот знакомый сад.
Полыхает костер рябиновый
И горит над рекой закат.

Обниму я знакомый тополь,
По тропинке к реке пройдусь.
Ни Босфор, ни Константинополь
Не заменят матушку-Русь.

Догорает костер рябиновый.
Скоро, скоро туда вернусь!
Я люблю тебя, Константиново!
Я люблю тебя, моя Русь!
С.Пересветова


Люблю его особенной любовью,
Проникшись всеми силами души
В его стихи, пропитанные болью,
Рожденные раздумьями в тиши.

Он лишь ему присущим нежным слогом
Делился всеми чувствами, как мог,
Но не успел нам рассказать о многом,
Не дописал простых, красивых строк.

В родной "стране березового ситца"
С растерзанной, измученной душой,
Он, раненая коршунами птица,
Обласкан был природою одной.

И как береза в хмурый день осенний,
Склонил вдруг ветви до самой земли,
Ты не один грустишь, Сергей Есенин,
Позволь с тобою погрустим и мы.
С.Майская


Есенина читаю каждый день…
Россия в снег, как в серебро одета.
А где-то на земле цветёт сирень,
И девушка в накидке лёгкой где-то.

Всё ждёт и не дождётся соловья,
Что пел весенней ночью у калитки.
Цветные иноземные открытки
Летят в его российские края.

И мчатся сани, расписные сани,
Взметая снег до звёздного ковша.
Под бубенцы завьюженной Рязани
Поёт и плачет русская душа.

Уже в другом столетье вороные
Его несут по серебру России.
Голубоглазый.
Шапка набекрень…
А где-то на земле цветёт сирень.
Валео Мн


Друг мой... Ну как же так случилось.
Не знал тебя я лично никогда,
Но ты - частица светлого прозренья,
Когда с кладбища выходил тогда
В мою главу вонзилось вдохновенье.

Ты вдохновил меня писать стихи
О жизни, о судьбе прекрасной
Быть может на меня и смотришь ты
Твоя душа воистину потрясна.

Твои стихи запомню навсегда
Перечитаю книгу в воскресенье
Покойся в мире, пролетят года
Но память не затрётся в поколеньях.

И не забуду я тебя вовек
Того поэта, под земельной сенью
Мой верный друг, товарищ, человек
Со светлым именем - СЕРГЕЙ ЕСЕНИН.
(с)
Прикрепления: 7306858.jpg(9.9 Kb) · 7633668.jpg(9.7 Kb) · 9024536.jpg(11.7 Kb) · 6284929.jpg(8.4 Kb) · 9054844.png(60.3 Kb) · 2862548.jpg(10.2 Kb) · 4308953.png(51.0 Kb) · 9547186.jpg(8.5 Kb) · 5805777.jpg(8.2 Kb) · 3405101.jpg(13.7 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Четверг, 31 Мар 2016, 16:16 | Сообщение # 37
Группа: Администраторы
Сообщений: 6051
Статус: Offline
«Старый мальчик» русской поэзии
К 80-летию Кирилла Ковальджи


Пареньку на старом снимке - всего шестнадцать лет. Наверное, теперь только сам Кирилл  и может сказать, почему в первый послевоенный год паренёк этот предпочитал пользоваться окном вместо дверей. Всё у него было ещё впереди, и все ещё были живы…
Из стихотворения, написанного ровно 63 года назад, 7 марта:

Вот скатился на пол яркий уголь,
Прокатился, шипя, засверкал,
Но как будто от силы недуга
Становился всё менее ал.

Постепенно тускнел, остывая,
Почернел… совершенно погас…
Я задумался: участь такая,
Может быть, ожидает и нас.

Может быть, романтический путник
Надевает в итоге халат.
Вместо чуда сбываются будни…
Знаю. Слышал. Все так говорят.

Всё под старость считают химерой —
Так всегда в нашем кратком веку…
Я себя заставляю поверить,
Но поверить я всё ж не могу!


Его первым литературным наставником был Пушкин. Огромный однотомник с картинками вначале манил, а потом, когда мальчик научился читать, - очаровывал.

- Ещё шла война, когда я в девятом классе влюбился и стал писать стихи. Это увлечение оказалось куда сильнее влюблённостей, которые сменяли одна другую. К концу школы у меня в тетрадях накопилось около трёхсот стихотворений. Жил я в провинции (в Аккермане, переименованном в 1944-ом году в Белгород-Днестровский), никаких живых поэтов в глаза не видел… Интуитивно чувствовал, что время не было моим, потому писал для себя, своих друзей и подруг. Большинство начальных стихов так и осталось неопубликованным. Но это не значит, что я от них отказался…

«Когда я влюбился и стал писать стихи»… Полагаю, что тут всё не так. Почти уверен, что влюбился он впервые вовсе даже не в девятом классе, и уж точно знаю, что первое своё стихотворение будущий русский поэт написал гораздо раньше и не по-русски - случилось это с ним в первом классе румынской школы. Тогда же, впрочем, произошло и первое его знакомство с нравами литературной (и не очень литературной) критики, надолго отбившее у мальчика всякую охоту самому писать стихи. А потом — потом пришла война, на какое-то время ставшая для него «главным интересом»:

Война застала меня в Аккермане. Но отец решил нас отвезти подальше от войны, в Одессу, считая, что это глубокий тыл. А когда в Одессу пришли румыны, мы вернулись в Аккерман. Границы ходили через меня, и фронты. Хотя и мы бегали. Сначала на восток, в Одессу, а в сорок четвёртом году в Румынию, в городок Калафат. Как только Румыния сдалась, мы опять вернулись домой в Аккерман…

Пушкин и война… Удивительное и странное это единение - оно и формировало его душу...

Его стихи к окончанию школы были опубликованы в местной газете. Это была первая его публикация. Кириллу тогда очень хотелось в Литературный институт. Но не получилось. Отец отговорил: «Стихи - не профессия. Они твоя любовь». Недолгая учёба в одесском институте «на инженера» была прервана арестом отца поздней осенью 1947 года. Мать осталась одна, и Кирилл перевёлся в Белгород-Днестровский учительский институт. Лишь через несколько лет, неожиданно для себя получив вызов, он всё-таки приехал с «красным дипломом» в Москву и поступил в тот самый Литературный институт.

- На радостях я две недели шатался по Москве - ездил наугад, шёл куда глаза глядят. И, знакомясь со столицей, увидел больше, чем за многие последующие годы…


Воспоминания К.Ковальджи о годах, проведённых им в Литературном институте, о его однокашниках, будущих известных и неизвестных литераторах, о маститых педагогах и о самом том времени - это и «Встречи с Долматовским», и воспоминания о Фёдоре Сухове, и «Весенний «Март».

Вообще, воспоминания Кирилла Ковальджи, эти его «Моментальные снимки» и «Мою мозаику» -  читать необычайно интересно. Необычайно. Словно короткие и яркие вспышки выхватывают из темноты ушедших лет, казалось бы, совершенно незначительные детали, лица, предметы, события…

Зачеркнула, отвернулась — удаляется, уходит…
Календарь меня из кадра вытесняет и уводит,
а за дверью мокрый ветер до рассвета колобродит, —
что такое происходит, что такое происходит?

В темноте воспоминанье спотыкается и бродит,
листопады старых писем под любым кустом находит,
а глумливые вороны свои выводы выводят, —
что такое происходит, что такое происходит?

Пепел тихо оседает, с головы уже не сходит,
за нос водит заваруха, а с ума старуха сходит,
рельсы мимо остановок поезда в туман уводят,
что-то в мире происходит, происходит, происходит…


Его стихи, как и его проза - они изысканны. И я говорю сейчас не только о форме и не столько даже о форме, на мой взгляд, она безупречна. Нет, я вовсе не о том. Естественный, неразделимый на части сплав интеллекта, мудрости, нравственного здоровья и литературного таланта, вот что такое его стихи и его проза. Этому не учат в институтах, этому невозможно научить. Это или есть, или этого нет.

Возможно, я пристрастен, хотя изо всех сил стараюсь быть объективным. Ну да, я пристрастен! А как может быть иначе? Зная Ковальджи не первый уже год, могу ко всем цитатам и выпискам добавить ещё и то, чего в них не найдёшь. Вот что: все его стихи, все его опубликованные воспоминания, наблюдения и размышления - они вовсе не напоказ написаны или как-то «приглажены», припудрены» и «дотянуты» до какого-то «возвышенного» уровня. Вовсе нет!

Во всём им написанном нет ни капельки лицемерия, фальши, насилия над собственной натурой. Он и в обыденной жизни точно такой же, как в своих стихах: ироничный, мудрый, деликатный, иногда - в меру физических сил - взрывной, но всегда в высшей степени порядочный.

Край судьбы ощутив
всеми фибрами, кожей
за обшивкой, за тонким листом,
за стеклом,

я лечу, как болид,
обегаемый дрожью,
в оболочке стальной
с неподвижным крылом.

Подо мной пустота,
неземное зиянье,
высота без опор
и пространства провал,

и свистящая скорость —
на месте стоянье,
стюардесса вино
наливает в бокал…


«Надо бы просто поставить оценку и промолчать, но требуют слов. Не так часто стихи вызывают восторг. Это шедевр. Спасибо» - так об этом стихотворении отозвался Валерий Новожилов.


Ожил в сумерках магнитофон,
ленту старую сводит судорога,
воскресает весёлая сутолока,
хохот, тост, хрусталя перезвон.

Снова вместе мы, живы родители,
сомневаться в удаче нельзя:
там любимые нас не обидели,
и не стали врагами друзья.

Голоса…
Словно чёртик из ящика,
прямо в комнату — праздничный час.
Чудеса! Только в то настоящее
не пускают из этого нас.
Там не ведают всё, что последует,
и не надо. Пускать нас не следует.

Ещё раз прокрути,
ещё раз…


«Пишу стихи и прозу давно - с середины прошлого века. Печатаюсь тоже с тех пор, но никогда особенно заметен не был. Не старался быть «в русле», предпочитал оставаться самим собой. Только теперь, к старости, стал писать лучше». - такие строки предпослал К.Ковальджи своим стихотворениям.

Есть поэты (и их немало), которых часто навещает вдохновение, но которым просто нечего сказать другим людям. Есть поэты, прочно оседлавшие Пегаса, но стихи которых столь же изощрённы по форме, сколь и холодны по сути.

Что главное в поэте? Умение ли подбирать незатасканные рифмы? Или чувство ритма, которому позавидовал бы Фред Астер? Или обширные гуманитарные познания, позволяющие ему непринуждённо проводить параллели и отыскивать истоки? Или энциклопедическая память, хранящая тысячи строк, написанных его коллегами во все века? Или безошибочное понимание того, что ждёт от него читатель теперь? Что же главное в поэте?..

Всё это, наверное, нужно. Именно этому учат в литературных институтах. Но всё это - не главное. Поэт никогда не станет настоящим поэтом, если «масштаб личности» - мелковат. Ковальджи - он личность в полном смысле слова, и это, быть может, главное в нём.

«Я вас люблю и помню ещё с журнала «Юность»… В жизни К.Ковальджи было два журнала «Юность». Первый, рукописный, он сделал ещё в школе, во втором - в том самом знаменитом нашем журнале, который существует и теперь, но который был особенно популярен и востребован в последние десятилетия СССР - он долгие годы заведовал отделом критики.

Новая книга —
оказывается, я её уже читал.
Новый фильм —
оказывается, я его уже видел.
Незнакомый город —
почему-то знаком.
Потрясающая новость —
я её уже слышал.

Сегодняшнюю газету
я читал давно,
у сегодняшнего моря
вчерашние волны,
на сегодняшней сцене
вчерашний спектакль,
только актёры другие,
другие…

Этого воробья
я уже видел,
эту кошку
я уже гладил,

Эту женщину
я уже любил,
этого малыша
я уже вырастил,
это вино
я уже пил…

Я живу,
но я уже жил.


Ковальджи учился в Литературном институте в те годы, когда страна отряхивалась от военного оцепенения, когда в её культурной жизни всё настойчивей пробивались ростки чего-то нового, ещё непонятного, но так непохожего на довоенные образцы. Будущие кумиры миллионов, они ведь были тогда очень молоды.

Ф.Искандер, Ю.Трифонов, Е.Евтушенко, В.Солоухин, Р.Рождественский и другие -кто немного постарше, кто чуточку моложе. Удивительная аура тех неповторимых лет.

Б.Пастернак, Л.Мартынов, И.Сельвинский, А.Тарковский, Я.Смеляков, Е.Долматовский… Как говорится, старшие товарищи, на которых молодёжь смотрела снизу вверх. Хотя… если судить по этому снимку, то К.Ковальджи смотрит на Тарковского вроде бы сверху вниз? Но это лишь на снимке.


Воспоминания Ковальджи о встречах с этими людьми читаются на одном дыхании. Воспоминания эти поистине бесценны. Тонко подмеченные детали, вскользь брошенные фразы и, казалось бы, несущественные мелочи создают объём и говорят зачастую гораздо больше пространных жизнеописаний.
Вот, к примеру, кусочек из его воспоминаний об А.Тарковском, проникнутых удивительной теплотой, местами даже трогательных. Кирилл познакомился с ним зимой 1956-57 года. Познакомился и с его творчеством, и даже с творчеством Мандельштама - так получилось, что именно Тарковский открыл для него мир Мандельштама. Познакомился и потом много раз бывал у него в гостях.

В своих воспоминаниях, как и в своих стихах, Ковальджи предельно откровенен и одновременно, предельно деликатен. Там нет ни конформизма, ни кокетства, ни самолюбования, зато там есть изрядно приправленная иронией и теперь уже немного усталая мудрость, спокойная мудрость немало повидавшего на своём веку человека.

Что-то я забыл, что-то я забыл,
и никак не вспомню,
все дела я перебрал:
что же я забыл?
День прошёл, а перед сном
я внезапно понял:
собирался я звонить
той, кого любил…


Перечитывая его стихотворения, я вдруг поймал себя на мысли, что мне очень трудно выбрать из них что-то немногое, для показа, и пройти с сожалением мимо остальных. Потому что, по большому-то счёту, все его стихи, вот все они в целом - это словно один большой, красивый, хорошо сбалансированный и необыкновенно цельный метастих.

Любовь не умирает —
улетучивается,
как в комнате — духи,
как на цветах роса…
Любовь не умирает —
только мучается
и тает, как без веры —
чудеса.

Любовь необеспеченными
вечностями
за миг расплачивается
сполна,
и как легко
свечением увенчивается,
так и развенчивается
она…


Характерная черта всякого таланта - это его непонятная многим разбросанность, то непередаваемое ощущение данной тебе божественной силы, рвущейся наружу и заставляющей человека раскрывать себя в новом и по-новому. И пусть черта эта не достаточная, но - необходимая.

Ещё одной совершенно естественной чертой талантливого человека является ощущение им своей внутренней свободы - того, что можно было бы назвать суверенностью его личности. Того, что проявляется и в обыденной жизни человека, и в его художественном творчестве: все свои поступки такой человек сверяет с некими внутренними эталонами, которые всегда имеют у него приоритет над эталонами внешними. Но тут есть нюансы: эталон эталону рознь.

Люби, пока не отозвали
меня. Люби меня, пока
по косточкам не разобрали
и не откомандировали,
как ангела, за облака.

Люби, пока на вечной вилле
не прописали и Господь
не повелел, чтоб раздвоили
меня на душу и на плоть.
Люби, пока земным созданьем
живу я здесь, недалеко,
пока не стал воспоминаньем,
любить которое легко…


«И кому-то воображаемому, которому нужен я. Но таковой, боюсь, не предвидится»… Эти строки были написаны им ровно десять лет назад. Понимает ли Кирилл Ковальджи теперь - этот скромный и светлый человек, талантливейший поэт и Личность с большой буквы - понимает ли он теперь, как он нужен всем нам?.. И что он для всех нас значит - для всех, кто его любит и ценит?.. И сколько таких людей, кому он подарил тепло своей души и надежду?..

Ничего не хочу!
Я открыл эту радость под старость.
Ничего не хочу.
Замечательно, что не хочу,
что по телу течёт и течёт
золотая усталость,
заливая года,
как оплавленным воском свечу.

Тишина заплела
в убедительном вечном повторе
всё, что будет и есть,
с тем, что было когда-то давно…

«Ничего не хочу», —
повторяет усталое море,
убаюкивает
перед завтрашним штормом оно.


Не сокрушайтесь от того, что море устало - это обманчивое впечатление. Тому пареньку со старого снимка, «старому мальчику» нашей поэзии и её патриарху - всего-то восемьдесят лет. Восемьдесят лет? Это верно лишь отчасти. Поэту столько лет, сколько лет его читателям. Восемьдесят лет? Какие, право, пустяки…

Валентин Антонов, март 2010.
http://www.vilavi.ru/sud/130310/130310.shtml

Жизнь была свободной и пленной,
без людей и с родными людьми —
расширяющейся вселенной
одиночества и любви.

Так случается и с империями,
исчерпавшими годы экспансии, —
и с вакансиями и с потерями,
оставлявшими память в запасе.

Жизнь свою я держу, как державу,
расстающуюся с безграничностью,
царство, где погулялось на славу
и я значился главной личностью.

Уважаю законы материи,
но пытаюсь руками усталыми
удержать любимцев империи,
покидаемой в темпе вассалами.

Время падать плодам переспелым,
время в землю закутаться зёрнам…
Стало белое чёрно-белым,
чёрно-белое стало чёрным.
***
Спаси меня от нищенской любви,
от дурачка, от немощи, от хама,
от текстов деревянных, как рубли
и от молчанья чёрного, как яма.

Спаси от карамазовской глуши,
от слова, истолкованного криво,
от нашей перекрученной души,
не соглашающейся быть счастливой.

Спаси меня от жалости к себе,
от злобы на того, кто невменяем,
спаси родных, живущих в скорлупе
и горько дорожащих этим раем.

Спаси друзей, забившихся в тупик
детей несчастных всероссийской порчи…
Зачем он мне, разумный мой язык,
когда пристало рыкать, выть по-волчьи?
***
Не умирала — умерла
перед рассветом в день осенний.
Пирог спекла. Под воскресенье
была по-детски весела.

Не умирала — умерла, —
твержу — сень Божьего крыла
ей миг мучений сократила,
но, Господи, ей страшно было:
свечу зажгла и уронила,
свою жиличку зря звала.

А я, не зная почему,
как будто кто ударил током,
проснулся в городе далёком,
уставился в немую тьму.

В безмолвии со всех сторон
готов к тому, что нет возврата
был до того, как телефон
взорвался в доме, как граната.

Себе внушаю виновато:
Был просто сон, стал вечный сон.
Открылась маме тайна эта.
Недолгий страх переключён
ей был на свет иного света.

Но — на полу. Но — неодета.
Одна во тьме. Последний стон…
Прости меня…
***
Когда на берегу морском
я в детстве строил замки из песка
лепил крепостные стены, башенки,
кубики домиков на террасах
под солнцем палящим
как над древней пустыней, —
я не догадывался, что строил Иерусалим.

Когда внезапные волны
били, смывая белые стены,
дома и храмы,
я возвращался упрямо,
начинал всё сначала,
сбивал упругий песок,
возводил между ветром и морем,
как между Сциллой и Харибдой,
небывалый град,
беспомощный и бессмертный…
***
Длительное счастье неестественно,
как остановившееся солнце,
слишком затянувшийся стоп-кадр…

Длительность относится к бессоннице,
бесконечность — это свойство горя,

но от быстротечности (у счастья),
и от бесконечности (у горя)
выпишет поэзия рецепт!
***
Построил, что хотел,
всех наделил пространством
своей души, ещё —
стеной от внешних вьюг.

Вот опыта годов,
прожитых ненапрасно,
осадок золотой —
он для тебя, мой друг.

Построил, что хотел
по всем заветам зодчества,
приладил и пригнал,
стесал, согласовал.

Но дует изнутри
холодным одиночеством,
куда-то все ушли,
а за дверьми — провал…
Прикрепления: 7835659.jpg(8.4 Kb) · 0561703.jpg(6.2 Kb) · 9937991.jpg(7.6 Kb) · 6769455.jpg(11.9 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Понедельник, 01 Авг 2016, 20:02 | Сообщение # 38
Группа: Администраторы
Сообщений: 6051
Статус: Offline

И я к высокому в порыве дум живых,
И я душой летел во дни былые;
Но мне милей страдания земные;
Я к ним привык и не оставлю их…»
М.Ю. Лермонтов


Передо мной лежит листок
Совсем ничтожный для других,
Но в нем сковал случайно рок
Толпу надежд и дум моих.
Исписан он твоей рукой,
И я вчера его украл,
И для добычи дорогой
Готов страдать - как уж страдал!
1830.


Настанет год, России чёрный год,
Когда царей корона упадёт;
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь;

Когда детей, когда невинных жен
Низвергнутый не защитит закон;
Когда чума от смрадных, мертвых тел
Начнет бродить среди печальных сёл,

Чтобы платком из хижин вызывать,
И станет глад сей бедный край терзать;
И зарево окрасит волны рек:

В тот день явится мощный человек,
И ты его узнаешь - и поймешь,
Зачем в руке его булатный нож:

И горе для тебя! - твой плач, твой стон
Ему тогда покажется смешон;
И будет всё ужасно, мрачно в нём,
Как плащ его с возвышенным челом.
1830.


Пора уснуть последним сном,
Довольно в мире пожил я;
Обманут жизнью был во всём
И ненавидя и любя.
1831.


Печаль в моих песнях, но что за нужда?
Тебе не внимать им, мой друг, никогда.
Они не прогонят улыбку святую
С тех уст, для которых живу и тоскую.

К тебе не домчится ни слово, ни звук, -
Отзыв беспокойный неведомых мук.
Певца твоя ласка утешить не может: -
Зачем же он сердце твоё потревожит?

О нет! одна мысль, что слеза омрачит
Тот взор несравненный, где счастье горит
Безумные б звуки в груди подавила,
Хоть прежде за них лишь певца ты любила.
1832.


Послушай, быть может, когда мы покинем
Навек этот мир, где душою так стынем,
Быть может в стране, где не знают обману,
Ты ангелом будешь, я демоном стану!

Клянися тогда позабыть, дорогая,
Для прежнего друга все счастие рая!
Пусть мрачный изгнанник, судьбой осужденный,
Тебе будет раем, а ты мне - вселенной!
1832.


Не призывай небесных вдохновений
На высь чела, венчанного звездой;
Не заводи высоких песнопений,
О юноша, пред суетной толпой.

Коль грудь твою огонь небес объемлет
И гением чело твое светло, -
Ты берегись: безумный рок не дремлет
И шлет свинец на светлое чело.

О, горький век! Мы, видно, заслужили,
И по грехам нам, видно, суждено,
Чтоб мы теперь так рано хоронили
Всё, что для дум прекрасных рождено.

Наш хладный век прекрасного не любит,
Ненужного корыстному уму,
Бессмысленно и самохвально губит
Его сосуд - и все равно ему:

Что чудный день померкнул на рассвете,
Что смят грозой роскошный мотылек,
Увяла роза в пламенном расцвете,
Застыл в горах зачавшийся поток;

Иль что орла стрелой пронзили люди,
Когда младой к светилу дня летел;
Иль что поэт, зажавши рану груди,
Бледнея пал - и песни не допел.
С.Шевирев, 1841.


Зачем, поэт, зачем, великий гений,
Явился ты так рано в этот мир,
Мир рабства, лжи, насилья и гонений,
Мир, где царил языческий кумир?..

Зачем судьба с таким ожесточеньем
Гнала тебя из-за пустых интриг
Трусливых бар, взлелеянных бездельем,
Когда клеймил их твой могучий стих?

Ты нужен был не царству бар и рабства,
А вот теперь, когда талантов нет,
Когда нас всех заело декадентство,
О, если бы ты жил теперь, поэт!

Твой мощный стих, могучие аккорды
Рассеяли б остаток прежней тьмы,—
Тогда бы по пути добра, любви, свободы
Пошли бы за тобой вперед со славой мы.
К.Хетагуров,1901.


Нет, не за то тебя я полюбил,
Что ты поэт и полновластный гений,
Но за тоску, за этот страстный пыл
Ни с кем неразделяемых мучений,
За то, что ты нечеловеком был.

О, Лермонтов, презрением могучим
К бездушным людям, к мелким их страстям,
Ты был подобен молниям и тучам,
Бегущим по нетронутым путям,
Где только гром гремит псалмом певучим.

И вижу я, как ты в последний раз
Беседовал с ничтожными сердцами,
И жестким блеском этих темных глаз
Ты говорил: «Нет, я уже не с вами!»
Ты говорил: «Как душно мне средь вас!»
К.Бальмонт


В этом сонном квартале,
Заповедно-пустынном,
Камни кое-что знали
О событьях старинных;
Камни, стражи печали,
Сокровенно молчали.

В том квартале забытом,
Среди улочек этих,
В сквере, солнцем залитом, -
Мысль о бедном поэте,
Гениальном поэте,
На дуэли убитом.

Он теперь изваянье,
Как любимые страстно
Горы, чьи очертанья –
Перед ним ежечасно;
Горы, чьи очертанья
Нерушимо-прекрасны.

Пятигорских небес
Синь и синие горы…
Мир блистает окрест,
Рядом главы собора;
Мир и синие горы
Вопрошает он взором.

Задал Лермонтов чудный
Свой вопрос одинокий,
Укоряюще-трудный,
Молчаливый, глубокий,
И застыл, одинокий,
Недоступный, далекий.

У отрогов Кавказа,
Погруженный в мечтанье,
Романтический образ,
Воплощенье страданья,
Романтический образ
Ждет ответ мирозданья.
(с)
Прикрепления: 4535625.jpg(5.3 Kb) · 8283683.jpg(10.6 Kb) · 7222667.jpg(9.4 Kb) · 8897652.jpg(9.2 Kb) · 0355555.jpg(12.1 Kb) · 0615184.jpg(10.2 Kb) · 5873488.jpg(10.5 Kb) · 3403388.jpg(11.5 Kb) · 7350770.jpg(10.1 Kb) · 8004638.jpg(9.5 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Вторник, 11 Окт 2016, 20:14 | Сообщение # 39
Группа: Администраторы
Сообщений: 6051
Статус: Offline
124 года со дня рождения Марины Цветаевой..


Солнцем жилки налиты
- не кровью -
На руке, коричневой уже.
Я одна с моей большой любовью
К собственной моей душе.

Жду кузнечика, считаю до ста,
Стебелек срываю и жую...
- Странно чувствовать так
сильно и так просто
Мимолетность жизни -
и свою.


Никто ничего не отнял!
Мне сладостно, что мы врозь.
Целую Вас — через сотни
Разъединяющих верст.

Я знаю, наш дар — неравен,
Мой голос впервые — тих.
Что вам, молодой Державин,
Мой невоспитанный стих!

На страшный полет крещу Вас:
Лети, молодой орел!
Ты солнце стерпел, не щурясь,
Юный ли взгляд мой тяжел?

Нежней и бесповоротней
Никто не глядел Вам вслед...
Целую Вас — через сотни
Разъединяющих лет.


Кто создан из камня,
кто создан из глины,-
А я серебрюсь и сверкаю!
Мне дело - измена,
мне имя - Марина,
Я - бренная пена морская.

Кто создан из глины,
кто создан из плоти -
Тем гроб и нагробные плиты...
- В купели морской крещена
- и в полете
Своем - непрестанно разбита!

Сквозь каждое сердце,
сквозь каждые сети
Пробьется мое своеволье.
Меня - видишь кудри
беспутные эти?-
Земною не сделаешь солью.

Дробясь о гранитные
ваши колена,
Я с каждой волной -
воскресаю!
Да здравствует пена -
веселая пена -
Высокая пена морская!


Мы с тобою лишь два отголоска:
Ты затихнул, и я замолчу.
Мы когда-то с покорностью воска
Отдались роковому лучу.

Это чувство сладчайшим недугом
Наши души терзало и жгло.
Оттого тебя чувствовать другом
Мне порою до слез тяжело.

Станет горечь улыбкою скоро,
И усталостью станет печаль.
Жаль не слова, поверь, и не взора,-
Только тайны утраченной жаль!

От тебя, утомленный анатом,
Я познала сладчайшее зло.
Оттого тебя чувствовать братом
Мне порою до слез тяжело.


Мы с Вами разные,
Как суша и вода,
Мы с Вами разные,
Как лучик с тенью.
Вас уверяю - это не беда,
А лучшее приобретенье.

Мы с Вами разные,
Какая благодать!
Прекрасно дополняем
Мы друг друга.

Что одинаковость
нам может дать?
Лишь ощущенье
замкнутого круга.


Когда снежинку, что легко летает,
Как звездочка упавшая скользя,
Берешь рукой - она слезинкой тает,
И возвратить воздушность ей нельзя.

Когда пленясь прозрачностью медузы,
Ее коснемся мы капризом рук,
Она, как пленник, заключенный в узы,
Вдруг побледнеет и погибнет вдруг.

Когда хотим мы в мотыльках-скитальцах
Видать не грезу, а земную быль -
Где их наряд? От них на наших пальцах
Одна зарей раскрашенная пыль!

Оставь полет снежинкам с мотыльками
И не губи медузу на песках!
Нельзя мечту свою хватать руками,
Нельзя мечту свою держать в руках!

Нельзя тому, что было грустью зыбкой,
Сказать: "Будь страсть!
Горя безумствуй, рдей!"
Твоя любовь была такой ошибкой, -
Но без любви мы гибнем. Чародей!


Не чернокнижница! В белой книге
Далей донских навострила взгляд!
Где бы ты ни был - тебя настигну,
Выстрадаю - и верну назад.

Ибо с гордыни своей, как с кедра.
Мир озираю: плывут суда,
Зарева рыщут... Морские недра
Выворочу - и верну со дна!

Перестрадай же меня! Я всюду:
Зори и руды я, хлеб и вздох,
Есмь я и буду я, и добуду
Губы - как душу добудет Бог:

Через дыхание - в час твой хриплый,
Через архангельского суда
Изгороди! - Всe уста о шипья
Выкровяню и верну с одра!

Сдайся! Ведь это совсем не сказка!
- Сдайся! - Стрела, описавши круг...
- Сдайся! - Еще ни один не спасся
От настигающего без рук:

Через дыхание... (Перси взмыли,
Веки не видят, вкруг уст - слюда...)
Как прозорливица - Самуила
Выморочу - и вернусь одна:

Ибо другая с тобой, и в судный
День не тягаются...
Вьюсь и длюсь.
Есмь я и буду я и добуду
Душу - как губы добудет уст.


Уедешь в дальние края,
Остынешь сердцем. - Не остыну.
Распутица - заря - румыны -
Младая спутница твоя...

Кто бросил розы на снегу?
Ах, это шкурка мандарина...
И крутятся в твоем мозгу:
Мазурка - море - смерть - Марина.


Идешь, на меня похожий,
Глаза устремляя вниз.
Я их опускала – тоже!
Прохожий, остановись!

Прочти – слепоты куриной
И маков набрав букет,
Что звали меня Мариной
И сколько мне было лет.

Не думай, что здесь – могила,
Что я появлюсь, грозя...
Я слишком сама любила
Смеяться, когда нельзя!

И кровь приливала к коже,
И кудри мои вились...
Я тоже была, прохожий!
Прохожий, остановись!

Сорви себе стебель дикий
И ягоду ему вслед, -
Кладбищенской земляники
Крупнее и слаще нет.

Но только не стой угрюмо,
Главу опустив на грудь.
Легко обо мне подумай,
Легко обо мне забудь.

Как луч тебя освещает!
Ты весь в золотой пыли...
- И пусть тебя не смущает
Мой голос из-под земли.


Белорученька моя, чернокнижница...
Невидимка, двойник, пересмешник,
Что ты прячешься в чёрных кустах,
То забьёшься в дырявый скворечник,
То мелькнёшь на погибших крестах,
То кричишь из Маринкиной башни:

"Я сегодня вернулась домой.
Полюбуйтесь, родимые пашни,
Что за это случилось со мной.
Поглотила любимых пучина,
И разрушен родительский дом".


Мы с тобою сегодня, Марина,
По столице полночной идём,
А за нами таких миллионы,
И безмолвнее шествия нет,
А вокруг погребальные звоны
Да московские дикие стоны
Вьюги, наш заметающей след.
А.Ахматова
Прикрепления: 8849481.jpg(7.3 Kb) · 8895361.jpg(6.3 Kb) · 9922972.jpg(7.4 Kb) · 9481929.jpg(9.9 Kb) · 1695580.jpg(5.7 Kb) · 6071415.jpg(7.1 Kb) · 2197372.jpg(8.3 Kb) · 9643941.jpg(6.8 Kb) · 0125803.jpg(4.2 Kb) · 0145343.jpg(9.9 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Вторник, 07 Фев 2017, 11:42 | Сообщение # 40
Группа: Администраторы
Сообщений: 6051
Статус: Offline
К 180-летию со дня гибели Александра Сергеевича Пушкина



Всё в жертву памяти твоей:
И голос лиры вдохновенной,
И слёзы девы воспаленной,
И трепет ревности моей,
И славы блеск, и мрак изгнанья,
И светлых мыслей красота,
И мщенье, бурная мечта
Ожесточённого страданья.
А.С. Пушкин


Худ. А.Ванециан. "Пушкин в Болдине"

Горит, горит печальная свеча,
И каплет воск с нее, как кровь, горячий.
И притаился вечер, замолчав,
Часы умолкли, – и нельзя иначе.

Ведь Пушкин пишет! Медлит чуть рука,
И пляшут тени на стене неясно.
Он пишет так, что каждая строка —
Как искра, не умеющая гаснуть.

Назло глупцам, лакеям, палачам,
Чтоб тронам царским не было покоя,
Горит, горит мятежная свеча,
Зажженная бессмертною рукою.

И не погаснет в сумрачной ночи
Огонь, хранимый столькими сердцами.
Из каждой искры пушкинской свечи
В людских умах крылато вспыхнет пламя.

И если вдруг из пушкинских начал,
Из строк в глаза прольется море света,
То знайте, так всегда горит свеча —
Частица вечного огня души поэта!
О.Лебедушкина


Худ. А.Траугот, В.Траугот

Все беззащитнее душа
В тисках расчетливого мира,
Что сотворил себе кумира
Из темной власти барыша.

И все дороже, все слышней
В его бездушности преступной
Огромный мир души твоей,
Твой гордый голос неподкупный.

Звучи, божественный глагол,
В своем величье непреложный,
Сквозь океан ревущих волн
Всемирной пошлости безбожной…

Ты светлым именем своим
Восславил имя человечье,
И мир идет тебе навстречу,
Духовной жаждою томим.
А.Передреев



«Я числюсь по России»
(А.С. Пушкин)

Да, он сумел ответить просто,
Поэт недюжинного роста.
— Где числитесь? – его спросили,
Пытаясь выразить укор.
Ответил: — Числюсь по России.
И числится так до сих пор.

Так просто: «Числюсь по России»
По облакам ее, по сини, —
Та синь слепит со всех сторон.
Ее колдобинам, ухабам,
И мужикам ее и бабам,
С глазами странниц и мадонн.

Самодержавной и державной,
Разгульной и непробивной.
Поэт – всесильный и бесправный,
И навсегда – невыездной.

…А там, над Соротью туманной
Все так же слышно: «Анна, Анна»
И в липах вздох со всех сторон,
В узорном небе завитушка —
Знакомый росчерк: «Пушкин, Пушкин»!
Ах, Пушкин? Ну конечно он!

О, если бы меня спросили
Мне горло бы обжег вопрос,
И все же – «Числюсь по России»!
Сказала б, продохнув от слез.

По ней, такой самодержавной,
И разудалой, и хмельной,
Где жил великий и бесправный
Поэт, такой невыездной.

Здесь не дожди летят косые,
А стрелы льют из серебра…
И все же: числюсь по России,
С припиской: «Савкина Гора».
Н.Лаврецова


Худ. А.А. Горбов

Убит. Убит. Подумать! Пушкин…
Не может быть! Все может быть…
«Ах, Яковлев, – писал Матюшкин, —
Как мог ты это допустить!

Ах, Яковлев, как ты позволил,
Куда глядел ты! Видит бог,
Как мир наш тесный обездолел.
Ах, Яковлев…»
. А что он мог?

Что мог балтийский ветер ярый,
О юности поющий снег?
Что мог его учитель старый,
Прекраснодушный человек?

Иль некто, видевший воочью
Жену его в ином кругу,
Когда он сам тишайшей ночью
Смял губы: больше не могу.

На Черной речке белый снег.
Такой же белый, как в Тригорском.
Играл на печке – ну и смех —
Котенок няниным наперстком.

Детей укладывают спать.
Отцу готовят на ночь свечи.
Как хорошо на снег ступать
В Михайловском в такой же вечер.

На Черной речке белый снег.
И вот – хоть на иные реки
Давно замыслил он побег —
Шаги отмерены навеки.

Меж императорским дворцом
И императорской конюшней,
Не в том, с бесхитростным крыльцом
Дому, что многих простодушней,

А в строгом, каменном, большом
Наемном здании чужом
Лежал он, просветлев лицом,
Еще сильней и непослушней,
Меж императорским дворцом
И императорской конюшней.
В.Соколов


Худ. Д.А. Цукан

Из чьей руки свинец смертельный
Поэту сердце растерзал?
Кто сей божественный фиал
Разрушил, как сосуд скудельный?

Будь прав или виновен он
Пред нашей правдою земною,
Навек он высшею рукою
В "цареубийцы" заклеймен.

Но ты, в безвременную тьму
Вдруг поглощенная со света,
Мир, мир тебе, о тень поэта,
Мир светлый праху твоему!..

Назло людскому суесловью
Велик и свят был жребий твой!..
Ты был богов орган живой,
Но с кровью в жилах... знойной кровью.

И сею кровью благородной
Ты жажду чести утолил –
И осененный опочил
Хоругвью горести народной.

Вражду твою пусть тот рассудит,
Кто слышит пролитую кровь...
Тебя ж, как первую любовь,
России сердце не забудет!..
Ф.И. Тютчев


Худ. И.Н. Воробьева

"Тебя ж, как первую любовь,
России сердце не забудет!"

Ф.И. Тютчев

Имён и отчеств много-много…
Но два из них живут в веках -
И к ним не заросла дорога
Ни на Земле, ни в Небесах.

Внимаем: Александр Сергеевич,
И сразу - Пушкин! - языком,
И в сердце радостью повеет,
И просветлеем мы лицом.

Простой, обычный - по сложенью,
Но бог - и сердцем, и умом:
В венце святого вдохновенья
Он входит в каждый русский дом.

Как слово «мама», это имя
Рождает тёплых чувств волну:
Младенец русский входит с ними
В Добра волшебную страну.

Букет прекрасных откровений,
Фантазий чувственных искру
Подарит в детстве Добрый Гений
На всю дальнейшую судьбу.
А.Беличенко


Гравюра по рисунку худ В.Шпака

Нет! Силы не измерить звёздной
Во всём, что он поведал нам
Стихами, письмами и прозой
В дар прибывающим векам.

Его, приверженца свободы,
Кумира, гордости земли,
С почтеньем искренним народы
В скульптурный образ возвели.

Пути поэта, вдохновенье
Сердцам потомков не забыть.
Жить будут Пушкина творенья,
Великий образ будет жить!
А.Зайцева


Литография И.А. Клюквина с оригинала П.Ф. Соколова

Друзья! вам сердце оставляю
И память прошлых красных дней,
Окованных счастливой ленью
На ложе маков и лилей;

Мои стихи дарю забвенью,
Последний вздох, о други, ей!..
На тихой праздник погребенья
Я вас обязан пригласить;

Веселость, друг уединенья,
Билеты будет разносить .....
Стекитесь резвою толпою,
Главы в венках, рука с рукою,

И пусть на гробе, где певец
Исчезнет в рощах Геликона,
Напишет беглый ваш резец:
«Здесь дремлет Юноша-Мудрец,
Питомец Нег и Аполлона»
.
А.С. Пушкин, 1837.
Прикрепления: 4670667.jpg(12.9 Kb) · 2129003.jpg(17.2 Kb) · 4009741.jpg(16.8 Kb) · 3426548.jpg(13.8 Kb) · 5400093.jpg(15.8 Kb) · 3507308.jpg(13.6 Kb) · 2325035.jpg(11.1 Kb) · 2412842.jpg(16.4 Kb) · 3616659.jpg(13.2 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Среда, 19 Апр 2017, 20:44 | Сообщение # 41
Группа: Администраторы
Сообщений: 6051
Статус: Offline
К 80-летию со дня рождения Беллы Ахмадулиной

"Белла Ахмадулина — поэт гораздо более высокой личностной и стилистической чистоты, нежели большинство её сверкающих, либо непрозрачных современников..." (И.Бродский)


Кто знает - вечность или миг
мне предстоит бродить по свету.
За этот миг иль вечность эту
равно благодарю я мир.

Что б ни случилось, кляну,
а лишь благославляю легкость:
твоей печали мимолетность,
моей кончины тишину.


Вот девочки - им хочется любви.
Вот мальчики - им хочется в походы.
В апреле изменения погоды
объединяют всех людей с людьми.

О новый месяц, новый государь,
так ищешь ты к себе расположенья,
так ты бываешь щедр на одолженья,
к амнистиям склоняя календарь.

Да, выручишь ты реки из оков,
приблизишь ты любое отдаленье,
безумному даруешь просветленье
и исцелишь недуги стариков.

Лишь мне твоей пощады не дано.
Нет алчности просить тебя об этом.
Ты спрашиваешь - медлю я с ответом
и свет гашу, и в комнате темно.


Весной, весной, в ее начале,
я опечалившись жила.
Но там, во мгле моей печали,
о, как я счастлива была,

когда в моем дому любимом
и меж любимыми людьми
плыл в небеса опасным дымом
избыток боли и любви.

Кем приходились мы друг другу,
никто не знал, и всё равно -
нам, словно замкнутому кругу,
терпеть единство суждено.

И ты, прекрасная собака,
ты тоже здесь, твой долг высок
в том братстве, где собрат собрата
терзал и пестовал, как мог.

Но в этом трагедийном действе
былых и будущих утрат
свершался, словно сон о детстве,
спасающий меня антракт,

когда к обеду накрывали,
и жизнь моя была проста,
и Александры Николаевны
являлась странность и краса.

Когда я на нее глядела,
я думала: не зря, о, нет,
а для таинственного дела
мы рождены на белый свет.

Не бесполезны наши муки,
и выгоды не сосчитать
затем, что знают наши руки,
как холст и краски сочетать.

Не зря обед, прервавший беды,
готов и пахнет, и твердят
всё губы детские обеты
и яства детские едят.

Не зря средь праздника иль казни,
то огненны, то вдруг черны,
несчастны мы или прекрасны,
и к этому обречены.


Пришла и говорю: как нынешнему снегу
легко лететь с небес в угоду февралю,
так мне в угоду вам легко взойти на сцену.
Не верьте мне, когда я это говорю.

О, мне не привыкать, мне не впервой, не внове
взять в кожу, как ожог, вниманье ваших глаз.
Мой голос, словно снег, вам упадает в ноги,
и он умрет, как снег, и превратится в грязь.

Неможется! Нет сил! Я отвергаю участь
явиться на помост с больничной простыни.
Какой мороз во лбу! Какой в лопатках ужас!
О, кто-нибудь, приди и время растяни!

По грани роковой, по острию каната -
плясунья, так пляши, пока не сорвалась.
Я знаю, что умру, но я очнусь, как надо.
Так было всякий раз. Так будет в этот раз.

Исчерпана до дна пытливыми глазами,
на сведенье ушей я трачу жизнь свою.
Но тот, кто мной любим, всегда спокоен в зале.
Себя не сохраню, его не посрамлю.

Когда же я очнусь от суетного риска
неведомо зачем сводить себя на нет,
но скажет кто-нибудь: она была артистка,
и скажет кто-нибудь: она была поэт.

Измучена гортань кровотеченьем речи,
но весел мой прыжок из темноты кулис.
В одно лицо людей, всё явственней и резче,
сливаются черты прекрасных ваших лиц.

Я обращу в поклон нерасторопность жеста.
Нисколько мне не жаль ни слов, ни мук моих.
Достанет ли их вам для малого блаженства?
Не навсегда прошу - но лишь на миг, на миг.


Влечет меня старинный слог.
Есть обаянье в древней речи.
Она бывает наших слов
и современнее и резче.

Вскричать: "Полцарства за коня!" -
какая вспыльчивость и щедрость!
Но снизойдет и на меня
последнего задора тщетность.

Когда-нибудь очнусь во мгле,
навеки проиграв сраженье,
и вот придет на память мне
безумца древнего решенье.

О, что полцарства для меня!
Дитя, наученное веком,
возьму коня, отдам коня
за полмгновенья с человеком,

любимым мною. Бог с тобой,
о конь мой, конь мой,
конь ретивый.
Я безвозмездно повод твой
ослаблю - и табун родимый

нагонишь ты, нагонишь там,
в степи пустой и порыжелой.
А мне наскучил тарарам
этих побед и поражений.

Мне жаль коня! Мне жаль любви!
И на манер средневековый
ложится под ноги мои
лишь след, оставленный подковой.


Всех обожаний бедствие огромно.
И не совпасть, и связи не прервать.
Так навсегда, что даже у надгробья,—
потупившись, не смея быть при Вас,—
изъявленную внятно, но не грозно
надземную приемлю неприязнь.

При веяньях залива, при закате
стою, как нищий, согнанный с крыльца.
Но это лишь усмешка, не проклятье.
Крест благородней, чем чугун креста.
Ирония — избранников занятье.
Туманна окончательность конца.
12 мая 1985, Комарово


Глубокий нежный сад, впадающий в Оку,
стекающий с горы лавиной многоцветья.
Начнёмте же игру, любезный друг, ау!
Останемся в саду минувшего столетья.

Ау, любезный друг, вот правила игры:
не спрашивать зачем и поманить рукою
в глубокий нежный сад, стекающий с горы,
упущенный горой, воспринятый Окою.

Попробуем следить за поведеньем двух
кисейных рукавов, за блеском медальона,
сокрывшего в себе... ау, любезный друг!..
сокрывшего, и пусть, с нас и того довольно.

Заботясь лишь о том, что стол накрыт в саду,
забыть грядущий век для сущего событья.
Ау, любезный друг! Идёте ли?- Иду.-
Идите! Стол в саду накрыт для чаепитья.

А это что за гость?- Да это юный внук
Арсеньевой.- Какой?- Столыпиной.- Ну, что же,
храни его Господь. Ау, любезный друг!
Далекий свет иль звук - чирк холодом по коже.

Ау, любезный друг! Предчувствие беды
преувеличит смысл свечи, обмолвки, жеста.
И, как ни отступай в столетья и сады,
душа не сыщет в них забвенья и блаженства.


Что сделалось? Зачем я не могу,
уж целый год не знаю, не умею
слагать стихи и только немоту
тяжелую в моих губах имею?

Вы скажете - но вот уже строфа,
четыре строчки в ней, она готова.
Я не о том. Во мне уже стара
привычка ставить слово после слова.

Порядок этот ведает рука.
Я не о том. Как это прежде было?
Когда происходило - не строка -
другое что-то. Только что?- забыла.

Да, то, другое, разве знало страх,
когда шалило голосом так смело,
само, как смех, смеялось на устах
и плакало, как плач, если хотело?


Из глубины моих невзгод
молюсь о милом человеке.
Пусть будет счастлив в этот год,
и в следующий, и вовеки.

Я, не сумевшая постичь
простого таинства удачи,
беду к нему не допустить
стараюсь так или иначе.

И не на радость же себе,
загородив его плечами,
ему и всей его семье
желаю миновать печали.

Пусть будет счастлив и богат.
Под бременем наград высоких
пусть подымает свой бокал
во здравие гостей веселых,

не ведая, как наугад
я билась головою оземь,
молясь о нем — средь неудач,
мне отведенных в эту осень.


Какая участь нас постигла,
как повезло нам в этот час,
когда бегущая пластинка
одна лишь разделяла нас!

Сначала тоненько шипела,
как уж, изъятый из камней,
но очертания Шопена
приобретала все слышней.

И тоненькая, как мензурка
внутри с водицей голубой,
стояла девочка-мазурка,
покачивая головой.

Как эта с бедными плечами,
по-польски личиком бела,
разведала мои печали
и на себя их приняла?

Она протягивала руки
и исчезала вдалеке,
сосредоточив эти звуки
в иглой расчерченном кружке.

Не плачьте вы о ней… она жива...
В стихах советских, тех времён прошедших...
Писала их ранимая душа...
Где древний "нежный вкус родимой речи"
***
Не плачьте вы о ней, она жива...
В словах, стихах, к друзьям своим ушедшим,
Прощая всех, поцеловав в уста,
Богиней для мужчин, с картин сошедшей...

Обрывки фраз, порою на салфетках,
Стихи из чистых, и правдивых слов...
Чуть томный взгляд, меж пальцев сигаретка.
И под ногами след Пегасовых подков...
Н.Геут
Прикрепления: 6921385.jpg(10.9 Kb) · 5430122.jpg(13.4 Kb) · 7381422.jpg(10.3 Kb) · 7252629.jpg(14.6 Kb) · 6739729.jpg(11.3 Kb) · 5671679.jpg(13.0 Kb) · 0086994.jpg(6.7 Kb) · 1357214.jpg(13.6 Kb) · 4993632.jpg(8.1 Kb) · 8197964.jpg(7.7 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Понедельник, 05 Июн 2017, 08:47 | Сообщение # 42
Группа: Администраторы
Сообщений: 6051
Статус: Offline
К 200-летию первого приезда А.С. Пушкина в Михайловское

Пушкину в день рождения 


В который раз, уже который год
Нас собирает вместе имя это.
Отбросив ежедневный груз забот,
Мы посещаем Пушкина планету.

Сметает время даты, имена,
Зачёркивает памятные лица,
Но строф его простая новизна
Для поколений – новая страница.

Нас в царство грёз уводит дивный слог,
И реализм сюжетов душу стелет.
Его талант великий сделать смог
То, что никто в столетьях не сумеет.

Сегодня мы с других высот глядим,
Но как бы ни был этот мир прославлен,
Ни с кем великий гений несравним.
Он навсегда на пьедестал поставлен.
Л.Гусельникова


А было это в день приезда.
С ней говорил какой-то князь.
"О боже! Как она прелестна!"
Подумал Пушкин, наклонясь.

Она ничуть не оробела.
А он нахлынувший восторг
Переводил в слова несмело.
И вдруг нахмурился. И смолк.

Она, не подавая вида,
К нему рванулась всей душой,
Как будто впрямь была повинна
В его задумчивости той. –

Что сочиняете вы ныне?
Чем, Пушкин, поразите нас?

А он – как пилигрим в пустыне –
Шел к роднику далеких глаз.

Ему хотелось ей в ладони
Уткнуться. И смирить свой пыл. –
Что сочиняю? Я... не помню.
Увидел вас –
И все забыл
.

Она взглянула тихо, строго.
И грустный шепот, словно крик: –
Зачем вы так?
Ну, ради Бога!
Не омрачайте этот миг...


Ничто любви не предвещало.
Полуулыбка. Полувзгляд.
Но мы-то знаем –
Здесь начало Тех строк,
Что нас потом пленят.

И он смотрел завороженно
Вслед уходившей красоте.
А чьи-то дочери и жены
Кружились в гулкой пустоте.
А.Дементьев


худ. М.Павлов

К чему изобретать национальный гений?
Ведь Пушкин есть у нас: в нем сбылся русский дух.
Но образ родины он вывел не из двух
Нужд или принципов и не из трех суждений;
Не из пяти берез, одетых в майский пух,
И не из тысячи гремучих заверений;
Весь мир – весь белый свет! – в кольцо его творений
Вместился целиком. И высказался вслух.

…Избушка и… Вольтер, казак и… нереида.
Лишь легкой створкой здесь разделены для вида;
Кого-чего тут нет!.. Свирель из тростника
И вьюг полнощных рев; средневековый патер;
Золотокудрый Феб, коллежский регистратор,
Экспромт из Бомарше и – песня ямщика!
Новелла Матвеева


худ. Эльвира Петрова

На столе пирог и кружка.
За окном метель метет.
Тихо русская старушка
Песню Пушкину поет.

Сколько раз уж песню эту
Довелось ему слыхать!
Почему ж лица поэта
За ладонью не видать?

Почему глаза он прячет:
Или очи режет свет?
Почему, как мальчик, плачет,
Песню слушая, поэт?

На опущенных ресницах
Слезы видно почему?
Жаль синицы? Жаль девицы?
Или жаль себя ему?
Нет, иная это жалость.

И совсем не оттого
Плачет он, и сердце сжалось,
Как от боли, у него.
Жаль напевов этих милых,
С детства близких и родных.

Жаль, что больше он не в силах
Слышать их и верить в них.
Песни жаль!..
И он рукою
Слезы прячет, как дитя. …
Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя.
И.Уткин


худ. Дм.Бучкин

Когда от шума городского
Совсем покоя нет душе,
Полночи поездом до Пскова,
И вы в Михайловском уже.

Там мудрый дуб уединённый
Шумит листвою столько лет.
Там, вдохновленный и влюблённый,
Творил божественный поэт.

В аллее Керн закружит ветер
Балет оранжевой листвы,
И в девятнадцатом столетье
Уже с поэтом рядом вы.

Но не спугните, бога ради,
Летучей музы лёгкий след!
Вот на полях его тетради
Головки чьей-то силуэт.

Слова выводит быстрый почерк,
За мыслями спешит рука,
И волшебство бесценных строчек
Жить остаётся на века.

А где-то слёзы льёт в подушку
Та, с кем вчера он нежен был,
И шепчет, плача: –
Саша! Пушкин! А он её уже забыл.

Уже другой кудрявый гений
Спешит дарить сердечный пыл,
Их след в порывах вдохновенья —
И лёгкий вздох: –
Я вас любил…

Любил, спешил, шумел, смеялся,
Сверхчеловек и сверхпоэт,
И здесь, в Михайловском, остался
Прелестный отзвук прежних лет.

При чём же бешеные скорости,
При чём интриги, деньги, власть?
Звучат стихи над спящей Соротью
И не дают душе пропасть.

Я помню чудное мгновенье!
Передо мной явились вы!
Но… надо в поезд, к сожаленью, —
Всего полночи до Москвы.
Л.Рубальская


В.М.Звонцов. "Михайловское. Кабинет Пушкина"

Еще нетронут он строкой —
«Приют, сияньем муз одетый...»,
Еще над Соротью-рекой
Пустуют майские рассветы.

«Цветущий луг» и «темный дол»,
И Пушкин сам — пока моложе!
Одесса, море, говор волн
Его волнуют и тревожат.

Но — час прощания, тоска...
И путь к далекому уезду.
Михайловское — до цветка —
К его готовилось приезду.

«Изгнанья темный уголок»
А сколько в нем таилось света!
Окно, светильник, камелек,
И — целый мир в судьбе поэта!
Вл.Половников


худ. С.Фролов

Здесь воздух чист,
небесно чист.
И вечер звезды зажигает.
Бесшумно одинокий лист
На волны Сороти слетает.

Прозрачный свет,
волшебный свет,
Что ночью белою мерцает...
И где-то под луной поэт
Над светлой Соротью мечтает.

Река затихла, лес затих,
Спугнуть боится вдохновенье...
И музыкой ложится стих.
В веках останется «мгновенье»
Н.Ульянова


Н.В. Кузьмин. "Пушкин в Тригорском"

Не спи, Париж, сияй огнями
Своих дворцов и площадей,
А мне Тригорского холмами
Прости, Париж, бродить милей!

Здесь нет неонов многоцветья,
Толпы, гуляющей в ряды,
Зато славянского бессмертья
Повсюду видятся следы.

Вот два холма и два погоста.
Ах, как же свищут соловьи!
Жить, умереть в России просто —
Как Храм поставить на крови.

Здесь был когда-то дивный город.
Средь кузниц, торжищ и церквей,
Кипела жизнь, и ухал молот,
И плыли стаи лебедей.

Уж нет его, но звезды неба
Все так же светятся во мгле,
И запахи вина и хлеба
Все те же на родной земле.

Не спи, Париж, красивый город,
Твое величье с детства чту,
Но жив во мне славянский норов —
Тригорским ночью я иду!
В.Окунев


худ.В.Лысюк

Чернела ветка в сумрачном окне,
А на дворе вовсю кипело лето.
И в ветке той угадывалась мне
Тень рокового пистолета.

Взволнованный игрой ночных небес
Я отодвинул ветку ту, поверьте.
А если это целился Дантес —
Уже не в Пушкина, в само его бессмертье.
А.Бениаминов


Ель умирала от болезней,
И от глубоких ран войны,
Она не чувствовала лезвий
Надрывно плачущей пилы.

Плыла, подрагивая, в небыль...
Но вдруг ее пронзила боль.
И покатилось быстро небо,
И вверх ушел сосновый бор.

Печально замер мир зеленый,
На век беднее становясь...
Она упала на газоны,
И от корней оторвалась.

Скончалась тихо в сочных травах,
В последний миг увидев свой,
Как ветку юноша курчавый
Погладил ласковой рукой.

Виктор Никифоров - краевед, историк, экскурсовод, научный сотрудник Пушкинского Государственно- го заповедника, каждым мигом судьбы связанный с Пушкиногорьем, ставший его душой.
Прикрепления: 6104797.jpg(6.0 Kb) · 5992676.jpg(9.5 Kb) · 7461648.jpg(8.3 Kb) · 7182584.jpg(7.9 Kb) · 5170726.jpg(10.2 Kb) · 0562392.jpg(9.3 Kb) · 8555123.jpg(7.4 Kb) · 9235328.jpg(8.9 Kb) · 2948975.jpg(7.3 Kb) · 9584637.jpg(9.2 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Суббота, 12 Авг 2017, 14:11 | Сообщение # 43
Группа: Администраторы
Сообщений: 6051
Статус: Offline

худ. Ильяс Айдаров

О Володе Высоцком я песню придумать решил:
Вот еще одному не вернуться назад из похода.
Говорят, что грешил, что не к сроку свечу затушил…
Как умел, так и жил, а безгрешных не знает природа.

Расстаемся совсем ненадолго, на миг, а потом
Отправляться и нам по следам по его по горячим.
Пусть кружит над Москвою охрипший его баритон,
Ну, а мы вместе с ним посмеемся и вместе поплачем.

О Володе Высоцком я песню придумать хотел,
Но дрожала рука, и мотив со стихом не сходился.
Белый аист московский на белое небо взлетел,
Черный аист московский на черную землю спустился.
Б.Окуджава


худ. Ильяс Бичурин

Погиб поэт. Так умирает Гамлет,
Опробованный ядом и клинком.
Погиб поэт, а мы вот живы, — нам ли
Осмеивать его обиняком?

Его словами мелкими не троньте, —
Что ваши сплетни суетные все!
Судьба поэта — умирать на фронте,
Вздыхая о нейтральной полосе.

Где нынче вы, его единоверцы,
Любимые и верные друзья?
Погиб поэт, не выдержало сердце, —
Ему и было выдержать нельзя.

Толкуют громко плуты и невежды
Над лопнувшей гитарною струной.
Погиб поэт, и нет уже надежды,
Что это просто слух очередной.

Теперь от популярности дурацкой
Ушёл он за иные рубежи:
Тревожным сном он спит в могиле братской,
Где русская поэзия лежит.

Своей былинной не растратив силы,
Умолк певец, набравши в рот воды,
И голос потерявшая Россия
Не замечает собственной беды.

А на дворе — осенние капели,
И наших судеб тлеющая нить.
Но сколько песен все бы мы ни пели,
Его нам одного — не заменить.
А.Городницкий


худ. Ильяс Бичурин

В.Высоцкому – самому высокому из нас...

Хоть об камень башкой,
Хоть кричи – не кричи,
Я услышал такое в июльской ночи,
Что в больничном загоне,
Не допев лучший стих,
После долгих агоний
Высоцкий затих.
Смолкли хриплые трели,
Хоть кричи – не кричи.
Что же мы просмотрели,
И друзья, и врачи?
Я бреду, как в тумане.
Вместо компаса – злость.
Отчего, россияне,
Так у нас повелось?
Только явится парень
Неуемной души –
И сгорит, как Гагарин,
И замрет, как Шукшин,
Как Есенин, повиснет,
Как Вампилов, нырнет,
Словно кто, поразмыслив,
Стреляет их влет.
До свидания, тезка,
Я пропитан тобой,
Твоей рифмою хлесткой
И хлесткой судьбой.

Что там я – миллионы,
А точнее, народ
Твои песни-знамена
По жизни несет.
Ты и совесть, и смелость,
И горячность, и злость.
Чтоб и там тебе пелось,
И, конечно, пилось.
В звоне струн, в звоне клавиш
Ты навеки речист.
До свиданья, товарищ
Народный артист.
Погиб поэт – невольник чести.
В который раз такой конец.
Как будто было неизвестно –
Талант в России не жилец.
Да, был такой талант высокий!
Так оцени, двадцатый век,
Каким он был, твой сын Высоцкий:
Поэт, артист и человек.
Вл.Солоухин


Спасибо друг, что посетил
Последний мой приют.
Постой один среди могил,
Почувствуй бег минут.

Ты помнишь, как я петь любил,
Как распирало грудь,
Теперь ни голоса, ни сил,
Чтоб губы разомкнуть.

И воскресают, словно сон,
Былые времена,
И в хриплый мой магнитофон
Влюбляется страна.

Я пел, и грезил, и творил –
Я многое успел,
Какую женщину любил!
Каких друзей имел!

Прощай, Таганка и кино!
Прощай, зеленый мир!
В могиле страшно и темно,
Вода течет из дыр.

Спасибо, друг, что посетил
Приют печальный мой.
Мы здесь все узники могил,
А ты - один живой.

За все, чем дышишь и живешь
Зубами, брат, держись,
Когда умрешь, тогда поймешь,
Какая штука - жизнь…

Прощай! Себя я пережил
В кассете "Маяка".
А песни, что для вас сложил,
Переживут века!
Вл.Высоцкий 23.07. 1980. (ПОСЛЕДНЕЕ СТИХОТВОРЕНИЕ)


Иллюстрация к книге Т.Ивановой "Лермонтов на Кавказе"

Не в силах бабушка помочь,
Царь недоволен, власти правы.
И едет он в метель и ночь
За петербургские заставы.

Еще стучит ему в виски
Гусарский пунш. Шальной мазуркой
Мелькают версты, ямщики
И степь, разостланная буркой...

«Поручик, это вам не бал.
Извольте в цепь с четвертой ротой!»

И поперхнулся генерал
Глотком наливки и остротой.

От блюдца с косточками слив,
От карт в чаду мутно-зеленом
Он встал, презрительно-учтив,
И застегнул сюртук с поклоном.

Покуда злоба весела
И кружит голову похмелье,
Скорей винтовку из чехла —
Ударить в гулкое ущелье!

Поет свинец. В горах туман.
Но карту бить вошло в привычку,
Как поутру под барабан
Вставать в ряды на перекличку.

Душа, как олово, мутна,
Из Петербурга — ни полслова,
И Варенька Лопухина
Выходит замуж за другого.

Кто знал «погибельный Кавказ»
(А эта песня не для труса!),
Тот не отводит жадных глаз
Со льдов двугорбого Эльбруса.

Как колокольчик под дугой,
И день и ночь в тоске тревожной,
Он только путник почтовой
По офицерской подорожной.

Но дышит жар заветных строк
Все той же волей неуклонной,
И каждый стих его — клинок,
Огнем свободы закаленный.

И не во вражеский завал,
Не в горцев нищие селенья,—
Он стих как пулю бы вогнал
В тех, кто на страже угнетенья!

И не простит он ничего
Холопам власти, черни светской,
За то, что вольный стих его
Отравлен воздухом мертвецкой.

Нет! Будет мстить он, в палачей
Страны своей перчатку кинув,
Пока не поднял — и скорей!—
Стволов какой-нибудь Мартынов.
Вс.Рождественский


худ. А.Барнабов

Огоньки Пятиго́рска.
Годы, как облака́.
Сколько в жизни их? Горстка?
Или всё же — века́?

Ах, как все надоели!
Он подтянут и строг.
До последней дуэли
Ещё несколько строк.

Он коварен, как Демон,
И печален, как Бог,
Меж землёю и небом
Не вмещается вздох.

Ветку ветер колышет,
Пусто, гулко в груди.
Он садится и пишет.
Смерть уже позади.
Н.Зиновьев


худ. А.П.Могилевский

В Железноводск пришла весна,
Скорей похожая на осень.
Я все дела свои забросил.
И нас дорога понесла.

Висели тучи низко-низко.
Ручей под шинами пропел.
Фонарь, как вялая редиска,
В тумане медленном алел.

На повороте у дороги
Стоял обычный старый дом.
И сердце замерло в тревоге,
Как будто жил я в доме том.

Звенели женщины посудой.
Кому-то было недосуг.

...В то утро Лермонтов отсюда
Верхом помчался на Машук.
А.Дементьев


В гуденье пчел, в цветенье вишен,
От светских радостей вдали,
Болезненный, неловкий Миша
Писал стихи, искал любви;

Друзей и дев насмешки слыша,
Он чувства вытравил свои,
И уходил всё выше, выше
От пошлой косности земли.

Душа – больна, талант – велик,
А злой, язвительный язык
Любовь и дружбу отметает…
Он, вероятно, и сейчас,
В усмешке горькой щуря глаз,
Над миром демоном летает…
С.Дон


худ. П.Борисов

Когда в его воображении
Мелькали страсти роковые.
То Бородинское сражение,
То горцев образы лихие.
В его истерзанной душе,
Такие страсти бушевали.
Иные даже за сто лет,
Таких страстей не узнавали.
Создать, прожить чужую жизнь
С героем своего творения,
Когда душа несётся ввысь,
От творческого вдохновения.
Он видел Терек и Дарьял,
И волны Каспия седого.
Грузинки юной гибкий стан
И дагестанца удалого.
Арбенина ревнивый взгляд,
Браслет, сжимающий рукой.
Дворянский, шумный маскарад
И, как повеса молодой,
Забавы ради, за вдовой,
Влачится томно, ради скуки.
Прелестницам целуя руки.
Как много образов в душе,
Его печальной возникало.
Когда бы пуля не прервала,
Ещё написано немало,
Поэтом было бы не раз.
Но рок свершился.
Страшный час настал.
Когда-то он же написал,
Другому посвятил поэту,
Про памятник поведал свету.
Прославив Пушкина строками,
Навечно он остался с нами.
О.Воронцова


В тенистом парке у обрыва,
Ветрам открытый он стоит.
Застывшим взглядом горделиво
На море синие глядит.

Там парус реет одинокий,
И чайка вьётся над волной.
В стране манящей и далёкой,
Он так и не нашёл покой.

И горца песня не допета,
И не досказаны слова,
И не домчалась в храм карета,
Плывут лишь в небе облака.

Гонимые семью ветрами,
Плывут свободными они.
Привет несут его Тамани
С далёкой северной земли.

В тенистом парке у обрыва,
Навечно Лермонтов стоит.
Застывшим взглядом горделиво
На море синие глядит.
Т.Клунова
Прикрепления: 4539146.jpg(8.8 Kb) · 5912167.jpg(7.3 Kb) · 3981524.jpg(6.9 Kb) · 0117730.jpg(9.2 Kb) · 1863245.jpg(8.3 Kb) · 1117796.jpg(7.4 Kb) · 7601684.jpg(10.9 Kb) · 3372458.jpg(9.1 Kb) · 0370227.jpg(5.2 Kb) · 4383764.jpg(10.3 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Вторник, 19 Сен 2017, 12:59 | Сообщение # 44
Группа: Администраторы
Сообщений: 6051
Статус: Offline
СЕРГЕЙ БЕХТЕЕВ
(1879-1954)


Русский поэт и драматург, белогвардейский офицер, эмигрант первой волны Сергей Сергеевич Бехтеев родился в Орловской губернии 20 (7) апреля 1879 года. Из старинного дворянского рода. Его гражданская лирика посвящена идеалам монархизма. Был лично знаком с семьей Николая II. Отец, Сергей Сергеевич (старший), был предводителем елецкого дворянства, тайным советником и членом Государственного Совета. Три родные сестры Бехтеева состояли фрейлинами Царского двора.


В 1903 году поэт Бехтеев окончил Александровский лицей, где в свое время учился А.С. Пушкин. По окончании лицея он издает сборник стихов, посвященных императрице Александре Федоровне. В том же году поступает служить в подшефный императрице Кавалергардский полк, получает чин офицера. С началом Первой мировой войны служит в действующей армии, получает ранение в голову и попадает в лазарет, где его посещает императрица с великими княжнами. После излечения возвращается на фронт, где его снова ранили - в грудь, опять попадает в госпиталь и получает отпуск. Затем вновь в действующей армии на Кавказе.

В октябре 1917 года на пепелище собственного дома в Липовке пишет ряд патриотических стихов. Бехтеев решает, что его долг - послужить «гибнущей отчизне», и уезжает в Добровольческую армию. Публикуется в ряде военных газет. В ноябре 1920 года покидает Крым и прибывает в город Нови-Сад в Сербии, где выпускает ряд сборников стихов, редактирует газеты «Русское Знамя», «Вера и Верность» и «Русский Стяг».

Выступает под псевдонимами: Сергей Терпигорев, «Летописец», «Верноподданный». В 1923 году в Мюнхене издается первый выпуск стихов «Песни русской скорби и слез». В 1925 году выходит его роман в стихах «Два письма», в котором Сергей Сергеевич пишет о реальных причинах поражения Добровольческой армии.

Со стихотворением «Молитва», была связана удивительная мистическая история. Дело в том, что во время расследования Комиссией Н.А. Соколова преступления в Екатеринбурге автограф «Молитвы», сделанный рукой Великой Княжны Ольги, был обнаружен в книге, подаренной ей матерью – Императрицей Александрой Федоровной (на книге сохранилась надпись: «В. К. Ольге. 1917. Мама. Тобольск»). По этой причине долгое время авторство «Молитвы» приписывалось царевне Ольге и в советское время «Молитва» даже публиковалась под ее именем. Эта история и впрямь выглядела очень правдоподобно: царевны при их кротости перед своей гибелью действительно могли молить Господа о прощении их мучителей.

Владыка міра, Бог вселенной!
Благослови молитвой нас
И дай покой душе смиренной
В невыносимый, смертный час.

И у преддверия могилы
Вдохни в уста Твоих рабов
Нечеловеческие силы
Молиться кротко за врагов...


В 1927 году в Новом Футоге было написано стихотворение «Колчак». С конца 1929 г. по 1954-й живет в Ницце. В 1934 г. выходит сборник стихов «Царский гусляр». В 1945, 1950, 1951 и 1952 гг. - четыре сборника его стихов «Святая Русь». До 1946-го Сергей Сергеевич был ктитором храма «Державной Божией Матери». На его средства были устроены два иконостаса: Державной Божией Матери и преп. Серафима Саровского.

Основная тематика его произведений - трагедия России. Звучит в творчестве Бехтеева и мотив «закабаления России «пятой колонной». Многие стихи поэта положены на музыку и исполняются Ж.Бичевской.


Скончался поэт 4 мая 1954 года в Ницце. Похоронен на местном русском кладбище Кокад. Надпись на могильной плите гласит: «Корнет, лицеист Императорского Александровского Лицея 59 курса, царский поэт и офицер Белой армии».

Ты не думай, все запишется.
Не простится. Ты не жди.
Все неслышное услышится.
Пряча тайное, колышется
Сердце-ладанка в груди.

Умирают дни, и кажется:
Прожитой не встанет прах.
Но Христу вся жизнь расскажется,
Сердце-ладанка развяжется
На святых Его руках.

Жизни наши будут взвешены.
Кто-то с чаши золотой
Будет брошен в пламень бешеный.
Ты ль, хмельная? Я ль, повешенный
Над Россией и тобой?

***
Среди скорбей, среди невзгод
Всегда я помню мой народ;
Не тот народ, что ближним мстит,
Громит, кощунствует, хулит,
Сквернит святыни, нагло лжет,
Льет кровь, насилует и жжет.
Но тот народ — святой народ,
Что крест безропотно несет,
В душе печаль свою таит,
Скорбит, страдает и молчит,
Народ, которого уста
Взывают к милости Христа
И шепчут с крестного пути:
«Помилуй, Господи, прости!..»

http://litgazeta.dompisatel.ru/archives/747


Была Державная Россия,
Была великая страна
С народом мощным, как стихия,
Непобедимым, как волна.

Но, под напором черни дикой,
Пред ложным призраком "свобод"
Не стало Родины великой
Распался скованный народ.

В клочки разорвана порфира,
Растоптан царственный венец,
И смотрят все державы мира,
О, Русь, на жалкий твой конец!

Когда-то властная Царица,
Гроза и страх своих врагов,
Теперь ты жалкая блудница,
Раба, прислужница рабов!

В убогом рубище, нагая,
Моля о хлебе пред толпой,
Стоишь ты, наша Мать родная,
В углу с протянутой рукой.

Да будут прокляты потомством
Сыны, дерзнувшие предать
С таким преступным вероломством
Свою беспомощную Мать!

***
В глазах раскинулся широко
Простор безбрежного пути,
И шепчем мы с тоской глубокой:
«Отчизна милая, — прости!»

***
Не унывай, не падай духом:
Господь рассеет царство тьмы,
И вновь прилежным, чутким слухом
Наш русский гимн услышим мы.

И снова наш Отец Державный
На прародительский Свой трон
Взойдет, как встарь, Самодержавный,
Сынов сзывая на поклон.

И в жалком рубище, нагая,
К стопам великого Царя
Падет в слезах страна родная,
Стыдом раскаянья горя!

И скажет Царь, в уста лобзая
Свою предательницу-дочь:
"Я все простил тебе, родная,
И Сам пришел тебе помочь.

Не плачь, забудь былые ковы;
С тобой я буду до конца
Неси твой крест, твои оковы
И скорбь тернового венца!"

***
В годины кровавых смут и невзгод
Я верю в Россию! - я верю в народ!
Я верю в грядущее радостных дней
Величья и славы отчизны моей!

Я верю, что годы страданий пройдут,
Что люди свое окаянство поймут,
И буйную злобу и ненависть вновь
Заменит взаимная наша любовь.

Я верю, что в блеске воскресных лучей
Заблещут кресты златоглавых церквей.
И звон колокольный, как Божьи уста,
Вновь будет сзывать нас в обитель Христа.

Я верю - из крови, из слез и огня,
Мы встанем, былое безумье кляня,
И Русью Святой будет править, как встарь,
Помазанник Божий - исконный наш Царь.

***
Наше Царство теперь
Не от мира сего.
У нас отнято все,
У нас нет ничего.

Нет ни пяди земли,
Нет роскошных палат,
Нет богатств родовых,
Услаждавших наш взгляд.

Все повержено в прах,
Все затоптано в грязь,
И порвалась навек
С жизнью прошлого связь.

Разлетелись, как дым,
Идеалов мечты,
Нет стремлений былых,
Нет былой красоты.

По насмешке шальной
Беспощадной судьбы -
Мы невольники бед,
Лиходеев рабы.

И, в изгнаньи томясь,
Под жестоким крестом,
В край нездешний идем
Мы вослед за Христом.



https://www.youtube.com/watch?v=VEP7hjNwy6g
Прикрепления: 9527607.gif(7.5 Kb) · 4780842.jpg(7.6 Kb) · 0847337.jpg(8.8 Kb) · 3316326.jpg(7.8 Kb)
 

Валентина_КочероваДата: Среда, 04 Окт 2017, 20:46 | Сообщение # 45
Группа: Администраторы
Сообщений: 6051
Статус: Offline

худ. Марк Порунин

Здравствуй, дорогой Сергей Есенин!
Мы пришли, стихи твои любя,
Здесь поэты разных поколений -
Все, кто шёл приветствовать тебя!
...
Не уйти тебе в закат янтарный,
И твоим напевам не стихать;
Ты живёшь - и люди благодарны
Правде сердца твоего стиха!
Н.Тихонов


Да, это чудо из чудес-
Рязанское раздолье.
Кругом, куда не глянешь - лес,
Куда не глянешь - поле.

Не зря, наверное, не зря
Однажды в день осенний
Дала поэта здесь земля
С красивым именем: Есенин.
Р.Ковалев


Растеклась пелена осенняя,
распогодилась при луне.
Я возьму, перечту Есенина:
"Шаганэ моя... Шаганэ..."

Потеряются между строчками
и хандра моя и печаль.
Листья падают многоточием..
То ли жаль мне их...То ль не жаль...

Растворяется мгла осенняя,
новым чувством волнуя кровь.
Осень - это душа Есенина
и, конечно, его любовь.
С.Семенов


Не надо в осень пожитей весенних,
Без чуда так легко понять сейчас,
Что жив певец земли - Сергей Есенин,
Доступный сердцу каждого из нас.

Советуют равнины и нагорья
Любить, как он, и у судьбы просить
Не глубину есенинского горя,
А широту есенинской Руси.

Мы, как и он - Земли своей растенья
Её, родимой, впитывая кровь.
Россию любим, как любил Есенин
И это - неподдельная любовь.
В.Симонов


Скорей бы, скорей осенний
Уже начался листопад,
Великий Сергей Есенин,
Вернуть бы тебя назад...

Ты смог бы ещё поведать
Нам тайны сего бытия,
Раскрыть бы души секреты,
Тревожась, скорбя и любя...

Писал бы ты вновь о мире,
И Родину бы любил.
Стихи свои золотые
Ты снова бы нам дарил.

Ты был бы таким же грустным,
Но очень понятным нам.
Когда на душе мне пусто,
К твоим прибегаю стихам...

Спасибо, Поэт от Бога!
Нежный, грустный, осенний.
Ты очень открыл нам много,
Великий Сергей Есенин...
Н.Кравченко


худ. М.Лянглебен

Маленькие, бедные домишки...
Снегом белым белым все поля одеты...
Здесь когда-то жил парнишка,
Ставший лучшим на земле поэтом.

Здесь стихи он первые писал,
Здесь когда-то в первый раз влюбился,
И сюда вернуться он мечтал
В год, когда в Европе очутился.

Здесь, в сожженной ханами Рязани,
И пошла дорога под откос.
Этот мальчик с синими глазами
Себя в жертву Родине принес.

Здесь по тихим улочкам ходил
Медленной, нетвердою походкой...
Да, свою он молодость пропил,
Заливая грусть и горе водкой...

Но навеки улицы Рязани
Сохранили образ золотой
Хулигана с синими глазами
И с больной, израненной судьбой...
С.Пересветова


Любой березняк –
По Есенину звонница!
Никто уже так
Перед ней не помолится.

У нас деревень
Нынче тыщи разрушено.
И злато полей
По ветрам буйным пущено.

Увечье земли
Как от гнёта тиранского.
К чему мы пришли
Без уклона крестьянского?

Как храм, березняк
В честь Поэта возносится.
Никто уже так
На нож правды не бросится.
Т.Смертина


Полыхает зарницею запад
Горизонт весь багрянцем горит,
И душистой черемухи запах
Про Есенина мне говорит.

Про его бесшабашную юность,
Пылкость страсти и нежность души,
Про печаль, про любовь, и угрюмость
Под Рязанью. В деревне, в тиши.

Был поэт чисто-русской закваски,
Он, любил беззаветно свой край.
Его песни про Русь, – словно сказки
Про березовый, ситцевый рай…..

Не лукавил душой. Не чурался
С мужиками сидеть в кабаках.
Напивался частенько, ругался.
И мечтами парил в облаках.

Для него, как лекарство от стресса;
Верный друг Айседора Дункан,
Словно фея из венского леса
Танцевала французский канкан.

«Шаганэ» ему нежно и мило
Напевала восточный мотив,
А луна серебрилась уныло,
Осветив весь персидский залив.

Рок зловещий, в рулетку играя,
Смысл жизни, как ластиком стёр.
Довела черствость быта, до края.
Жизнь прожглась, как рябины костер.

Небо в звездах. С востока на запад,
Ночь, всю землю одела в вуаль.
И душистой черемухи запах,
Уплывает в безмолвную даль.

Спи поэт. Да, земля тебе пухом.
Время лечит унынье и грусть.
О тебе, возрожденная духом.
Будет помнить, Великая Русь!
Дачник
Прикрепления: 1381122.jpg(9.9 Kb) · 5751915.jpg(10.1 Kb) · 9331217.jpg(10.3 Kb) · 4931678.jpg(10.8 Kb) · 8837696.jpg(7.3 Kb) · 7213222.jpg(8.4 Kb) · 4876919.jpg(9.5 Kb) · 7955272.jpg(7.2 Kb)
 

Форум » Размышления » Поэтические строки » ПАМЯТИ РУССКИХ ПОЭТОВ...
  • Страница 3 из 5
  • «
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • »
Поиск: